Прошло несколько дней - может быть, шесть или семь. Конан не считал их; время текло мимо него, отмеряемое не восходами и закатами солнца, но ароматом арсайи и негромким шуршанием порошка в бронзовом сосуде. Драгоценное зелье убывало, но едва заметно - что, впрочем, не являлось поводом для излишнего оптимизма; разумеется, киммериец понимал, что на всю оставшуюся жизнь арсайи ему не хватит.
Слова Учителя не выходили у него из головы. \"Бог забрал твою душу, а затем вернул ее на время - для того, чтобы ты мог совершить подвиг искупления...\" - так сказал старец. Все было обозначено очень точно: бог и в самом деле похитил его человеческую сущность, поместив ее в маленькую флягу из позеленевшей бронзы. Теперь Конан был словно разделен напополам его могучее тело как и прежде требовало пищи и сна, нуждалось в отдыхе и движении, но разум, руководивший этой грудой мускулистой плоти и крепких костей, существовал отдельно от нее. Заключенный в бронзовый сосудик, он сжимался в ужасе перед грядущей судьбой, перед беспамятным и бессловесным существованием зверя, раба, покорного мановению хозяйской руки.
Эта ситуация казалась безвыходной. Смерть сама по себе не страшила Конана; он с радостью принял бы ее в бою, отправившись к великому Крому, Владыке Могильных Курганов, как то и положено всякому киммерийскому воину. Но сейчас перед ним пугающим призраком маячил совсем другой исход превращение в тупую и безмозглую скотину, не сознающую ни имени своего, ни позора. Это было бы нестерпимым! С другой стороны, он не собирался накладывать на себя руки, ибо подобное решение, такой уход из жизни означал явный проигрыш. Он жаждал действия, схватки, борьбы! Но с кем и где? Сие оставалось пока неведомым, и тут он мог полагаться лишь на Учителя. \"Бог забрал твою душу\", - сказал старец. Но потом добавил: \"Сохраняй спокойствие и не теряй надежды. Митра испытывает тебя!\" Что ж, он мог только рассчитывать, что это испытание завершится раньше, чем иссякнет запас чудодейственного вендийского порошка, возвращавший ему человеческую сущность...
Что касается наставника, то поведение его изумляло Конана. Казалось, внешне покорствуя богу, старец на самом деле принял его сторону - и это было удивительно и непостижимо. Он, Конан из Киммерии, стал клятвопреступником, однако Учитель не проклял его, не изгнал с позором, не бросил беспомощным и одиноким перед гневом Пресветлого! Наоборот, старец пытался помочь ему, подбодрить и направить, словно в споре с всесильным божеством последнее слово истины оставалось за преступившим обет человеком. Казалось, наставник знал о чем-то неведомом самому Конану, о том, что случится в грядущем и искупит все прошлые, настоящие и будущие грехи; он словно бы провидел некие деяния, величественные и благотворные, которые будут свершены его опальным учеником.
Подобные тонкие мотивы были недоступны разуму киммерийца; он лишь удивлялся, что Учитель не изливает на него чашу гнева. Правда, старик был мрачен и поначалу встретил его не слишком приветливо; зато потом... Сохраняй спокойствие и не теряй надежды! Поразмысли и приведи душу свою к миру! Конан понимал, что такие советы не даются людям, к чьей судьбе испытываешь полное безразличие.
Итак, он сохранял внешнее спокойствие и не терял надежды - ибо что еще ему оставалось? - но мира не было в его душе. Иногда ему вспоминались речи наставника о Великом Равновесии между добром и злом, что надлежит установить как во внешнем мире, так и в человеческом сердце, однако этот совет не находил у него отклика. Он весьма неотчетливо представлял, что в данном случае является злом, и что - добром, не говоря уж о попытках как-то уравновесить эти сущности. Пожалуй, злом являлось убийство солдата, молившего о пощаде, но можно ли было считать добром наложенную на него кару? И если нет, то каким добрым деянием предстояло ему искупить свершенное?.. Только Учитель знал об этом - или мог узнать; но пока он молчал.
Его угрюмая задумчивость росла изо дня в день - по мере того, как старец, проводивший ночное время в своем саду, возвращался утром и, в ответ на вопросительные взоры Конана, отрицательно покачивал головой. Митра не спешил выносить приговор - или Учитель не мог расслышать его слово? Вряд ли, думал Конан. По его мнению, у бога была достаточно крепкая глотка, чтобы глас его дошел туда, куда нужно.
Чтобы убить время и избавиться от тягостных мыслей, киммериец попробовал занять себя домашним хозяйством. Однако тут царила Рина, новая Ученица, и успевала она абсолютно все - и готовить похлебку, и печь лепешки, и заниматься с наставником. Через день-другой Конан обратил внимание, что пламя в очаге все еще разжигает сам Учитель - вероятно, Рина пока не овладела подобным искусством. Это удивило киммерийца, ибо он чувствовал, что девушка уже умеет накапливать Силу и использовать ее. Тело Рины было крепким, литым, движения - легкими и грациозными; она отличалась редкой неутомимостью и могла от восхода до заката трудиться на учебной арене, то надолго замирая в самых невообразимых позах, то танцующим стремительным шагом проскальзывая по дорожке из бревен или над ямой с пылающими углями. Этот последний фокус Конан уже не сумел бы повторить; Сила оставила его, и теперь плоть киммерийца была столь же беззащитна перед огнем, как и прежде.
Иногда они с Риной вели долгие беседы - ближе к вечеру, когда Учитель спускался в сад и сумерки начинали окутывать склон вулкана. Конан, погруженный в свои думы, не пытался выяснить, откуда девушка пришла в обитель старца и что она делала раньше; Рина же лишь однажды проговорилась, что жила у моря, в каком-то рыбачьем селении на берегах Вилайета. Она больше предпочитала спрашивать и слушать, чем говорить о себе, и постепенно Конан поведал ей свою историю. Вернее, одну из многих историй, которые он мог бы рассказать - ту, что второй раз привела его к Учителю.
Это были странные беседы. Они сидели на каменной скамье под дубом, касаясь друг друга плечами, и Конан, вдыхая чистый аромат девичьего тела, ронял слово или фразу; Рина отвечала, покачивая головкой в ореоле пушистых волос, потом спрашивала, наклонившись вперед и заглядывая киммерийцу в глаза. Ее интересовало все: где и когда он встречался с другими Учениками, как пересек пустыню, добираясь к наставнику, чему учился, что приобрел и как использовал приобретенное. О последнем Конан говорил мало и неохотно; лицо умирающего солдата, чернобородое, с оскаленными в смертной муке зубами, нередко преследовало его во сне мрачным напоминанием о свершенном.
Впрочем, Рина сама старалась избегать неприятных киммерийцу тем - не то в силу врожденного такта, не то чувствуя его настроение. Более же всего она любопытствовала насчет Маленького Брата. Не суровый Фарал, победитель стигийского колдуна, и не доблестный Рагар, усмиривший огненных демонов Кардала, пленяли ее воображение, а этот веселый невысокий бритунец, с которым Конан встретился на степной дороге много лет назад. Он не умел испускать молнии, не мог закутаться в непроницаемый плащ, сотканный из нитей Силы, не метал огненные копья, прожигающие камень и песок - и потому, быть может, казался Рине более близким, чем грозные бойцы вроде Серого Странника или Утеса. Снова и снова она выпытывала у Конана все подробности тех давних событий, тихонько посмеиваясь, когда он скупыми фразами повествовал о схватках с офирскими разбойниками, о славной битве на перевале, о звонких колокольчиках и хитроумных проволоках, о потоках пылающей браги, что пролились с небес на жуткого стража Адр-Кауна. Случалось, рассказывая об этом, Конан словно бы воочию ощущал целительное присутствие малыша-бритунца, прислушивался к его быстрому веселому говорку, и начинал улыбаться сам. Кром, - думал он в такие мгновенья, этот парень в самом деле умел влезать в душу! Даже переселяться от одной души к другой, как сейчас от Конана к Рине...
Но вероятней всего интерес девушки к Маленькому Брату вызывали не только забавные истории; их таланты, как мнилось Конану, были во многом схожи. Временами, сидя на каменной скамье под дубом, он ощущал такое же благожелательное и доверчивое внимание, то же ровное тепло, что исходило от бритунца - пожалуй, даже более сильное и заметное. Запах Рины окутывал его ароматным облачком; негромкий голос успокаивал, убаюкивал, прогонял тяжкие мысли, сулил надежду, вселял уверенность. Да, эта девушка владела даром врачевания не только тел, но и душ человеческих! И, возможно, дар сей был куда ценней, чем мастерство великих и грозных бойцов, исторгавших астральную Силу потоком смертоносных молний...
И все же беседы их заканчивались на печальной ноте. Когда край солнечного диска касался песков пустыни, Конана охватывало тревожное беспокойство; рука его непроизвольно тянулась к поясу, к фляге с арсайей, взгляд становился угрюмым, губы сжимались, и разговор мало-помалу замирал. В такие моменты киммериец испытывал острое желание остаться в одиночестве; присутствие Рины стесняло огромного варвара, словно она собиралась подглядеть за неким постыдным и недостойным действом, к которому его вынуждали обстоятельства. Стараясь не обидеть девушку, он желал ей доброго сна, затем поднимался и шел на верхнюю площадку либо в свою пещерную келью, чтобы в урочный час вдохнуть вендийское зелье. Шли дни, текло время, порошка в бронзовом сосудике становилось все меньше и меньше, а наставник по-прежнему не говорил ни слова.
Но однажды утром он возвратился из сада с просветленным челом и велел Рине собрать праздничную трапезу - лучший, самый чистый мед, самые крупные и сладкие гроздья винограда, ягоды и плоды, свежие лепешки и напиток из сока березы. Они сели втроем за стол, и Учитель прикоснулся к пище - хотя раньше, как было известно Конану, старец не ел в светлое время дня. Вероятно, в минувшую ночь случилось нечто такое, что он желал отметить пусть не вином, но хотя бы возлияниями меда и березового сока.
Отпив из глиняной чаши, наставник отщипнул пару золотистых виноградин, повернулся к Конану и произнес:
- Омм-аэль! Благой бог наконец-то явил свою волю, Секира! Ее передали мне... - Он смолк на мгновение, потом внезапно усмехнулся и покачал головой: - Впрочем, это неважно; неважно, _к_т_о_ передал, я хочу сказать.
- Надеюсь, гонцы Митры - надежные люди? - буркнул Конан, разламывая лепешку; добрые новости пробудили у него аппетит.
- Они не люди, хотя когда-то были людьми, - с прежней загадочной улыбкой сказал Учитель. - Старые мои друзья, к слову и доброму совету которых нужно прислушаться, ибо теперь они восседают у трона Подателя Жизни. А потому сказанное ими - сказано самим Пресветлым.
На лице Рины отразилось благоговение. Она потянулась было за персиком, потом быстро отдернула руку: негоже слушать слово божье, наслаждаясь сладостью плода. Учитель, заметив ее жест, благожелательно кивнул и отставил чашу.
- Тебе предстоит долгий и опасный путь, Секира. Теперь я знаю, г_д_е_ ты должен молить об искуплении, но _к_а_к_и_м_ оно будет, мне не ведомо.
- И то хорошо. - Конан, обмакнув лепешку в мед, принялся сосредоточенно жевать. Внезапно он почувствовал голод - может быть, виной тому было волнение. - Куда же я отправлюсь, Учитель? - спросил киммериец, покончив с лепешкой.
- В храм Митры, сын мой, к Его священному алтарю. Там тебя ждет исцеление, либо... - наставник запнулся, - либо Владыка Света возвестит, как ты должен его заслужить. Или то, или другое, Секира! Иди в храм и молись, чтобы бог отвел от тебя свою карающую руку!
Киммериец облегченно вздохнул.
- Ну, это нетрудно сделать, Учитель. В Дамасте есть большое святилище Митры... правда, там называют его Матраэлем, ну так что ж? Есть храмы Светозарного в Селанде и в Аграпуре, а самые великие и знаменитые - в Аквилонии и Немедии, где Митру чтят и простолюдины, и воины, и знать. Путь туда в самом деле далек, но не слишком опасен, наставник.
Старец отрицательно покачал головой.
- Нет, Секира, когда я говорил о храме Подателя Жизни, я не имел в виду жалкие строения, возведенные людьми, и каменные алтари, у которых справляют службу жрецы Дамаста или Аквилонии. Есть лишь один истинный храм Митры, и в него ты и отправишься! - Учитель помолчал, затем брови его задумчиво сдвинулись, а отрывистый клекочущий голос словно бы сделался мягче. - В давние времена, сын мой - такие далекие от нас, что прошедшее время не исчислить людской мерой - мир принадлежал гигантам, Первосотворенным детям Митры, любимцам его сердца... Они-то и воздвигли святилище великому своему Отцу, храм, достойный Его могущества и силы! Алтарь, что высится в нем, сияет ослепительным светом, колонны уходят вверх на тысячи локтей, камни, из коих сложены стены, больше гор, двери подобны пропасти, а крыша - куполу небес! Туда ты пойдешь, Секира, к этому сверкающему алтарю, и преклонишь перед ним колени! Омм-аэль!
Конан мял в руках лепешку, не решаясь отправить ее в рот, что нарушило бы торжественность момента. Он покосился на Рину - глаза девушки блестели одушевлением, губы едва заметно двигались, шепча молитву. Она походила сейчас на светлого гения воздушных пространств, летящего впереди солнечной колесницы Митры.
- Хорошо, я пойду в это святое место и буду просить об искуплении, произнес наконец киммериец. - Но где оно? Где этот истинный храм Пресветлого, где сверкающий алтарь, где колонны и стены, подобные горам? На севере или на юге, на западе или на востоке? В каких странах, в каких землях?
- Ты не найдешь его, Секира, ни в ледяных краях, ни в южных лесах и пустынях, ни на восходе, ни на закате солнца. Ныне храм древних гигантов уже не высится на поверхности земли, а погружен в ее глубины - как и сами Первосотворенные.
- Они держат мир... - прошептала Рина, не сводя очарованного взгляда с Учителя.
- Да, дочь моя, они держат мир, навеки слившись с земной твердью, и плоть их, некогда теплая и живая, стала прочнее камня, крепче железа! И там, у их коленей, в глубине, - Учитель направил палец вниз, - находится истинный храм Митры и Его сияющий алтарь. Там, скрытый от глаз людских, он и будет пребывать до самого конца, когда мир дрогнет на плечах гигантов и боги соберутся на великий совет, чтобы решить его судьбу.
- Камни больше гор... крыша, словно купол небес... - мечтательно произнесла Рина. - Хотелось бы мне посмотреть на это, Учитель!
Старец усмехнулся.
- Все в руке бога... Может быть, и посмотришь!
- А тебе, тебе самому доводилось там бывать? - зрачки Рины сверкали подобно дымчатым топазам.
- Нет, я не был в храме, но видел его... не спрашивай, как и когда, ибо такие вещи трудно объяснить словами! - Руки наставника взлетели вверх, словно отметая все вопросы. - Я видел святилище, но не дорогу к нему, хотя знаю ее начало... начало пути ведомо любому из моих учеников - каждому, и вам тоже. - Янтарные глаза старца устремились на Конана, а губы дрогнули в легкой усмешке. - Каждому, Секира, - повторил он, повелительно кивнув. Ну, что скажешь?
Киммериец в недоумении пожал могучими плечами.
- Кром! Если ты и говорил мне об этом, наставник, то я не помню. Или вендийское зелье...
- Вендийское зелье здесь не при чем, - прервал его старец. - Я не говорил тебе, и ты, конечно, не можешь вспомнить того, что не было сказано... но можешь догадаться! Как ты думаешь, почему я живу именно тут, на склоне древнего вулкана, чьи огни давно погасли, а раскаленное жерло превратилось в огромный каменный колодец?
- А! Значит, дорога в земные глубины...
- ...начинается в кратере! - с торжеством закончила Рина.
Учитель кивнул.
- Да, так. И ты, Секира, спустишься вниз, в подземный мир, разыщешь храм Первосотворенных и в нем замолишь свой грех! Это испытание посылает тебе Митра.
- Спасибо, отец мой! Я принимаю его, - произнес Конан после недолгого раздумья. Впрочем, что еще он мог сказать? Он чувствовал себя букашкой в длани бога.
Рина в задумчивости водила пальцем по краю глиняной чаши, размазывая прозрачные березовые слезы; казалось, в ее головке зрел некий план. Потом она спрятала ладошки, зажав их между колен, и спросила:
- Скажи, Учитель, спустившись по жерлу, можно добраться до самого храма?
- Нет. Я же сказал, этот колодец - только начало дороги. Там, на дне кратера, с восточной стороны, есть подземные ходы, что ведут еще глубже, в нижний мир. Опасный путь! - Глаза наставника на миг померкли. - Да, опасный... В этих пещерах обитает неприятная тварь... И если она доберется до твоей души, Секира, то сам Митра тебе не поможет!
- У меня есть меч, - заметил Конан, вновь принимаясь за лепешки и мед. - Два меча!
- Не только, - Учитель повернулся к стене, завешанной оружием. - Ты возьмешь арбалет - вот этот, с бронзовой оковкой... запас стрел... кинжал... веревку с крюком... мешок... словом, все, что найдется в наших кладовых! Я не знаю, что ждет тебя в нижнем мире, но могу повторить одно: путешествие будет долгим и опасным.
- Долгим и опасным... - эхом отозвалась Рина. - Тогда почему бы, кроме арбалета, веревок и стрел, не взять с собой надежного спутника?
Конан вздрогнул и подозрительно уставился на девушку. Конечно, она говорила о себе - не про Учителя же в конце концов! Отправиться вместе с ней в это странствие? Такая идея даже не приходила ему в голову. Он хорошо относился к Рине; она заботилась о нем и развлекала его, она была красива и сильна - и не просто сильна! Она владела Силой Митры, драгоценным даром, который он потерял... А это означало многое - выносливость и неуязвимость, умение переносить холод и жару, голод и жажду, наблюдать за движением астральных потоков, предвидеть опасность... Воистину, о такой спутнице стоило призадуматься всерьез!
Однако он все-таки хотел идти один. Он отправлялся не за золотом и сокровищами, он искал не опасных приключений, а собственную душу, свой разум, взятый богом в залог. То было личным делом, где никто не мог посредничать между ним и Митрой, никто не мог стать свидетелем униженных молитв, которые придется вознести в подземном храме. Существовало и еще одно обстоятельство - арсайя, вендийское зелье, которое он предпочитал вдыхать в одиночестве.
Киммериец поднял голову, и синие его глаза встретились с серыми очами Рины. Он качнул головой.
- Ты очень добра, малышка, но я пойду один. Это мое дело. Понимаешь? Мое!
Щеки девушки вспыхнули - не то от гнева, не то от смущения; однако взгляд она не опустила.
- Я пригожусь тебе, Конан! Пригожусь! Ты знаешь, что я не стану обузой! И потом, в храме Митры, я могу услышать повеление Пресветлого быстрее тебя! Не забудь - ведь со мной частица его могущества! - Рина вытянула вперед руки с раскрытыми ладонями, ее розовые длинные пальцы зашевелились, затрепетали, словно вбирая в себя потоки астральной эманации.
Усмехнувшись, Конан взглянул на Учителя.
- Почему женщины так любят спорить, наставник? И в Киммерии, и в Стигии, и в Аргосе - где бы я ни побывал? Везде одно и то же - споры, споры!
- Потому что они, в отличие от мужчин, не могут смириться с неизбежным. В том, Секира, их сила и слабость... - Старик ответил улыбкой на улыбку, потом, кивнув девушке, приказал: - Иди, дочь моя! Теперь нам надо поговорить наедине. Прогуляйся в саду, побудь у яблонь... они вернут тебе спокойствие.
Когда Рина вышла, Учитель надолго погрузился в молчание. Солнечные лучи, струившиеся из широкого проема в пещерном своде, падали на лицо старика, бесстрастное и спокойное, окутывали его нагой торс золотистым ореолом. Казалось, это мягкое сияние исходит от смугловатой, по-юношески гладкой кожи наставника, от высокого лба с чуть запавшими висками, от янтарных зрачков - расширившихся, огромных, неподвижных. Глядя на него, Конан почувствовал внезапное смятение; в чертах Учителя проступало сейчас нечто такое, что киммериец в сотый раз подумал - да человек ли это?! И в сотый раз ему стало ясно, что истины не ведает никто - кроме пресветлого Митры.
Для него же наставник оставался непостижимым; Конану было бы гораздо проще сказать, кем он наверняка не является, чем уяснить его истинную природу. Ни бог, ни демон, ни дух, ни пришелец с Серых Равнин, оживленный волей Владыки Света... Все же человек? Возможно... Но человек особый, отличавшийся от остального людского племени, как дуб отличен от травы, снежная вершина - от придорожного камня... Что же было средоточием и квинтэссенцией его неповторимой сущности? Знание и мудрость? Могущество и сила? Поразительное долголетие? Провидение грядущего? Пожалуй, все это и еще многое другое, решил Конан, всматриваясь в чеканные черты Учителя, в его глаза, сиявшие подобно двум крохотным солнечным дискам.
Лицо старца неожиданно дрогнуло и ожило. Густые темные брови сошлись у переносицы, потом поднялись к вискам - точно хищная птица взмахнула крыльями; скулы и подбородок выступили резче, ноздри затрепетали, в уголках рта пролегли тонкие морщинки. Учитель протянул руку, и его крепкие пальцы впились в плечо Конана.
- Хочешь ли ты знать, Секира, почему я принял тебя? Почему не изгнал клятвопреступника обратно в пустыню? Почему помогаю тебе, нарушившему обет, - чего не случалось на моей памяти ни разу?
Киммериец опустил голову.
- Ты добр, Учитель... - в смущении пробормотал он.
- Нет! Я не добр и не зол; я, как и мой господин, всего лишь хранитель Великого Равновесия. Омм-аэль! Он, - старик поднял взгляд к потолку, - видит дальше меня, прозревая грядущее; Он взвешивает черное и светлое в людских душах, Он решает, каким испытаниям подвергнуть избранных, чтобы они совершили то, что должно быть совершено. И ты, сын мой, в свои сроки свершишь великое, свершишь все предначертания судьбы... Так сказал Митра, и ради этого я помогаю тебе!
В горле Конана вдруг пересохло, огромные кулаки сжались и, разлепив непослушные губы, он прошептал:
- Я не понимаю твоих речей, Учитель... Кром! Ты говоришь о грядущем... о судьбе... о великих деяниях... Значит ли это, что и сам я стану великим? Стану королем, властителем, какого еще не видел мир? Сокрушу зло и тьму, получив в награду славу и могущество?
- Хватит! - Наставник властно стиснул плечо Конана. - Хватит! Я сказал, ты - слышал... Остальное - твои домыслы, твои мечты! Человек не должен знать грядущего; это делает его слишком самоуверенным. - Учитель поднялся и шагнул к стене, завешанной оружием. - Итак, через день-другой ты отправишься в путь, Секира. Ты возьмешь этот арбалет, стрелы, кинжал, девушку...
- Девушку? - Конан был поражен - не меньше, чем недавним пророчеством старца. - Ты сказал - девушку, отец мой?
- Да! Не возражай - такова воля Митры! Нижний мир - опасный мир, и Пресветлый пожелал дать тебе спутницу, владеющую Силой. Добрый знак! Возможно, Он намерен простить тебя; возможно, желает ее испытать... среди Учеников женщины встречаются редко... - Наставник в задумчивости покачал головой. - Ну, как бы то ни было, вы отправляетесь вместе.
- Похоже, она догадывалась об этом, - пробормотал Конан.
- Может быть. У нее редкостный дар... Митра был щедр к этой девушке.
Они проверили арбалет - лучшего Конан не держал в руках; затем направились к проходу, что вел в кладовую с воинским снаряжением. На пороге киммериец остановился, подняв повыше масляную лампу и осматривая обширный каземат, загроможденный связками копий и стрел, а также полками, на которых в строгом порядке покоились мечи, боевые молоты, топоры и иное, более экзотическое и непривычное оружие. На вбитых в стену крюках висела одежда, мешки, фляги и бурдюки, дальний угол был завален бухтами канатов, свернутыми веревочными лестницами, досками и еще каким-то добром. Учитель двинулся прямо туда - выбирать подходящую веревку с крюком.
- Отец мой, - негромко произнес Конан, все еще не сходя с места, могу ли я спросить тебя кое о чем?
- Если ты интересуешься своим будущим, то нет.
Киммериец покачал головой.
- Пусть будущее останется в руках богов; ты сказал достаточно, и большего я не хочу знать. Объясни мне иное, Учитель. Ты говорил о давних временах, когда мир принадлежал Первосотворенным, любимцам Митры. Гигантам, почитавшим своего великого Отца - так ты сказал! Они воздвигли Ему достойное святилище; они поставили в нем сверкающий алтарь, вознесли свод, подобный небесному куполу, вытесали колонны в тысячи локтей высоты... А Властитель Света погрузил их в земные глубины, взвалив на плечи непомерную тяжесть, и плоть их, живая и теплая, обратилась в камень! Разве это справедливо? Разве так поступают со своими любимыми детьми?
Пристально и долго Учитель смотрел на Конана, чему-то улыбаясь и поглаживая пальцами правую бровь; потом лицо его стало задумчивым и чуть грустным.
- Подумай, Секира, - промолвил он, - держать мир на своих плечах нелегкая работа, верно? И самая важная, я полагаю? Ты согласен со мной?
Конан кивнул; работа действительно была нелегкой и важной.
- Кому же пресветлый мог назначить такой труд? - Брови Учителя приподнялись вверх. - Только своим любимым детям, коим он доверял и доверяет - и в прошлые века, и в нынешние, и в грядущие... Тяжкая участь, готов согласиться с тобой! Но разве у людей иначе? Тем, кого мы любим и кто любит нас, нередко достается самый горький кусок, не так ли?
- Но почему, наставник?
- Разве это непонятно, Секира? Такова суть любви! Тот, кто любит, поймет и простит, сын мой, поймет и простит... - Наклонившись, старец поднял моток тонкого прочного каната. - Ну, а теперь погляди-ка сюда. Что ты скажешь об этой веревке?
22. ПАСТЬ ВУЛКАНА
Они вышли в путь на рассвете, когда верхний краешек солнечного диска только-только показался над равниной. Учитель их не провожал; похоже, его вообще не было ни в пещере, ни на верхней площадке у тренировочной арены. Вероятно, он еще до утренней зари спустился в сад, к своим любимым яблоням и дубам, чтобы почерпнуть у них Силу и успокоить дух. Да и кто нуждался в этих проводах? Вчера и позавчера все было сказано; Конан же хорошо помнил, что наставник не повторяет своих слов дважды.
Вслед за Риной он поднялся на верхнюю террасу. Девушка легко шагала по гладким ступеням, раскачивая в руке дротик; кроме этого оружия у нее были только кинжал, сумка на поясе да небольшой мешок за плечами. Конан снарядился в путь гораздо основательнее: два меча, нож, арбалет и колчан, полный стрел. Кроме припасов, в его мешке нашлось место веревке с железным крюком, меху с водой и прочим дорожным мелочам.
Миновав приспособления из бревен, досок и канатов, обогнув ямы и дорожку с вкопанными торчком поленьями, они зашагали вверх по склону. Тут обнаружилась тропа - узкая, но вполне подходящая для человека, привыкшего с детства лазать по скалам; Конан шел вперед, почти не глядя под ноги, инстинктивно сохраняя равновесие на опасных участках. Дыхание киммерийца было ровным, тело - послушным и гибким; тем не менее, он с тревогой поглядывал на солнечный диск, медленно поднимавшийся над горизонтом, словно хотел поторопить восходящее светило.
Вскоре ему показалась, что тропинка, по которой они двигаются, выглядит довольно странной. Похоже, к ней не прикасались человеческие руки, ибо Конан нигде не мог заметить следов кирки или зубила; камень под ногами был гладким, как бы оплавленным, а изгибы уходившей вверх тропы напоминали плавное течение водного потока. Приглядевшись, он понял, что шагает по длинному и узкому языку пепельно-серой лавы, излившейся некогда из кратера и проложившей путь до самой обители наставника. Вряд ли это было случайным; скорее всего, устланная застывшей лавой дорога возникла по воле Митры, желавшего облегчить подъем к жерлу вулкана. Но кому и зачем? Означала ли эта тропа, что Учителю нужно время от времени подниматься наверх, к темным базальтовым скалам, что обрамляли края кратера?
Солнечный диск наполовину поднялся над барханами, и Конан, оставив досужие мысли, сунул руку за пояс - туда, где хранилась драгоценная фляга с арсайей. Пробка из каменного дуба была забита глубоко, но сильные пальцы без труда справились с ней; он вдохнул острый и свежий запах, потом быстро закупорил бронзовый сосудик. Хорошо, что Рина не обернулась, мелькнуло в голове; ясные глаза девушки вновь напомнили бы ему, что в этой жалкой фляжке хранится его душа. Его память и разум! Он оставался человеком лишь потому, что дважды в день, на утренней и вечерней заре, нюхал снадобье дамастинского мага, и об этом не стоило забывать.
Но виновна ли в том его спутница? Нет, разумеется, нет, - подумал Конан, мрачно покачивая головой. Любой, кто оказался бы сейчас рядом, был бы ему неприятен; любое человеческое лицо заставило бы поразмыслить о той хрупкой грани, что отделяла его самого от состояния бессловесной и беспомощной твари. Пока что он сохранял рассудок - благодаря арсайе; но что произойдет, если чудодейственное зелье кончится, а он так и не доберется до храма Первосотворенных? Киммериец почувствовал, как по спине бежит холодок, и нахмурил брови; ему не хотелось задумываться об этом.
Спрятав флягу за широкий поясной ремень, он бросил взгляд вниз, на желто-серое море песка, протянувшееся от горизонта до горизонта. Пустыня простиралась на юг, на запад и восток, и с высоты действительно походила на застывшую океанскую поверхность; барханы казались мелкой рябью, крошечными волнами, что катятся друг за другом к подножию вулкана, к темному и угрюмому берегу, возвышавшемуся над бесплодной равниной. Лишь зеленая полоска, сад Учителя, оживляла этот мрачный пейзаж, озаренный первыми солнечными лучами, но и светило, ласковое и благодатное в других местах, не скрашивало его. Тут, в просторе блеклых небес, нависавших над пустыней, солнце выглядело точно пасть огнедышащего дракона, поливавшего камни и пески пламенным дождем; оно сжигало любую жизнь - кроме зеленого оазиса на склоне вулкана, за которым присматривал сам Митра.
Пески, барханы, да базальтовая стена вулканического конуса, скрывавшая северные горы... Не считая неба и солнца, это было все, что мог разглядеть Конан; сейчас он чувствовал себя крохотной мошкой, ничтожным муравьем, ползущим по чреву каменного исполина, застывшего в тысячелетнем сне. Этот камень, и песок, и небеса оставались мертвыми для него; он не мог ощутить, как прежде, потоков и струй живительной Силы, исходивших сверху и снизу, со всех сторон - той астральной эманации, что дарила Ученикам уверенность, неутомимость и почти божественную мощь.
Рина, несомненно, впитывала эту ауру всем телом, купалась в ней, смаковала, как волшебное вино... На миг острое чувство потери пронзило Конана, и он стиснул зубы, сдерживая стон. Если бы не Учитель, ему и в голову бы не пришло взять с собой эту девушку! Слишком о многом она напоминала - о многом утерянном безвозвратно, о несбывшихся надеждах, о мечтах, которым не суждено осуществиться... Она сохранила и свою душу, и дар Митры; у него же бог забрал и то, и другое.
Будто прочитав его мысли, Рина замедлила шаги, поравнявшись с киммерийцем. Хотя тропа не стала шире, они шли теперь рядом; Конан - у полого уходившего вверх склона, девушка - со стороны обрыва, словно предохраняя спутника от падения в пропасть. Она двигалась по самому краю тропинки легко и грациозно, подобно танцовщице на канате; маленькие ноги в кожаных сапожках ступали с уверенностью прирожденного жителя гор. Конан, однако, знал правду: Рина выросла у моря, и скалы, горные вершины и обледеневшие хребты были для нее чужим и незнакомым миром. Тем не менее, она могла бы обогнать его и в горах, и в степи, и в лесу - она владела Силой, а он... он даже не был человеком!
Пальцы девушки коснулись его руки.
- Ты выглядишь печальным, Конан... Почему?
Он неопределенно повел плечами.
- Не вижу поводов для радости, Рина.
- Для радости - возможно... Но ты должен сохранять спокойствие и не терять надежды. Так сказал Учитель.
- Только это меня и утешает... - губы Конана скривились в невеселой усмешке.
- Мы доберемся до храма Пресветлого, - продолжала девушка, - и Он назначит тебе испытание. Я уверена, ты выдержишь его! Выдержишь, и вернешь все, что потерял! Ты ведь такой сильный и смелый... Может, возвратится даже то, чему ты обучился у наставника, как и дарованное самим Митрой.
- Ты добрая девушка, Рина, но не стоит меня утешать. Боги не возвращают отобранных даров... а если б и возвращали, я не согласился бы вновь принять их.
- Но почему? - Серые глаза смотрели серьезно, светлые пушистые брови сошлись в линию. - Почему, Конан? Разве тебе не нужна Сила, которой бог готов поделиться с тобой?
- Теперь - нет, - он вздохнул и вытянул вперед руку с раскрытой ладонью. - Знаешь, когда я в первый раз шел к Учителю, я мечтал о Силе, мечтал исторгать молнии, испепелять врагов... надеялся овладеть могуществом, достойным короля... Но Митра, девочка, ничего не дает даром, а мне дорога свобода! Его сила - не моя сила, у него свои цели, у меня свои! И больше я не хочу божественных даров; пусть возвратится хотя бы то, что принадлежит мне по праву рождения.
- Но все, что ты имел и имеешь, тоже дар Митры, - мягко сказала Рина. - Недаром Его зовут Подателем Жизни...
- Не уверен! - Конан рубанул воздух ладонью. - Мне дали жизнь отец и мать... может, наш киммерийский Кром тоже приложил руку... что до Митры, то я узнал о нем много позже, когда отправился странствовать по южным землям. Долгое время нам не было дела друг до друга - ни ему до меня, ни мне до него. Потом мы заключили сделку, и я не выполнил ее условий... Что ж, я виноват и готов молить о прощении! И больше не будем от этом.
Рина кивнула, и некоторое время они шли молча, посматривая то на иззубренную вершину вулкана, то на далекие пески пустыни, наливавшиеся под солнцем цветом расплавленного золота. Потом Конан перевел взгляд на девушку и произнес:
- Я вижу, ты не взяла с собой меч, только копье и нож. Разве наставник не обучил тебя владению клинком?
Она тряхнула гривой каштановых волос.
- Обучил! Но меч - не женское дело; у меня есть кое-что получше.
Раскрыв висевшую на поясе сумку, Рина вытащила небольшой диск с остро заточенными краями - такие Конан видел в арсенале Учителя; в ее изящных тонких пальцах стальная пластинка выглядела совсем не страшной, похожей на блестящую игрушку, но киммериец знал смертоносную силу этого оружия. Его использовали наемные убийцы на востоке, в Кхитае и Кусане; подобный диск, посланный рукой мастера, мог рассечь и кольчугу, и рыцарский доспех. Киммериец довольно хмыкнул, не сомневаясь, что после уроков наставника Рина владеет этой штукой получше кхитайских убийц.
- Дротик, нож и метательный диск, - произнес он, искоса поглядывая на девушку. - И ты, насколько я помню, жила у моря, так? Видно, привыкла бить рыбу острогой?
- В детстве, когда рыбачила с отцом и братьями. Потом, когда я выросла, то стала ныряльщицей, как все женщины в нашем роду.
- Ныряльщицей? - Конан с удивлением посмотрел на нее; такие подробности не были ему известны. - Что же ты доставала с морского дна?
- Все, что угодно... губки, кораллы, вещи с затонувших кораблей... но в основном - раковины, жемчужные раковины. Их много в наших краях.
- В водах Вилайета?
- Да. На Жемчужном Архипелаге.
Киммериец кивнул. Ему доводилось слышать об этих островах, лежавших напротив Шандарата, самого северного из туранских портовых городов, но на самом архипелаге он не бывал. Поговаривали, что князь, его владыка, был человеком алчным и жестоким; подданным его приходилось несладко. Может, потому Рина и сбежала из родных мест...
Он спросил ее об этом, и девушка, улыбнувшись, покачала головкой.
- Нет, Конан, нет... сама бы я не ушла... Что нам до князя? Он высоко... С нами же имели дело сборщики налогов, и мы платили, что полагается - и рыбой, и жемчугом. Конечно, нелегкая жизнь, но к ней привыкаешь... потом, я же была не одна - отец, мать, сестры и братья... снова покачав головой, она решительно повторила: - Нет, сама бы я не ушла!
- Что же случилось?
- Меня изгнали... свои же... те, кто жил в поселке... - Голос Рины дрогнул. - Знаешь, это куда страшней княжеского гнева! Люди, к которым я привыкла с детских лет... соседи... они всегда были добры ко мне... а потом потребовали, чтобы я убиралась! Грозили сжечь наш дом, перебить семью...
Конан, заметив, что она с трудом выталкивает слова, протянул руку и погладил мягкие пышные волосы девушки. Похоже, и у нее жизнь была нелегкой!
- Значит, тебя изгнали, малышка... Но почему? Ты добра и красива... и наверняка была самой лучшей из ныряльщиц на Жемчужных островах!
- Я была ведьмой! - Теперь Рина улыбалась сквозь слезы. - Ведьмой, понимаешь? Дар Митры рос и рос во мне, а потом вдруг пробудился... и никто не мог сказать, благой ли бог послал его или злобный демон... Да и я сама не знала...
- Что же с тобой сделали?
- Продали толстопузому купцу из Хаббы. Я ныряла за раковинами для него... ныряла, пока кожа не сделалась синей... но ему хотелось получить от меня не только жемчуг...
Конан кивнул.
- Да, я понимаю. Ты очень красивая девушка.
Ее лицо словно расцвело от этой похвалы.
- Однажды он полез ко мне, и я пырнула его ножом - тем самым, с которым охотилась в море. Потом прыгнула за борт... к счастью, стояла ночь, и до берега было недалеко... попала в Хаббу... Злой город, злой!
- Злой, - согласился Конан, припомнив гладиаторские казармы и друга Сигвара из Асгарда, сложившего голову в хаббатейской степи.
- Но там мне повезло, - сказала Рина. - Там я встретилась с Учеником, слугой Митры, и он был добр ко мне. Объяснил, что дар мой от светлого бога, что никакая я не ведьма, а избранница самого Митры... Ну, тогда я и решила разыскать наставника. И, видишь, нашла его! А заодно - и тебя!
Она уже совсем развеселилась, махнула дротиком, словно отгоняя прочь дурные воспоминания, и подняла к Конану зарумянившееся лицо. Ноги Рины ступали по самому краю обрыва, но она на глядела вниз; губы ее приоткрылись, серые глаза сверкнули, и киммериец вдруг почувствовал исходивший от нее поток Силы. Да, - мелькнуло у него в голове, Пресветлый щедро одарил эту девушку! Неудивительно, что в родной деревне ее начали бояться!
- Значит, теперь ты довольна, - произнес Конан, покосившись на свою спутницу. - Ты нашла все, что искала, и даже больше! И теперь поможешь мне, - он усмехнулся. - Вдвоем мы непобедимы, малышка! Я буду сражаться мечом, а ты - метать свои стальные диски и молнии...
Рина покачала головой.
- Только диски и дротик, Конан. Молний я метать не умею.
- Кром! Как же так? - Киммериец с удивлением воззрился на нее. - Даже я чувствую твою Силу, девочка... а всякий, владеющий ею, способен на многое! Я сам мог...
Она прервала его, мягко коснувшись могучего плеча.
- Ты - воин, и потому, я думаю, Сила была для тебя щитом и мечом. Мой дар - иной. Я не умею сражаться с помощью Силы... пока не умею... и неизвестно, когда научусь - так сказал наставник.
- Что же ты тогда можешь делать? - Конан скептически приподнял бровь.
- Могу заживлять раны, могу говорить с птицами и зверьми, могу видеть ауру всякого человека... - послушно начала перечислять девушка. - Могу заглянуть вперед... правда, ненамного...
- Заглянуть вперед? Что это значит?
Рина вдруг приумолкла, потом тихо произнесла:
- Знаешь, почему меня изгнали? Однажды рыбаки отправлялись в море... наши, из деревни... а я увидела, как лодки их гибнут, как люди тонут в воде... увидела и сказала об этом... Ну, так и случилось; была буря, и их разбитые баркасы пошли на дно. Меня же обвинили в злой волшбе и чародействе... что я послала им смерть...
- Вот оно как! - произнес Конан. - Выходит, ты провидица, Рина с Жемчужных островов! Ну, так скажи, что ждет нас завтра в той проклятой дыре? - Он вытянул руку, показывая на вершину огромного вулкана.
- Ничего хорошего... Помнишь, Учитель толковал про стража, охраняющего спуск вниз? Он там, и ждет нас.
Киммериец покачал головой.
- Ну, такие предсказания я и сам могу делать. Ты лучше скажи, останемся ли мы в живых?
- Останемся. Хотя сражение будет нелегким, Конан.
- Наверно, ты меня спасешь, а? - Он с легкой насмешкой взглянул на Рину. - Посмотришь на ауру этого стража, поговоришь с ним, потолкуешь... А если что, залечишь мои раны, так?
Он улыбался, но лицо девушки хранило задумчивое выражение.
- Нет, это ты спасешь нас обоих, - серьезно произнесла она. - А раны... Ран не будет, Конан, потому что ты даже не обнажишь своих мечей.
Вечером они поднялись к самому кратеру, устроившись на ночлег под остроконечным утесом, у которого кончалась тропа. Сразу за этой скалой темнела гигантская пасть вулканического жерла, похожая на бездонную драконью глотку; Конан швырнул в нее камень и долго прислушивался, пока не различил звук далекого удара. Покачав головой, он взглянул на солнце. Край багрового диска уже спрятался за горизонтом, а это значило, что пора вспомнить о заветной фляжке с порошком арсайи; киммериец вытащил ее, вдохнул зелье и вернулся к Рине, хлопотавшей над ужином.
На следующий день они задержались на вершине почти до полудня, пока яркие солнечные лучи не высветили кратер до самого дна. Он был не таким глубоким, как показалось Конану в вечерних сумерках; склоны выглядели довольно обрывистыми и неприветливыми, и киммериец прикинул, что кое-где придется пустить в ход веревку с железным крюком. Тем не менее, он не сомневался, что еще до заката они окажутся внизу.
- Пойдем! - Конан махнул девушке рукой и подступил к обрыву. - Солнце стоит высоко; не будем терять время.
Рина, склонив к плечу головку в ореоле каштановых локонов, оглядела стены кратера, уходившие вниз на тысячи локтей. Серый и бурый камень тут и там рассекали вертикальные трещины; кое-где виднелись карнизы и уступы, тянувшиеся иногда на сотню шагов; дно представляло собой овал неправильной формы, заваленный огромными глыбами. Края трещин и карнизов казались сглаженными, словно их обработали напильником и отполировали - когда-то, тысячелетия назад, раскаленное лавовое озеро оплавляло камень, заставляя его течь подобно разогретой смоле.
- Как мрачно... - шепнула девушка. - И пустынно! Я не чувствую там биения жизни, Конан. Ни птиц, ни насекомых, ничего... Одни мертвые скалы...
- Тем лучше для нас. Клянусь Кромом, не хотелось бы мне отмахиваться от мошкары, повиснув на веревке!
Киммериец решительно сделал первый шаг, ступив на узкий карниз; девушка без колебаний последовала за ним. Карниз привел их к трещине, по которой удалось спуститься сразу на восемьдесят локтей; Конан преодолел ее, упираясь ступнями и спиной в противоположные края, потом Рина спустила ему на канате мешки и оружие, и съехала сама, едва касаясь веревки. Казалось, некая странная сила поддерживает ее в воздухе - возможно, невидимые Конану потоки астральной энергии, струившиеся с небес и отраженные скалами. Лицо Рины было бледным и сосредоточенным, но вряд ли ее беспокоил дальнейший спуск; скорее всего, она прислушивалась к тому, что творилось на дне, среди россыпи оплавленных камней.
Преодолев еще несколько расселин и выступов, Конан тоже заглянул вниз, но там было все спокойно. Базальтовые глыбы отбрасывали причудливые тени, походившие то на дремлющих чудищ, то на очертания причудливых башен и замков; но там ничего не двигалось, не шевелилось, не шуршало. Пустынно и мрачно, как сказала Рина; мертвые скалы и мертвая тишина.
Он повернулся к спутнице.
- Тебя что-то беспокоит, малышка?
- Нет... да... пожалуй, да... - Она замерла в нерешительности, прижав ладони к камню и словно бы прислушиваясь к тому, что творится за непроницаемой для глаза стеной базальта.
- Ты чувствуешь опасность? На дне? Среди этих валунов? - Конан вытянул руку в сторону каменной россыпи.
- Нет, в одной из пещер. Видишь, там входы?
- Вижу.
Они преодолели уже добрую треть спуска, и теперь киммериец мог разглядеть отверстия в стенках кратера, темневшие у самого дна. Вероятно, то были проходы в глубь горы, о которых говорил Учитель. Им предстояло избрать один из этих мрачных тоннелей, на чем и завершалась ведомая старцу часть пути; дальше странников ждала неизвестность.
- Сторож? - спросил Конан, взглядом показывая вниз.
Рина, не отрывая ладошек от скалы, повела плечами.
- Может быть... Но это не живое... определенно, не живое... Я никак не могу разобраться... - Девушка прикрыла глаза, и лицо ее страдальчески сморщилось.
Киммериец осторожно потянул ее вперед.
- Идем! Какая бы тварь ни пряталась в этих пещерах, живая или мертвая, нам ее не миновать. Возможно, это призрак или бесплотный дух, поставленный тут на страже... Я встречался с такими и не боюсь их. Идем!
Они продолжили спускаться, то осторожно двигаясь по карнизам, то повисая над бездной на веревке, то скрываясь в полутьме глубоких расселин. Уже три или четыре раза им пришлось обойти кратер по спирали; дно, тем не менее, приближалось, а солнце стояло еще высоко. Еще виток-другой, прикинул Конан, и они окажутся внизу, среди первозданного хаоса базальтовых глыб, у темных отверстий тоннелей. Он уже мог оценить их размеры - большинство выглядели слишком мелкими для человека его роста, но были и огромные, способные пропустить всадника на коне.
Спуск закончился раньше, чем ожидалось - очередная трещина, протянувшаяся до самого дна, позволила путникам быстро преодолеть последнюю сотню локтей. Они разобрали оружие и поклажу; Конан, прежде чем взвалить на спину свой увесистый мешок, вытащил из него пару факелов и запалил их. Взглянув на тени, падавшие от камней, он направился к восточной стене, до половины освещенной солнцем; нижняя ее часть уже оделась полумраком.
- Взгляни! - раздался за спиной зов Рины. Он повернул голову и увидел, что девушка показывает вверх.
Там, меж остроконечных утесов, обрамлявших кратер, трепетал в потоках жаркого воздуха бледно-голубой клочок небес - словно последний привет светлого верхнего мира, который они покинули совсем недавно. Его усеивали неяркие точечки, слабо светящиеся огоньки, и Конан вначале не понял, что это такое.
- Звезды... - прошептала Рина. - Добрый знак! - Раскинув руки в стороны, она замерла на мгновенье, наслаждаясь струившимся сверху светом и теплом, затем отбросила назад волосы и взглянула на Конана. - Ну, я готова!
Он кивнул, сунул ей в руки один из факелов, и, огибая базальтовые обломки, устремился к пещерам. Долгий спуск слегка утомил его, зато Рина выглядела свежей, как весеннее утро - если не считать озабоченного выражения, иногда мелькавшего в глазах девушки. Сила поддерживала и вела ее, Сила вливалась в ее члены подобно живительному потоку, Сила делала ее неутомимой. Постепенно Конан начал привыкать к мысли, что эта юная красавица не станет ему обузой. Если она еще сообразит отвернуться, когда придет время понюхать проклятое зелье... Он никак не мог преодолеть странное стеснение, которое испытывал всякий раз, доставая сосудик с арсайей; он словно боялся увидеть в серых глазах девушки жалость - или иное чувство, более уместное по отношению к человеку, нарушившему свои обеты. Но пока что она - ни в жилище наставника, ни за время двухдневного пути - ни разу не дала понять, что жалеет или презирает его... Однако гордость Конана страдала.
Высоко подняв факелы, они остановились перед грязно-серой стеной, в которой зияли десятки отверстий. Как и предполагал киммериец, некоторые из них были достаточно велики, чтобы в них въехал целый фургон; выбрав один из таких провалов, он ткнул в его сторону факелом.
- Пойдем сюда?
Рина нахмурилась, потом махнула рукой.
- Все равно... _Э_т_о_ скрывается во всех проходах. И тут, и там, взгляд ее скользнул по черным мрачным дырам, усеивавшим склон.
- Что ты чувствуешь? - спросил Конан.
- Ветер... Из всех пещер тянет ветром, от которого подгибаются колени. Тебе заметно это?
Голова киммерийца отрицательно качнулась; он не ощущал ничего, однако не сомневался, что ветер, о котором толковала Рина, был вполне реален. Разумеется, его порождало не движение воздуха, а нечто иное, какая-то странная бестелесная тварь или недобрые чары, заметить которые мог лишь владеющий Силой Митры. Переложив факел в левую руку, Конан вытащил меч и направился к пещере. Рина молча шагала следом.
Через несколько мгновений они погрузились в каменное чрево, в густой мрак, где лишь факелы их мерцали двумя крохотными кострами, бросая неяркие отблески на гладкий базальтовый пол. Хотя свод подземного тоннеля был высок и тонул где-то в темноте над их головами, воздух здесь оказался затхлым и вонючим; от стен ощутимо попахивало серой и еще чем-то кислым и неприятным. Однако ничего угрожающего Конан не замечал; к запаху же можно было притерпеться.
Внимательно глядя под ноги, чтобы не свалиться в какую-нибудь яму, путники шли вперед и вниз. Наклон пола был довольно крут, и киммериец, считавший про себя шаги, вскоре понял, что они опустились намного ниже подошвы вулкана. Теперь со всех сторон на Конана давила земная твердь, огромные груды камня, что держали на своих плечах сказочные исполины - те Первосотворенные Митрой существа, в храме которых он надеялся обрести исцеление. Возможно, оно будет даровано не сразу, но Пресветлый хотя бы возвестит, как искупить грех...
Что бог может потребовать от него? Что ему нужно? Какую плату он захочет? Станет ли ею усмирение злобных демонов, как то сделал аргосец Рагар? Или победа над магом, адептом Черного Круга, чья волшба грозит опасностями Великому Равновесию? Или же по воле Митры придется сокрушить одного из земных владык, чья жестокость истощила терпение божества? Как полагал Конан, Пресветлый потребует от него великих деяний - тех самых, о которых они некогда толковали с Рагаром; подвигов бескорыстия, которые не вознаграждались ни славой, ни богатством, ни властью. Что ж, Митра был в своем праве! Митра даровал ему Силу для усмирения разбушевавшихся стихий, мерзких тварей, порождений Сета и Нергала, могущественных чародеев, страшных духов, обитателей Серых Равнин, прорвавшихся в верхний мир... Митра наделил его почти божественной мощью - уменьем исторгать молнии! А старый Учитель отшлифовал его разум и плоть, добился, что каждый взмах меча, каждое движение, каждый жест стали стремительными и совершенными...
И для чего же он использовал это великое искусство? Да, для чего?! Чтобы пустить кровь десятку пьяных солдат! Но и это не вызвало бы гнева Митры, ибо он, Конан, был в своем праве: он защищался и мог использовать и оружие, и свое мастерство. Напавшего - уничтожь! Но пощади того, кто молит о пощаде! Этот последний воин с черной растрепанной бородой и обезумевшими от страха глазами... Не надо было убивать его...
- Конан! - внезапно вскрикнула Рина, и мысли киммерийца прервались. Конан, ты чувствуешь?..
Он поднял факел повыше, пытаясь рассмотреть верхнюю часть стен и высокий свод коридора. Тьма и тишина давили на него; мрак казался таким же плотным, как камень, таким же непроницаемым, тяжким, безжизненным... Но кроме этого он ничего не ощущал. Ничего тревожного, во всяком случае может быть, лишь легкую, едва заметную боль в затылке.
- Сосет... - глухо и непонятно пробормотала Рина, - сосет...
Она поднесла руку ко лбу, и Конан заметил, что лицо девушки начинает бледнеть.
- Пойдем, - он обнял Рину за плечи и подтолкнул вперед. Она сделала несколько робких шагов, прижимая ладони к вискам, потом ее движения как будто обрели былую уверенность и силу.
- Думаешь, это сторож? Та тварь, о которой предупреждал Учитель?
Девушка кивнула, брезгливо передернув плечами.
- Мне вдруг показалось, что тут, под грудью, повисла огромная пиявка... и сосет, сосет... Я стала словно бы пустой, как орех без сердцевины...
- С тобой Сила Митры, - уверенно произнес Конан, пытаясь ее подбодрить. - Защищайся! Наставник обучил тебя, как строить щит? Ну, что-то вроде плаща, обволакивающего тело... Умеешь это делать?
Она слабо улыбнулась.
- Пока еще плохо. Но я попробую.
Они шагали в темноту, судорожно сжимая в руках оружие и наполовину сгоревшие факелы. Подземный коридор был ровным, как древко копья, и по-прежнему высоким и широким. Конан не ведал, какая сила проложила его в горных недрах, недоступных людям; может быть, этот проход был выжжен потоком огненной лавы, некогда ярившимся и бушевавшем тут? Или его вырубили гиганты, что держат сейчас земную твердь на своих широких плечах? Во всяком случае, за минувшие тысячелетия этот тоннель - как, вероятно, и соседние - не остался без обитателей. Были ли они - или оно - в самом деле стражами, охранявшими дорогу в нижний мир, или просто поселились в темных глубинах, явившись из царства мертвых или из других мест, столь же таинственных и непостижимых? Теперь Конан уже не сомневался, что ощущает чье-то злобное внимание: в затылок ему повеяло холодом, а в висках начали покалывать крохотные иголочки.
Рина слабо застонала, что-то пробормотав. Напрягая слух, Конан уловил: \"Нет... нет... не дамся...\" - и тут же девушка споткнулась, едва не растянувшись на каменном полу. Киммериец успел поддержать ее, но это усилие тяжким гулом отдалось в голове, словно под черепом начали одна за одной рушиться волны океанского прибоя.
Девушка бессильно обвисла в его руках, и Конан остановился. Лицо Рины снова начало бледнеть, веки смыкались, словно необоримый сон вдруг стал одолевать ее, и киммериец подумал, что происходит невероятное. Она же владела Силой! И еще недавно - там, на дне кратера - энергия переполняла ее! Значит, либо ей так и не удалось поставить защиту, либо...
Либо Сила Митры являлась приманкой для невидимой твари, атаковавшей их! Лакомым куском, который она жаждала заглотить!
Конан, прижав меч локтем, взвалил девушку на плечо и мрачно усмехнулся. Если эта догадка верна, то с него много не возьмешь! Ни божественной Силы, ни даже человеческой души... душа его, и память, и разум - в бронзовой фляге... сам же он пуст... абсолютно пуст... как сказала Рина?.. словно ореховая скорлупа без ядрышка?..
Однако он продолжал идти вперед, придерживая легкое тело девушки правой рукой; меч свисал с запястья на петле, факел потрескивал, разбрасывая искры, дротик Рины, который она сжимала в окостеневших пальцах, иногда царапал по камню. Второй факел ему пришлось бросить, но особой нужды в нем не было - мрак словно бы начал сереть, как будто в дальнем конце тоннеля разгоралось некое зарево. Может быть, выход? сквозь неумолчный мерный гул мелькнуло в голове у киммерийца, и он попытался ускорить шаги.
Но это ему не удалось. На Конана внезапно навалилась слабость; затылок оледенел, а гул невидимого прибоя под черепом сменился мертвой тишиной. Он шел, едва волоча ноги, пытаясь преодолеть сонный морок, дремотный туман, что накатывал на него сзади и спереди, сверху и снизу, со всех сторон. Лечь... не двигаться... закрыть глаза... уснуть... забыться... Какое блаженство! Не думать ни о чем... ни о верхнем мире, таком шумном и беспокойном... ни об этой девушке, что болтается на его плече словно подстреленная дичь... ни о старце с янтарными глазами хищной птицы... ни о Митре, пославшем его сюда...
Митра... светозарный бог... он знал, что делает... решил, что слуге его пора отдохнуть... навеки отдохнуть... опуститься на пол, на каменный пол, такой гладкий, уютный... отложить меч, смежить веки... пусть гаснет огонь факела... пусть придет тьма, обнимет, успокоит, убаюкает... навсегда... навсегда... навсегда...
Наконечник дротика заскрежетал по камню, и Конан вздернул голову. Проклятая тварь! Кем - или чем - не было бы это существо, пытавшееся наслать сонный морок, оно не желало показаться! Возможно, у него не имелось ни тела, которое могли бы пронзить меч или копье, ни рук или лап, ни когтей, ни пасти и клыков, способных растерзать жертву... Возможно, плоть и кровь вообще не интересовали это порождение мрака; возможно, оно жаждало иного, неизмеримо более ценного, что таится и в человеке, и в звере - самого дыхания жизни, дарованного богом, что теплой трепещущей аурой окружает смертных... Так почему-то казалось Конану, и подобные мысли могли вызвать лишь страх - ведь это значило, что он не сумеет поразить бестелесного врага мечом.
Или же стоило попытаться?
Сон по-прежнему одолевал его; он не мог двигаться дальше, не мог нести Рину. Положив на пол легкое тело девушки, Конан пристроил факел в трещине, змеившейся по стене, и полоснул мечом запястье. Резкая боль на мгновенье отогнала дремотную вялость; выхватив второй клинок, он прижался спиной к камню и вытянул оружие вперед. Сталь поблескивала холодно и мертво, и не хотела оживать - как тогда, у развалин древней башни, в пустыне, в тот миг, когда зубы Инилли подбирались к его горлу... И сейчас он тоже ощущал чьи-то ледяные клыки на затылке; они впивались все глубже и глубже, высасывали мозг, разум, душу, с них струился яд, погружавший в беспамятство, их холодные острия пронзали череп...
- Выходи! - яростно прорычал Конан, взмахнув клинками. - Выходи, тварь, отродье Нергала!
Тишина. Мертвая тишина вечного забвенья...
- Выходи!
Крик его метался под высоким сводом, не порождая даже эха.
- Выходи!
Теперь ему почудился смешок, чье-то мерзкое хихиканье, словно бестелесный демон издевался над ним. Не звук, нет, одно ощущение звука, отдавшегося не в ушах, а под черепом. И сразу сон с новой силой навалился на него. Глухо звякнули мечи, выпавшие из рук, и Конан, теряя сознание, начал медленно оседать на пол вслед за ними.
Спать... в покое... в тишине... во мраке... спать, спать... не думать ни о чем... забыть о грехе и каре, о вине и искуплении, о жизни и смерти... спать, спать... вкусить сладость забвения... не двигаться, застыть на каменном полу и самому превратиться в камень... в прах, который навечно упокоится в этом темном коридоре... спать, спать... уснуть, став бессловесным и немым, бесчувственным и неподвижным...
Немым? Бесчувственным?
Почти инстинктивно ладонь Конана легла на пояс, ногти царапнули грубую кожу, пальцы коснулись маленькой бронзовой фляги, потянули ее вверх, к лицу... Он не сознавал, что стоит на коленях над телом Рины; не чувствовал, как горячая капелька смолы с догорающего факела обожгла кисть; не видел розовеющего вдалеке пятна, от которого в темноту подземного коридора тянулись слабые лучики света... Он не сознавал, не чувствовал и не видел ничего; все его мысли сосредоточились сейчас на крохотном сосудике с порошком арсайи.
Кром, как же он мог забыть про свое зелье! Про снадобье, просветляющее разум! Видно, тьма повлияла на него - тьма и отсутствие солнца, с которым он соразмерял прием бальзама...
Не спи, сказал он себе, непослушными пальцами выковыривая пробку; не спи, и мы еще посмеемся над этой тварью! Над этим бестелесным стражем, над мертвецом, что высасывает души из живых! Пиявка, проклятый морок, отродье Нергала... Подлое, как все ублюдки, что таятся в темноте и нападают исподтишка... Без крови и костей, без тела, которое можно было бы проткнуть клинком... Мерзкая тварь!
Свежий и острый запах арсайи отрезвил его, растопив дремотный туман. Ледяные клыки, впившиеся в затылок, исчезли, смолкло и монотонное бормотанье, неудержимо вгонявшее в сон; лишь где-то во тьме прозвучал неслышимый вздох. Не вздох, а отзвук вздоха; однако Конан уловил в нем ненависть и разочарование.
Он поднес горлышко маленького сосуда к ноздрям Рины. Девушка закашлялась и чихнула, потом, резким движеньем подобрав под себя ноги, начала подниматься. Конан, бережно закупорив фляжку, сунул ее за пояс.
- Что... что случилось? - Глаза Рины были полны недоумения. Внезапно она вспомнила и вскочила, выставив вперед дротик и вглядываясь в темноту; губы ее дрогнули. - _Э_т_о_ ушло? Конан, _э_т_о_ ушло? Скажи мне!
Он гулко расхохотался - не над собой и не над страхом Рины - над бесплотной невидимой тварью, что разочарованно скулила в темноте. Теперь он ощущал ее присутствие - не слухом или зрением, а каким-то шестым чувством, пробудившимся еще в те дни, когда с ним была Сила.
- Ты смеешься? - На губах Рины тоже заиграла улыбка. - Смеешься? Значит, все хорошо?
Кивнув, Конан вытащил из трещины свой факел. Он догорал, но теперь киммериец ясно видел впереди расплывчатое розоватое пятно. Свет! Свет и выход! Он показал на него Рине.
- Но как ты с ним справился? - Она все еще не могла прийти в себя. Как? Даже я... даже Сила Митры не защитила нас!
- Кром! - Конан подтолкнул ее вперед. - Рассчитывай больше на себя, а не Митру, малышка! Ну, еще на вендийских мудрецов...
- При чем тут вендийские мудрецы?
Ухмыльнувшись, киммериец погладил свой широкий пояс, за которым прятался драгоценный сосудик. Теперь, когда Рина тоже вдохнула снадобье, Конан чувствовал, что они равны: пусть недолгий миг, но ее душа тоже пряталась в этой самой бронзовой фляге и возвратилась из нее в телесную оболочку.
- Ты помнишь, что Учитель сказал про арсайю? - Он снова похлопал по ремню. - Бальзам, который употребляют вендийские мудрецы! Он-то нас и выручил.
- О! Твое лекарство, что просветляет разум?
- Да, Рина.
Передав девушке факел, Конан подобрал свои мечи, вложил их в ножны; он был уверен, что оружие ему не понадобится. Бестелесная тварь, невидимая и едва ощутимая, пряталась во мраке, жадно поглядывая на них, но не пытаясь повторить атаку. Вдалеке тускло сияло розоватое пятнышко выхода, и киммерийцу казалось, что оттуда тянет свежим воздухом.
- Вперед, малышка?
- Вперед!
Но прежде, чем сделать первый шаг, Конан повернулся и плюнул в темноту подземного прохода.
23. ПУРПУРНЫЕ ЛЕСА
Тоннель оборвался внезапно; еще мгновение назад над ними нависали тяжкие базальтовые своды, и вдруг багровый и алый простор распахнулся во всю ширь, ослепив путников неярким светом. В вышине клубились розовые облака, скрывающие небо; они текли, меняли формы, то вытягиваясь гигантскими колоннами, почти касавшимися горизонта, то образуя пушистые шары или превращаясь в расплывчатые титанические замки с остроконечными или приземистыми башнями, фигурными парапетами и стенами, отливавшими багрянцем. Эти подвижные тучи, мерцавшие всеми оттенками красного, простирались над таким же красным миром, показавшимся Конану бескрайней равниной, заросшей кустарником и странными деревьями, торчавшими вверх и в стороны подобно растрепанным метлам. Их кроны и стволы были бурыми и ярко-алыми, огненными, оранжевыми, кроваво-красными и желтовато-кирпичными; они то наливались угрожающе-багровым, почти черным, то радовали глаз нежными лилово-розовыми и карминовыми красками. Но главным был пурпур: основа и фон, на коем прихотливыми узорами струились прочие цвета.
- Нижний мир! - выдохнула Рина и тут же с восторгом добавила: - Какая красота! Словно под водой, среди алых кораллов и пурпурных водорослей!
Ее лицо разрумянилось, мышцы обрели былую гибкость, и Конан, бросив взгляд на свою спутницу, понял, что она окончательно пришла в себя. В глазах девушки опять играли отблески Силы, и, хотя она не могла исторгать ее потоком сверкающих молний, астральная энергия наделяла Рину прежней неутомимостью и стойкостью. Пожалуй, еще и некоторой долей легкомыслия: девушка любовалась пейзажем с таким восхищением, словно они оба вдруг попали в сад Учителя, приветливый и знакомый. Конан, однако, не забыл о сонном мороке, затаившемся в пещере; что касается этой пурпурной равнины, то и здесь их наверняка поджидали опасности - возможно, иного рода, чем оставшаяся позади, но столь же смертоносные для беззаботных странников.
Он коснулся руки девушки, ощутив бархатистую нежность ее кожи; это было приятно, и Конан не спешил отнимать ладонь.
- Скажи, малышка, что нас тут ждет? В этих красных зарослях?
Она улыбнулась.
- Кажется, ты поверил в мой дар?
- А разве я сомневался? - ответил он вопросом на вопрос. - В пещере все случилось так, как ты предсказывала... Какая-то мерзость едва не поживилась нами, и одолел ее не меч, а бальзам дамастинского мага, киммериец хлопнул по своему поясу. - Ну, так что нас ждет дальше?
- Сейчас... - Рина, прикрыв глаза, повернулась к пурпурной равнине. Губы ее сжались, лицо стало серьезным, даже суровым, на чистом высоком лбу меж бровей возникла вертикальная морщинка. Конан невольно залюбовался девушкой; румянец щек оттенял темные веера ресниц, каштановый локон и маленькое ушко, что пряталось за ним, казались исполненными прелести... Взгляд киммерийца спустился ниже, к упругой груди, полуприкрытой полотном туники, стройной талии, округлым бедрам, длинным ногам в маленьких сапожках. Не в первый раз он спросил себя, почему эта красавица пошла с ним - неужели из одной любви к опасным авантюрам и любопытства? Нет, это было на нее непохоже... Может быть, как намекнул наставник, ей хотелось испытать свои силы? Свое искусство, приобретенное за время обучения? Почему-то Конану казалось, что дело не только в этом; пожалуй, он мог бы угадать причину, но решил, что торопиться не стоит.
Рина фыркнула, и киммериец, оторвавшись от созерцания ее безупречных колен, поднял взгляд к лицу девушки. Вероятно, с провидением грядущих событий было покончено, и теперь серые глаза Рины смотрели прямо на него с легкой насмешкой и еще каким-то непонятным и слегка пугающим выражением. Ведьма, настоящая ведьма, подумал Конан и вслух спросил:
- Ты разглядела что-то смешное, а? Еще одну тварь, которая может усыпить нас и высосать души?
- Нет. Там, - рука девушки протянулась к полыхавшим пурпуром и багрянцем зарослям, - нет ничего смешного, и нет ничего опасного... особо опасного, я хочу сказать. Мы пройдем по равнине из конца в конец и останемся в живых. Может, никто из нас и ранен не будет, - заметила она уже с меньшей уверенностью.
- Чего же ты улыбаешься?
- Ну-у... - протянула Рина, - ты глядел на меня, а я - на твою ауру... Помнишь, я говорила, что могу видеть такие вещи...
- И что ты высмотрела?
Она загадочно усмехнулась.
- Что высмотрела, то высмотрела! Пойдем.
Покачав головой, Конан двинулся вслед за Риной. Он почти сразу же забыл об этом разговоре; в незнакомом месте не стоило раздумывать о девичьих прихотях, чтобы не попасть на обед какой-нибудь твари. Правда, слова его спутницы обещали сравнительно нетрудный переход в ближайший день или два, но Конан не привык доверять предсказаниям, сулившим покой и безопасность. Он знал, что в живых остается лишь тот, кто всегда настороже - это правило являлось одинаково справедливым и в верхнем, и в нижнем мире.
Скалистый уступ, по которому они шли к пламенеющей равнине, кончился; почва под ногами стала не такой твердой, вокруг появились первые деревца, похожие на прутики, усеянные непропорционально огромными листьями круглыми, алыми и вогнутыми, словно боевые щиты. Кое-где в этих природных чашах поблескивала вода, и Конан, зачерпнув на ходу горсть, убедился, что она чиста и свежа, словно влага горных ключей. Что касается самих деревьев, то они выглядели странно: некоторые, как и положено, тянулись вверх, к розовым небесам, другие торчали в стороны и в бок, или стелились по самой земле, переплетаясь друг с другом и образуя плотный живой ковер, не позволявший разглядеть почву. Внезапно киммериец сообразил, что они двигаются по тропе - или по чему-то очень похожему на тропу; ее покрывал толстый слой сухих листьев и обломанных веток, рдевших багряной корой.
Тропа! Если есть тропа, значит, недалеко и те, кто ее проложил! Удвоив осторожность, огромный варвар с подозрением огляделся по сторонам, затем перебросил с плеча на грудь арбалет и зарядил его. Скрип взводимого рычага заставил Рину повернуть голову. Глаза ее удивленно расширились, когда девушка увидела в руках Конана оружие; ее ладонь тут же легла на сумку с метательными дисками.
- Ты что-то заметил? Что-то опасное?
- Тропа, - коротко отозвался киммериец.
- Да, тропа... похоже на тропу... Но я не чувствую угрозы.
- Когда почувствуешь, может оказаться поздно, - Конан поднял голову, разглядывая небо. Там не было ничего живого, ничего движущегося, кроме облаков - ни птиц, ни летучих мышей или драконов, которые могли бы нежданно пасть сверху. Розовые, оранжевые и алые тучи по-прежнему текли и струились, воздвигая фантастические замки, чтобы в следующий миг обратить их в руины; неяркий свет падал от них на землю, и киммериец не сумел бы сказать, утро ли сейчас, разгар дня или вечер. Может быть, подумалось ему, тут, в нижнем мире, не существует ни утра, ни вечера, ни дня, ни ночи; они шли уже довольно долго, но небо оставалось прежним и ничто не предвещало наступления темноты.
Заросли по краям тропинки сделались гуще, скрывая небеса. Пурпурные древесные стволы теперь были уже толщиной с руку или с мужское бедро, и вздымались ввысь на двадцать-тридцать локтей. Те из них, что уходили в стороны, казались не меньшей длины; их кроны прорастали друг в друга, ветви переплетались на удивление густо, не позволяя и шагу ступить с тропы. Она, как почудилось Конану, сделалась заметно шире, но толстый слой опавших листьев и сухих веток не сохранил никаких следов - ни отпечатка звериной лапы или ступни человека, ни колеи от повозки. Это выглядело странным; дорога - и довольно прямая! - по которой никто не ходит и не ездит.
- Смотри! - Рина, замедлив шаги, вытянула вперед руку.
Конан кивнул; он и сам уже разглядел некое бурое образование, маячившее вдали сквозь разрывы в листве. Оно уходило куда-то вверх, словно гигантская каменная колонна, подпирающая кровлю из розоватых туч; киммериец не мог разглядеть его вершины.
- Скала, - произнес он, легонько подтолкнув Рину. - Иди, не останавливайся! Может, там найдется место для ночлега... Не спать же нам поперек тропы.