– Я вижу, государь, ты преисполнился доверия к нему. Он в самом деле столь искусен?
– Он не корчит из себя колдуна, не требует денег вперед и совсем не похож на ту мразь, что ты пригнал сюда вчерашним вечером. Клянусь бородой Крома! Если кому и под силу вернуть талисман, так только этому толстозадому обжоре!
– А что делать с теми ублюдками, коих я свез со всей Тарантии?
– Пусть сидят в темнице у мастера Хриса. Безобидных можно отпустить через день-другой, а остальным - выжечь на лбу позорное клеймо и выгнать голыми за городские ворота. Больше я не желаю слышать о них!
– Воля твоя будет исполнена, государь, - сказал Паллантид. - Однако послы…
– Что - послы? - глаза короля сверкнули. - За ними приглядывай всякий миг! Особенно этой ночью и завтрашним днем! И чтоб все заставы были начеку, на всех дорогах и переправах, на каждой лесной тропе!
– За ними смотрят, государь, и если кто задумает удрать, так проследим, догоним и повяжем. Но меня беспокоит другое… вряд ли они по доброй воле захотят отправиться к шемиту.
Конан нахмурился.
– Разве я сказал, что нужно их спрашивать? Сунуть каждого в мешок покрепче - и на коня! Только без шума! Пошли Альбана с его людьми; Альбан в таких делах знает толк.
– Это верно, владыка, - капитан Черных Драконов склонил голову.
– Скажи Альбану, чтоб был поосторожнее с кхитайцем, - произнес Конан, снова поворачиваясь к стене, на которой холодным спокойным блеском мерцали клинки. - Кром! Не было б хлопот с этим мастером кхиу-та… Остальных Альбан скрутит быстрей, чем успеешь выпить кубок вина!
Но он снова ошибся.
Глава 7. Кхитаец
Яркие звезды, глаза божественной Иштар, сверкали в черной вышине величественно и гордо; обозревая землю, казавшуюся им сверху такой ничтожной и крошечной, они словно чувствовали себя хозяевами мира, владыками судеб и повелителями вселенной. Иногда они мерцали, падали вниз, обращались в хвостатые кометы или, приводя в недоумение трудолюбивых звездочетов, украшали небеса чудными сияющими всполохами.
Под этим ночным небом, по наезженному караванами южному тракту, во весь опор скакал всадник в шлеме и плаще; он тоже чувствовал себя едва ли не господином мира. Дело сделано, с торжеством размышлял этот беглец; осталось совсем немного, и он падет к стопам своего повелителя, с радостью и почтением передаст в его руки божественный талисман и примет награду - власть над войском… И пусть тогда аквилонская армия попробует раздавить Зингару! Пусть невежественный король-варвар поднимает своих рыцарей, своих стрелков, копейщиков и щитоносцев! Мощным ударом ответят зингарцы врагам, и никому не будет пощады! Впрочем, лучше напасть первыми… В самом деле, чего же ждать, если грозный талисман с ними?
Так размышлял беглец, летевший на добром скакуне мимо первой заставы на южном тракте. Он мчался к излучине Хорота, где можно было переправиться на другой берег и скрыться в горах, либо продолжить путь на плоскодонной барже, что спускались вниз до самого речного устья и аргосской столицы Мессантии.
В ночной тишине всякий звук слышен издалека; вот и цокот копыт стражники заставы расслышали без труда и вышли сонные, зевая во весь рот, потягиваясь и с нарочитым равнодушием взирая на дорогу. Но у беглеца на запястье болтался бронзовый медальон с гравированным львом, обвязанный оранжево-красной ленточкой - знак королевского гостя, достопочтимого и неприкосновенного. Лишь только факелы осветили всадника, как стражи тотчас потеряли к нему интерес. Так же позевывая и лениво переговариваясь, они удалились в каменную башенку на обочине дороги.
А всадник, дрожащий от переполнявшего его ликования, миновал заставу и не смог сдержать радостного возгласа. В ночи его хриплый победный вопль разнесся далеко, отразился эхом от лесной опушки, и тогда человек закричал снова, на разные голоса, с визгом и хохотом… Ему нравилось, как звенит на этой чужой земле его голос - будто глас повелителя, коему покорны и земли, и реки, и люди, и города. Но, словно бы в ответ на крики свои, услышал он вдруг за спиной гудение трубы. Трубили на заставе или где-то вблизи нее; боевой горн выпевал какую-то странную мелодию, то заунывную, то неожиданно тревожную, отрывистую… От этих звуков все возбуждение всадника сняло как рукой. Он замолк, оглянулся назад, хотя в темноте ничего нельзя было разобрать, и пришпорил коня.
Осталось совсем немного, три заставы, и тогда он достигнет маленького городка Катука, что стоит у самой излучины великой реки Хорот. А там, смотря по обстоятельствам, либо - на переправу и в горы, либо - на торговую баржу, и к устью Хорота! В Мессантию! А из Мессантии он легко доберется морем до Кордавы… По реке, рассуждал беглец, ехать, пожалуй, быстрей и безопаснее. Не нужно скитаться в горах Пуантена, где его могут заметить и схватить… Утром во дворце наверняка обнаружат его исчезновение и поднимут тревогу…
Только отзвенел протяжный, так раздражающий всадника голос трубы, как впереди раздался новый глас, тоже заунывный, переливчатый и тревожный. От него беглец почувствовал неприятное покалывание в висках: что-то случилось? Ищут злоумышленника? Или вора? Но он же и есть злоумышленник и вор… Нет, не может быть, чтобы искали его! Как советовал кхитаец, он скрылся словно тень, бежал под покровом ночного мрака… И на первой заставе стражников ничуть не удивило его появление… Скоро второй пост; если он и его проскочит, значит, все в порядке.
Возбуждение, только что владевшее им и поднимавшее его дух, исчезло без следа; на смену ему, как часто бывает, пришло тягостное тоскливое ожидание. Он уже не мечтал о том, как окажется в Зингаре, как преподнесет божественный талисман своему королю… Безмерная усталость одолела его, сковала члены, затуманила мозг; страх сжимал сердце, и еще немного, и он вылетел бы из седла. Но недаром он полагал себя настоящим мужчиной, крепким и стойким рыцарем; стиснув зубы, он напрягся, стряхнул оцепенение и вновь пришпорил коня.
Вот и вторая застава. Страх вновь овладел всадником; что-то будет сейчас? Неужели остановят? Как все-таки по-глупому устроен мир! Почему ночью все звуки слышны издалека? Стук копыт молотом отдавался в его вмсках, он ощущал его всеми своими членами, будто тело его превратилось в одно огромное ухо. О, боги, помогите!
Почти в полном изнеможении он миновал вторую заставу. Но и здесь ночные стражи не обратили на него внимания - лишь вышли с факелами на дорогу. Лица их, то ли от огня, то ли от выпитого вина горели; равнодушно скользнув взглядом по проезжавшему мимо человеку, они отвернулись и зашагали к себе в башню.
Всадник облизнул пересохшие губы. Спина и грудь его, напротив, были мокры от испарины; пот стекал по животу, неприятно щекоча кожу, капал с падавших на шею волос, струился по лбу и щекам. Беглец, не останавливая коня, достал платок, быстро обтер лицо, ударил шпорами. Звук трубы, раздавшийся снова, уже не испугал его. Возможно, передают послание или ищут кого-то, но не его - иначе стражники второй заставы непременно устроили бы досмотр… Все, по милости богов, идет как надо! С вечера он припрятал талисман в укромном место, а потом, как советовал кхитаец, переоделся в темный плащ и со всяческими предосторожностями вылез в окно - к счастью, чужеземцы обитали в западном крыле дворца, у сада, где не так уж трудно скрыться! Он пересек этот сад и одолел ограждавшую его стену и ров за ней; затем скрылся в переулках Тарантии, нашел дом доверенного помощника, где поджидал его конь. Ждал уже не первый месяц, ибо кому известно, когда грянет война? Предусмотрительные скроются, а глупцы, вроде Лайоналя, попадут в подземелье Железной Башни, в руки палача… Себя он считал предусмотрительным человеком.
Возбуждение вновь охватило его; будучи решительным и грубоватым, он прежде и не подозревал, что одарен подобной чувствительностью. Что ж, волна удачи несет его! И пусть несет! Удача нужна воину!
Опять труба… Беглец поморщился, но решил не обращать внимания на ее отрывистые пронзительные трели. Пусть себе трубят, сколько желают; его не испугаешь и не остановишь! На миг он испытал нечто вроде стыда за свои прежние страхи, но тут же нашел утешение: разумеется, он волновался не за себя, а за сохранность талисмана! Приосанившись, всадник разразился хохотом, и эти звуки, будто бы спорившие с трубным гласом, подбодрили его.
К третьей заставе он приближался уверенно и спокойно. Трубы не смолкали, но беглец предпочитал не слышать их; занятый своими мыслями, он едва не пропустил показавшийся вдали огонь, знак очередного поста. Конь его по-прежнему несся как птица - хороший конь, выносливый, туранских кровей; сколько уже проехали, а он будто и не устал. Еще немного, и…
Но что там? В первое мгновенье всаднику показалось, что глаза подводят его; потом он разглядел, что дорогу перегородили воины в доспехах - угрюмые, молчаливые, с копьями и арбалетами в руках. Два плотных ряда - не проскочишь, не объедешь! Он натянул узду, и конь послушно замер, но в следующий же миг беглец попытался резко развернуть его назад. Но за спиной, перекрывая трубные звуки, уже слышался топот копыт; стражники, охранявшие дорогу, приближались сзади.
Стражники? Нет! Лоб беглеца вновь оросился испариной, руки, сжимавшие повод, задрожали, колени ослабли. Не просто стражники, а Черные Драконы, королевская гвардия! И впереди - Паллантид! Гирканец, варвар и верный пес другого варвара, захватившего аквилонский трон!
Беглец побледнел, в досаде бросил поводья и стал ожидать приближения врагов.
– Не утомился, ублюдок? - спросил подъехавший Паллантид. Казалось, он спокоен и свеж, будто и не скакал половину ночи, преследуя беглеца.
– Нет, собака! - резко ответил тот. - Я не устал и готов помериться с тобой силами - один на один, как подобает рыцарям!
– Рыцарям, а не ворам, - многозначительно сказал командир Черных Драконов. - Нет, сир Каборра, я не стану с тобой сражаться! Я просто прикажу связать тебя, а если ты шевельнешь хоть пальцем, то отведаешь и плетей!
– Это еще почему? - Винчет Каборра свел брови, пытаясь сохранить остатки высокомерия. Подняв руку с бронзовой пластинкой, он произнес: - Я - посланник, гость! И, до тех пор, пока наши армии не встретились в бою, я нахожусь под королевской защитой!
– Ты больше не гость, - произнес Паллантид, срывая с запястья зингарца знак с оранжево-красной лентой. - Что посланнику делать тут, ночью, на безлюдной дороге? Место уединенное, время позднее - для злодеев, а не для послов!
– Я решил уехать. Уехать, понимаешь? Было ведь сказано твоим королем, что любой посланец вправе убраться из Тарантии до начала военных действий. Вот я и убираюсь! Чем ты недоволен? - Каборра оскалил зубы в хищной усмешке.
Ответная улыбка Паллантида была исполнена зловещей иронии.
– Раз ты уже не посол, то и дозволение владыки к тебе не относится, - произнес он, пряча бронзовый медальон за пояс. - Вот так, клянусь Митрой! Мы следили за тобой, зингарец; следили и прежде, а особенно с того мгновения, как Минь Сао, этот колдун, покинул твои покои. И теперь я знаю, что ты не солгал в одном: ты хотел убраться на юг, к побережью!
– Пусть так, - беглец окинул презрительным взглядом два десятка Черных Драконов и выстроившихся поперек дороги стражников. Он уже взял себя в руки и теперь был спокоен, почти что невозмутим. - Пусть так, - повторил он. - Но что преступного в пустых разговорах с кхитайцем? И что вам нужно?
– Сейчас узнаешь! Сейчас поглядим, были ль те разговоры пустыми! - Тон Паллантида вдруг сменился, в голосе его зазвучали суровые нотки. - Слезай с коня, зингарский шакал!
– И не подумаю, аквилонский пес! - потянувшись к мечу, с угрозой ответил всадник. Но не успел он закончить движения, как два воина по знаку Паллантида подскочили к нему и стащили наземь. Каборра заскрежетал зубами: эти скоты даже не удосужились поставить его на ноги, они просто бросили его в дорожную пыль! Он начал было вставать, но сильный удар древком под ребро вновь заставил свалиться на землю. Тогда Каборра прекратил попытки сопротивления; лег на спину, сложил руки на груди и презрительно поджал губы. Ему казалось, что в нынешнем положении эта поза - единственная подобающая нобилю из Зингары.
Склонившиеся над ним стражи захохотали.
– Ну и чучело!
– У них в Зингаре все такие! Я-то знаю, я - пуантенец!
– Он, видать, и в штаны напустил!
Винчет Каборра был безмерно оскорблен. Он вновь попытался вскочить, но сильные руки и так уже тянули его вверх, отстегивали перевязь с мечом, рвали из пальцев кинжал.
– Обыскать! - приказал Паллантид.
С извивающегося Каборры начали стаскивать одежду; но самое обидное, что при том его пинали и награждали увесистыми тумаками как самого обычного вора-простолюдина, приговаривая: \"Поворачивайся быстрей, ослиная задница! Шакалий хвост… кусок дерьма… отрыжка Нергала…\" Подобного унижения зингарский нобиль не испытывал никогда. В этот миг собственное будущее его не волновало - то, что оно будет печальным, он не сомневался, и об этом решил погоревать после. Но талисман, врученный ему кхитайцем! Божественный камень, средоточие таинственных сил! Неужели он так и останется у проклятых аквилонцев? У их варвара-короля?
– Ничего нет, господин, - разводя руками, сказал один из Черных Драконов, поворачиваясь к Паллантиду.
Каборра, голый с ног до головы, стоял на дороге, озираясь беспомощно и злобно. Лишь на бедрах его пламенела красная шелковая повязка, но под ней не удалось бы спрятать и горошины, не то что камень размером с кулак.
– Вы только посмотрите! - издевательски протянул Паллантид. - Посол-то наш - видный мужчина! Небось, как разденется, все красотки падают на спину!
Воины опять загоготали. Людей благородных среди них не замечалось, и вели они себя так, как и положено неотесанной солдатне. Пинки и плоские шутки посыпались на зингарского рыцаря.
– А ну-ка молчать! - властный голос Паллантида мгновенно перекрыл гомон, и Каборра на миг почувствовал к нему нечто вроде благодарности. - Поглядите в седельных сумках!
Зангарец похолодел. При каменном молчании один из гвардейцев направился к его коню, расстегнул сумки и стал копаться в них, выбрасывая прямо в пыль кошельки с монетами, припасы, флягу с вином, метательные ножи, плотную связку пергаментов с письмами и заметками. Наконец воин добрался до самого дна, недоуменно вскинул брови и вытащил под свет факелов огромный рубиновый шар.
При виде его солдаты замерли, потом откликнулись дружным стоном - словно ветер в травах прошелестел. Брови Паллантида тоже полезли вверх, но вдруг, усмехнувшись, он наклонился с седла, взял камень из рук гвардейца и небрежно сунул за пазуху.
– Подделка! Все в порядке, парни, нечего пялить глаза. Наш зингарский рыцарь просчитался… Всего лишь подделка! Истиный талисман в королевской сокровищнице.
Вздох облегчения пронесся в толпе гвардейцев и стражников; одни засмеялись, другие шипели сквозь зубы проклятья в адрес Каборры, нергалова отродья. Рыцарь из Зингары был раздавлен; опустив голову, ссутулив плечи, он стоял среди солдат, впервые в жизни чувствуя, как жгучие слезы гнева выступают на глазах. Все пропало, все! Все пошло прахом! И горделивые мечты, и надежды на награду! Быть может, и талисман - подделка, как сказал аквилонский пес… Быть может, обманул-таки проклятый кхитаец! Но зачем?
Нагой и безоружный, стоял Каборра среди насмешливых врагов. Они даже не собирались вязать его.
– Куда меня? - Он поднял голову и поглядел на Паллантида.
– Сначала - к одному искуснику и умельцу, желающему потолковать с тобой. А там - как король решит… За ребро и на крюк, или в Железную Башню, к твоему приятелю сиру Лайоналю.
– Я никуда не поеду! - вскинулся зингарец, собрав остатки былого высокомерия. Но вместо ответа Паллантид лишь пнул его сапогом, отвернулся и направил коня на север, к Тарантии, аквилонской столице. Черные Драконы с проклятьями водрузили пленника на лошадь, привязали ноги к стременам и двинулись вслед за Паллантидом. Звезды над головой Каборры стали меркнуть, горизонт на востоке посерел, потом налился розовым светом; вставало солнце, и ослепительный его зрачок заставлял Иштар закрыть свои звездные очи.
…Мерно покачиваясь в седле, Паллантид, капитан Черных Драконов, размышлял о том, что еще до вечера успеет отвезти беглеца к шемиту - особенно если не заезжать в Тарантию, а обогнуть город с юга, по окружному тракту, соединявшему все торговые дороги. Но как быть с камнем? Он почти не сомневался, что Каборра вез подделку, раздобыв ее то ли у хитроумного Минь Сао, то ли еще у кого. И, по зрелом размышлении, решил оставить камень у шемита - вместе с пленником, коего тот собирался допросить.
***
По склонностям своим и характеру Сирам Авортиан Чандра Паландарус, родившийся некогда в Эруке, являлся великим жизнелюбцем. Его не интересовала власть, и он никогда не пытался возвеличиться над людьми; он рассматривал власть как лишнюю и ненужную обузу и не понимал, почему многие столь жадно домогаются ее. Другое дело - благополучие, достаток и богатство; богатство помогало исполнять все прихоти и причуды, вкушать любые удовольствия, коими жизнь могла одарить человека. Надежный кров над головой, хорошая одежда и пища, вино, дорогие блюда и кубки, красивые статуи, ароматные цветы, яркие мягкие ковры, женщины… Впрочем, после сорока женщины уже перестали привлекать Сирама; вместе с былой стройностью он потерял к ним всякий интерес. Теперь он рассматривал женщин, обитавших в его доме, как ценный предмет обстановки: изящны, прелестны и пригодны для чесания пяток и завивки бороды. Все остальное мужчины делали лучше женщин - лучше стерегли его покой, лучше присматривали за садом и лучше готовили.
Однако, обладая умом быстрым и изощренным, Сирам не мог довольствоваться лишь теми радостями, что приносили ему обильные трапезы, расслабляющий покой массажа, аромат цветущих яблонь или лицезрение сосудов из фарфора и хрусталя, чьи совершенные формы напоминали женские бедра и грудь, но были неизмеримо приятней для взгляда. Все это тешило и развлекало его, но вкус жизни придавали загадки и тайны, позволявшие прикоснуться к судьбам других людей и узнать нечто новое, то, что скрывалось в глубине и могло служить пищей для проницательного ума. Сирам был любопытен, но не одно лишь любопытство заставляло его погружаться в бездны чужих тайн; разгадывание секретов, распутывание хитрых клубков, сплетенных из нитей человеческих судеб, являлось его страстью. Тем более, что за подобные вещи ему платили. Неплохо платили; достаточно, чтоб содержать дом с тремя десятками слуг и многочисленных помощников в иных странах, снабжавших Сирама сведениями.
В дела сильных мира сего Сирам предпочитал не соваться - не только потому, что это грозило множеством опасностей, но и по другим причинам. По собственному своему разумению и воле богов он всегда старался отделить правого от виноватого, обиженного от обидчика, ограбленного от грабителя; но среди королей и князей обидчиками и грабителями являлись почти все, и трудно было найти монарха, не замешанного в какую-нибудь темную историю. Действовать в их пользу Сирам не желал, отдавая предпочтение тем клиентам и преступникам, среди коих можно было все-таки отделить зло от добра. К счастью, их хватало, так как в мире не переводились грабители и воры, отравители и убийцы, неверные жены и мужья, колдуны, наводящие порчу на добрых людей, разбойники, игроки и мошенники. Случались и с ними неприятности, ибо нельзя достать мед из улья и уберечься от пчелиных укусов, но Сирам содержал немало помощников и слуг, ограждавших его от риска и мести уличенных преступников.
Все они служили хозяину не первый год, все были смекалистыми парнями, умевшими смотреть и слушать, а также пересказать хозяину увиденное и услышанное. Что касается самого Сирама, то он только размышлял, не опускаясь до таких низменных занятий, как подслушивание и подглядывание. Впрочем, его вес и размеры служили препоной для любых активных действий, кроме купания в бассейне и ежедневных семикратных трапез.
Сейчас он покончил с первой: свиные уши, вымоченные в красном вине, фруктовый пирог, говядина по-бритунски, мед с горных карпашских лугов, смешанный с туранскими орехами и поджаренными в масле тестяными шариками, кувшин охлажденного кисловатого вина из Пуантена. Вино и еда пробудили жизненные соки, питавшие кровь и мозг; теперь Сираму думалось легко, так как заботы желудка его до времени не тревожили.
Прежде всего он поразмыслил над тем, желает ли взяться за это дело. С одной стороны, его вмешательство явилось бы нарушением правил, согласно коим владыки не рассматривались в качестве клиентов. Но с другой… С другой интуиция и разум подсказывали ему, что в данном случае надо сделать исключение. Имея в Тарантии свои глаза и уши, Сирам многое знал об аквилонском короле и не мог отнести его к числу неправедных властителей, виновных не в тот, так в другом. Этот киммерийский варвар совершил по крайней мере одно полезное для державы деяние - сверг с престола прежнего короля, развратника и пьяницу Немедидеса. И, захватив трон, он правил строго, но справедливо! А после мятежей гандерландских и тауранских баронов, после Немедийской войны, случившейся восемь лет назад, он даровал стране процветание и покой. Столь полный покой, что Сирам, выбирая место, где ему хотелось бы скоротать старость, решил поселиться в окрестностях Тарантии. В самом деле, тут его никто не тревожил, и потому он чувствовал некий долг благодарности перед аквилонским королем.
Имелись и другие обстоятельства, которые тоже надо было учесть. Во-первых, в произошедшем владыка Конан являлся обиженной стороной, а помощь обиженным - особенно за хорошую плату - угодна богам; во-вторых, любопытство Сирама было возбуждено, и он чувствовал, что не сумеет справиться со своими мыслями: волей-неволей его раздумья обращались к магическому талисману, к послам, несомненно желавшим им завладеть, к черному магу, обитавшему то ли в самой Тарантии, то ли вблизи городских стен. Наконец, была и третья причина: Конан относился к числу тех владык, которым не так-то просто отказать. Об этом Сирам знал раньше, а вчера понял со всей определенностью; и теперь, обдумывая свое решение, уверился, что выхода нет - он должен взяться за это дело.
Собственно, уже взялся, подумал он, взглянув на солнце. После обеденной трапезы - четвертой, согласно его дневному распорядку, - королевские воины должны привезти трех послов; затем, ближе к вечеру, доставят кхитайца, а там явится и Альяс с подручными и свежими новостями. Толковый парень этот Альяс, мелькнула мысль; стигийский алфавит в обратном порядке перескажет и не собьется…
Сирам снова посмотрел на солнечный диск, до половины поднявшийся над садовой стеной, и опустил веки. В тишине, тепле и покое думалось ему хорошо.
Король толковал о послах и черном колдуне, но офирца, зингарца и аргосца Сирам отмел сразу. Разумеется, это не исключало допроса с пристрастием над бассейном Иракуса; у этой троицы были преступные намерения, однако на роль исполнителей ни один из них не подходил. Слишком неопытны и неуклюжи! Из нобиля и рыцаря никогда не получится настоящего вора, так как, не обладая должным искусством, нобиль обычно идет напролом: подкупает или травит стражу, сбивает замки, не заботясь о том, чтоб запереть их за собой, лезет к сокровищам, не задумываясь об охранных чарах и путях отступления. Словом, человек благородных кровей действовал бы неумело, в точности как сир Лайональ; и Сирам полагал, что любой из трех остальных послов, рискни он приблизиться к талисману хоть с охапкой черного лотоса, был бы пойман, уличен и отправлен в подвалы Железной Башни.
Но все же Алонзель, Каборра и Мантий Кроат представляли несомненный интерес. Окажись один из них умным человеком, он нанял бы опытного вора, а потом, дабы соблюсти тайну, воткнул ему кинжал под ребро. Впрочем, в Тарантии, да и по всей Аквилонии, и в Зингаре, и в Аргосе и других южных странах, не нашлось бы столь ловкого грабителя, который смог бы проникнуть в королевскую сокровищницу. Самых выдающихся представителей воровского ремесла Сирам знал и не сомневался, что лишь заморанцы могли бы похитить талисман. Да, в Шадизаре и Аренджуне нашлись бы три-четыре искусника, способных на такое… Но никто из них в Тарантии не появлялся и Замору не покидал, и посыльные голуби, прилетавшие к Сираму с востока, таких вестей не приносили.
Возможно, троице послов, как и злосчастному Лайоналю, была уготовлена другая роль - не удачливых похитителей, а подозреваемых. Это означало, что они всего лишь куклы, коих дергает за ниточки умелый кукловод; и Сирам в своих раздумьях все больше склонялся к такому предположению. Истинный вор послал бы вперед глупцов - на разведку, чтобы проверить возможные ловушки и отвести от себя подозрение. Эта идея казалась гораздо плодотворней, чем прямой умысел послов - тем более, что король упомянул о стигийском маге, об этом загадочном Нох-Хоре. Стигиец мог связаться с Лайоналем и с любым другим послом, и, оделив недоумка зельями да заклятьями, отправить прямиком в мышеловку. Удастся кража, так легче выманить камень у вора, чем самому лезть в сокровищницу; не удастся, так будет известно, какие заклятья не сработали… Разумно, вполне разумно и хитро! И сама мысль о том, что лучше не красть талисман, а подменить его, тоже говорит о хитрости и осторожности…
Огромный нос Сирама задвигался, ноздри раздулись, как у гончего пса, взявшего след, но через мгновенье он покачал огромной головой. Нет, что-то здесь не так! Предположим, этот загадочный стигиец хочет похитить талисман; предположим, он соблазнил послов и начал подсылать их в сокровищницу, и первым - сира Лайоналя; предположим, после двух или трех покушений, закончив с разведкой, он собирался сам проникнуть в хранилище и завладеть камнем… Разумный план, если позабыть, что талисман похитили еще раньше! Когда Лайональ залез в сокровищницу, камня там уже не было!
Вот ключик ко всему делу, подумал Сирам. Если Сердце бога украдено стигийцем, то он стал бы соблазнять Лайоналя и помогать ему; это бессмысленно и опасно. Опасно, потому что Лайональ выдал его - если не со всеми потрохами, то по крайней мере упомянул и назвал имя. Овладев камнем, стигиец не стал бы затевать глупые игры с послами, а отправился бы прямиком к берегам Стикса… Но если он не знает о краже талисмана, о том, что опоздал, то план его движется своим чередом и вскоре можно ожидать новых событий. Или попытки опять прощупать двери сокровищницы, или чего-то в таком роде… Любопытно, но не слишком важно, так как ни стигийский колдун, ни болваны, коих он собирается подставить или уже подставил, до Сердца Аримана не добрались.
Кто-то другой опередил этого Нох-Хора… Кто-то другой, столь же искусный и осторожный, но еще более проворный…
Кто именно, Сирам почти не сомневался.
Кхитаец!
Он раскрыл глаза и начал загибать толстые пальцы, похожие на гроздь копченых немедийских колбасок.
Во-первых, Минь Сао тоже был послом, что само по себе наводило на кхитайца подозрения. Послу, обитавшему за стенами королевского дворца, гораздо легче подобраться к сокровищу; особенно если он не простой посол. Или, скажем определенней, представляет не только нефритовую особу кхитайского властелина, но и других людей, тайных владык восточного предела земли. Люди эти ничем не уступали магам Черного Круга, а в коварстве и хитроумии, пожалуй, превосходили их. К тому же Алое Кольцо унаследовало многие тайные знания лемуров, и адепты его считались не менее опасными, чем жрецы Сета.
Во-вторых, Минь Сао, весьма возможно, принадлежал к их числу. Он был стар, но бодр, и владел искусством кхиу-та, отделенным от магии весьма призрачной гранью; сундуки его были полны загадочными свитками, и каждый иероглиф в них мог оказаться могущественным заклятьем.
В-третьих, кхитаец обладал несомненным умом и не пытался его скрывать. С одной стороны, он не выдавал себя за чернокнижника или мага, с другой - не утаивал неких своих познаний, которые могли бы создать ему репутацию человека незаурядного и опасного; к примеру, все знали, что он владеет приемами кхиу-та. Кхитаец был способен замыслить похищение талисмана, ибо всякий магический орден, в том числе и Алое Кольцо, пожертвовал бы многим, чтоб овладеть такой древней и могущественной реликвией. Эта истина не требовала доказательств, и Сирам загнул третий палец.
В-четвертых, талисман привлек внимание Минь Сао. Заявившись с пятью другими послами на королевский прием, он дерзнул расспрашивать владыку Аквилонии о делах давних и тайных, покрытый пологом смерти, ибо те, чьи руки касались магического камня, по большей части ушли в холод и мрак Серых Равнин. Но король достойно ответил ему - спроси у демона!
И это было в-пятых.
Кто бы не устрашился такого ответа? Но кхитаец сказал - спрошу! Как будто собирался потолковать с купцом, чей караван привез из Вендии шкатулку с самоцветами.
Сирам поглядел на свой пухлый кулак с пятью поджатыми пальцами. Похоже, разговор с этим Минь Сао обещает быть интересным! Очень интересным! Справиться с ним будет нелегко, как со всяким магом, но у Сирама на сей счет имелись свои методы. Колдуны слишком скользкий народец, чтоб церемониться с ними; они умели и нападать, и убегать, обращаясь в крыс, червей, птиц или волков, могли рассыпаться прахом, рассеяться дымом, пролиться меж пальцев дождем. Однако ни одно их заклинание не срабатывало быстрей, чем мешок в руках чернокожего Салема - увесистый кожаный мешок, полный песка. Усыплял он не хуже, чем черный лотос, а затем допрашиваемого помещали в железную клетку над бассейном. Железо, как известно, лишает колдунов сил - в особенности зачарованное, коего касалась в древности плоть богов. И сейчас предусмотрительный Сирам мог не опасаться никакого колдовства, ибо четыре года назад, когда ковали ему клетку, не поскупился, приобрел за огромные деньги шкворень от колесницы Митры и пряжку с пояса Мардука. Эти реликвии, расплавленные вместе с железом и слившиеся с ним, гарантировали, что маг из клетки не ускользнет.
Что же касается магии как таковой, то Сирам ее не страшился. Долгий жизненный опыт подсказывал шемиту: лишь то, что пугает человека, имеет власть над ним, и любые чары бессильны, если не веришь в них и пользуешься благоволением богов. И потому он испытывал не больше боязни, чем Иракус, стигийский крокодил. Иракус никаким чарам не поддавался и с равным успехом мог сожрать и упитанную свинью, и грабителя из Заморы, и колдуна - Черного Круга или Алого Кольца, без разницы.
Сирам не считал, что поступает с грабителями или колдунами с излишней жестокостью; в конце концов, любые злоумышленники были атакующей стороной, и обладали преимуществом внезапности. Железная клетка над бассейном и челюсти Иракуса под ней уравнивали шансы; затем начиналось состязание ума и воли, неизменно кончавшееся победой шемита. Допрашиваемые могли молчать, но кормление Иракуса, коему бросали живых крыс и поросят, делало их на диво разговорчивыми; и Сирам не сомневался, что кхитаец тоже разговорится.
Солнце поднялось над садовой стеной на локоть, и нос его уловил приятные ароматы - слуги готовились подать хозяину очередную трапезу.
Ну, подумал он, откушаем второй раз, и третий, и четвертый, а там придет время потрудиться - посыпать арену свежим песочком и щелкнуть кнутом. Три раза щелкнуть - для Офира, Аргоса и Зингары. А на закате придет очередь Кхитая… Не заказать ли по такому случаю ужин из кхитайских блюд?..
***
Сбежавшего зингарца Паллантид взял на себя, так что забот у десятника Альбана приуменьшилось: вместо четверых люди его должны были скрутить троих. С офирцем и аргосцем все обошлось по-тихому; сир Алонзель лишился чувств, увидев приготовленный ему мешок - видно, подумал, что добавят туда увесистый камень да бросят в быстрые воды Хорота. Офирец, воин бывалый, попробовал сопротивляться, но, вытащив кинжал, тут же обмяк в руках Черных Драконов - один гвардеец сунул ему кулаком под ребра, а другой слегка придавил шею. Альбан распорядился, чтоб обоих послов упаковали аккуратно, подстелили сена в закрытый возок и отправили по Северному тракту, вдоль речного берега. Конвоировать телегу он выделил шестерых парней, наказав им, чтоб доставили груз в целости и сохранности, и чтоб с шемитом, коему груз предназначался, были почтительны: не гремели доспехами, не говорили дерзких слов и слуг шемита не задирали. Так повелел король! А королевскую волю десятник Альбан всегда исполнял точно и быстро.
С кхитайцем, правда, могли возникнуть проблемы. Поговаривали, что он маг, владеющий хитрыми боевыми приемами, что может он перерезать глотку шелковой ниточкой, проткнуть пальцем живот, ногтем выколоть глаза. За глотки и животы своих людей десятник не тревожился, ибо были они защищены добрым аквилонским доспехом; но палец кхитайца вполне бы влез в шлемную прорезь, и потому Альбан велел гвардейцам смотреть в оба. Десяток его только назывался десятком, а на самом деле включал двадцать восемь испытанных бойцов, так что было кого выбрать и с кем отлавливать шустрого кхитайца. Альбан взял с собой пятерых: двух сильных, как дикие гирканские быки, двух ловких, словно пантеры из джунглей Вендии, и еще одного, который ловко метал ножи. Но это уж - на всякий случай; Паллантид приказал, чтоб увечья никому из послов не чинили.
Кхитаец, как и прочие чужеземцы, был, само собой, под присмотром. Этим занимались другие десятники со своими людьми - из тех, что доспехов не носили и не привлекали внимания блеском стальных клинков и бронзовых львиных морд да черными перьями на высоких шлемах. Доглядчиками было сказано, что со вчерашнего вечера кхитаец не выходил; как вернулся от зингарца Винчета Каборры, так и сидит у себя, не зажигая светильников и не требуя еды. Но удивляться тут не приходилось, ибо кхитаец и раньше не покидал своих покоев целый день, а то и два - видать, рылся в своих свитках с иероглифами да творил всяческое колдовство. Колдовства же Альбан не поощрял, считая его опасным мошенничеством; будь его власть, все тарантийские колдуны и маги не сидели б сейчас в Железной Башне, а булькали бы уже на дне Хорота, и кхитаец - вперед всех.
Но власть была не у Альбана, а у великого короля, так что кхитайца полагалось сунуть в мешок и отправить следом за офирцем и аргосцем. Мешок этот из плотного полотна держали двое альбановых парней, а еще трое, с веревками, застыли у стены, изготовившись хватать, держать и вязать. Сам Альбан, приложив к двери ухо, слушал; но из покоев кхитайца не доносилось ни звука.
Десятник осторожно постучал, стараясь, чтоб грохот кольчужной перчатки о дерево не разносился окрест; других посланцев, из Бритунии, Коринфии, Заморы и прочих земель, было велено не тревожить. Пожалуй, можно не беспокоиться насчет шума, подумал он; сводчатый коридор, тянувшийся вдоль посольских покоев, был перекрыт массивными дверьми под арками, а соседи кхитайца уже отбыли в мешках по Северному тракту.
Альбан постучал снова. Кхитаец опять-таки не отозвался, и тогда десятник, сняв с пояса кольцо с ключами, выбрал нужный, сунул его в затворную щель и попытался провернуть. Безуспешно! Похоже, дверь была закрыта на внутренний засов или подперта чем-то тяжелым.
Некоторое время Альбан пребывал в оцепенении, лихорадочно соображая, не отправиться ли в сад, не опробовать ли выходившие туда двери, и не забраться ли в окна. Но время торопило его, так как кхитайца полагалось отправить на допрос еще до вечера, а приказов короля и своих командиров Альбан нарушать не привык. И потому, кивнув воинам, распорядился:
– Ломайте дверь, бездельники! И вперед, во имя Митры и нашего короля!
Дверь рухнула под дружным напором сапог, кулаков и плеч в стальных панцирях; Альбан ринулся внутрь, за ним - трое солдат с веревками и двое с мешком. В комнате царил полумрак, ибо плотные шторы на окнах были задернуты, и десятнику Черных Драконов не сразу удалось разглядеть ковер в темных пятнах и валявшийся на нем бесформенный обрубок. Он споткнулся обо что-то мягкое и, выхватив меч, крикнул солдатам:
– Занавеси, парни! Сорвите занавеси!
Когда его приказ был исполнен, Альбан замер, выпучив глаза, а потом медленно вложил клинок в ножны. Тут не с кем было сражаться, некого вязать и прятать в мешок; мешок пригодился бы лишь затем, чтоб дотащить мертвеца к погребальному костру, собрав разбросанные тут и там останки.
Во многих битвах участвовал Альбан, славный воин и бывший лицедей, и довелось ему повидать всякого - как на театральных подмостках, так и в походах, битвах, стычках, атаках и отступлениях. Но зрелища, подобного этому, он не видел никогда! И никогда не дышал подобным смрадом! Весь покой, довольно просторный, был залит кровью; темные пятна крови на ковре, на полу и на стенах, на развернутых свитках, испещренных причудливыми иероглифами, на занавесях, мебели и покрывале, валявшемся около ложа. Рядом, между кроватью и окном, лежал синий витой шнур с разомкнутыми концами - словно некая ограда, крепостная стена, рухнувшая под напором неведомой силы. Внутри обозначенного шнуром пространства находилась жаровня; над ней еще курился сизый дымок, и странные ароматы, смешиваясь с отвратительной вонью, щекотали ноздри. Кровь также была свежей, будто выпустили ее не раньше обеденного времени; только пятна на ковре начали уже буреть и подсыхать.
Что касается самого кхитайца, то он был не просто покойником, а трижды мертвецом. Альбан, ворочая головой, быстро произвел подсчеты, установив, что Минь Сао расчленили на шесть частей; тело его валялось у десятника под ногами, а конечности, вырванные с невероятной мощью, были разбросаны по всей комнате. Голова с закрытыми глазами и вываленным наружу языком обнаружилась под жаровней; рядом алела лужица крови, вытекшей из шейных жил.
– Великий Митра! Ну и вонища! - с ужасом пробормотал один из гвардейцев.
– Тигр, что ли, на него набросился? - сказал другой.
– Не тигр, - возразил третий. - Руки-то, гляди, не перекушены! Вырваны! И ноги тоже! И голова! От звериных клыков другие отметины!
– Зато есть след когтей, - воин, державший мешок, кивнул на останки кхитайца. Тут Альбан разглядел, что халат Минь Сао был распорот на полосы, словно провели по нему огромной когтистой лапой. Грудь и бок тоже были расцарапаны, с такой силой и так глубоко, что обломки ребер торчали наружу; любой из этих ран хватило бы, чтоб отправить человека на Серые Равнины.
Гвардейцы озирались вокруг, тяжело дыша и сжимая рукояти мечей, поглядывая то на своего начальника, застывшего посреди ковра, то на синий шнур и жаровню, то на бренные останки кхитайца, разбросанные по комнате. Наконец кто-то из них пробормотал:
– Мерзкое и гнусное дело! Дело не для воинов, а для жрецов пресветлого Митры! Не иначе, как тут повеселился сам Нергал!
Альбан очнулся и переступил с ноги на ногу.
– Вот что, парни, - произнес он. - Ты, Сайкар, вместе с Триатом, стереги дверь; остальные пусть встанут к окнам. Мечи наголо, никого не пускать, глядеть в оба!
– А ты куда, десятник? - спросил Сайкар.
– Я - за королем! Пусть сам понюхает, поглядит и решит, для воинов это дело или для жрецов…
В последний раз оглядев покои кхитайца, Альбан выскочил в коридор.
Глава 8. Жрец Асуры
Перед тем, как войти в оружейную и сесть в кресло, Конан оглядел свои сапоги и полы туники; не хотелось пачкать в своем любимом покое кровью. Особенно кровью колдуна!
Теперь он не сомневался, что покойный Минь Сао принадлежал к Алому Кольцу и прибыл в Аквилонию не только лишь затем, чтобы донести слова приязни от кхитайского владыки его далекому западному соседу. Послы, даже самые ученые, не жгут таинственных трав в центре магического круга, не читают заклятий из непонятных книг и, как правило, умирают в собственной постели. В дальних странствиях приходится им, конечно, иметь дело с разбойниками, пиратами и диким зверьем, но любой большой город вроде Тарантии обеспечивает им покой и безопасность. Разумеется, если посол - нормальный человек и не ищет беды на свою голову.
Кхитайца, судя по всему, нельзя было считать нормальным, а это значило, что вокруг похищенного талисмана плетутся не простые интриги, а волшебные сети. Сможет ли Сирам разобраться с ними? Под силу ли ему такое? Ведь он не маг, не колдун… А с чародеем дело должен иметь чародей… Во всяком случае, теперь помощь чародея будет не лишней…
В дверь осторожно постучали, затем на пороге тенью возник Паллантид; сапоги и плащ его были покрыты пылью. Неслышными шагами он приблизился к королю и замер, ожидая приказа говорить.
Конан, вытянув ноги, сидел у окна, уставившись в одну точку. Синие глаза его за последние дни словно бы потускнели; две глубокие морщины прорезали лоб, а давние шрамы на смуглом лице налились кровью и выделялись теперь особенно четко. Тревожен владыка, с тоской подумал Паллантид, видя, что король не смотрит на него. Прежде, бывало, лишь появишься на пороге, как уже слышно рычанье: \"Ну, Паллантид? Что скажешь, старый пес?\" А сейчас…
– Ну, Паллантид? Что скажешь, старый пес? - не оборачиваясь и не отрывая глаз от окна, произнес Конан.
Капитан Черных Драконов вздрогнул, затем, сделав шаг в сторону, внимательно всмотрелся в своего повелителя. Да, и глаза потускнели, и морщины прорезали лоб, но твердые губы упрямо сжаты, брови грозно сдвинуты, и плечи такие же мощные и крепкие, как прежде… Паллантид облегченно вздохнул и ухмыльнулся.
– Я отвез Каборру к шемиту. Голым! Ну и зрелище, мой государь!
– Где ты его изловил?
– У третьей заставы, на Южном тракте. Теперь нет сомнений, что он собирался сбежать в Кордаву.
– А бежал почему?
– Решил отвезти туда камень - большой рубин, точь в точь как Сердце Аримана. Подделка, я думаю. Зингарец, само собой, поумней койфита, но и ему не забраться в сокровищницу. Однако хотелось бы я знать, где он раздобыл такой прекрасный самоцвет!
– Сирам проведает, - сказал король. - Ты передал ему камень?
– Да. Вместе с голым зингарцем.
– Вместе с зингарцем… - задумчиво повторил Конан. - А вот Минь Сао шемит сегодня не дождется! Ты уже знаешь?..
– Альбан рассказал. Прежде, чем зайти к тебе, государь, я осмотрел покои кхитайца. Ну и смрад! Хуже, чем в клетке с шакалами!
Они замолчали, переглянулись, потом Конан буркнул:
– Странное дело, клянусь Кромом!
– Странное, - подтвердил Паллантид.
– Колдовское, а?
– Колдовское!
– Разберется ли с ним шемит?
Капитан Черных Драконов пожал плечами.
– Не знаю, владыка. Но времени этот Сирам не теряет; его люди уже копаются в дворцовом саду, под окнами послов, ищут что-то под розовыми кустами. Садовник с помощниками чуть не полез с ними в драку, да стражи остановили.
– Пусть ищут! Проследи, чтоб им не мешали, и отправь к Сираму гонца - надо передать, что кхитаец у него не появится. Ни сегодня, ни завтра, никогда! А вскоре я сам к нему приеду. Утром!
– Можно успеть и нынешним вечером, - заметил Паллантид.
– Вечером я буду занят. Иди!
Когда начальник стражи покинул оружейную, Конан поднялся, ударил в бронзовый доспех и велел мгновенно появившемуся Дамиуну принести шерстяной плащ, простую тунику и полотняные штаны. Затем старый слуга помог ему переодеться, застегнуть пояс с кинжалом, мечом и кошельком, расправить плащ на могучих плечах. Отпустив его, Конан вышел в коридор и направился к покоям королевы.
Зенобия сидела перед большим офирским зеркалом; две хорошенькие служанки вертелись вокруг, расчесывая ее прекрасные шелковистые локоны. Король шевельнул бровью, и обе девушки исчезли, как листья, подхваченные порывом ветерка. Он склонился над супругой, вдохнул аромат ее волос и кожи, коснулся виска губами.
– Ты странно одет, мой повелитель, - рука Зенобии легла на грубую ткань плаща.
– Пойду в город. Нужно кое с кем потолковать. Но ты меня жди! Этой ночью я буду в твоей постели.
– Как всегда?
– Как всегда.
Они улыбнулись друг другу, словно два заговорщика, и на душе у Конана стало легче. Воистину женщины созданы Митрой на радость и утешение мужчинам!
– Куда ты идешь? - спросила королева.
– Я выполнил первый твой совет - нашел человека, хитроумного и сноровистого, который взялся разыскать талисман. Теперь выполню второй.
– Ты говорил об этом искуснике-шемите, я помню… Но кажется, мой владыка, других советов я тебе не давала. Только найти умельца, подобного этому Сираму.
– Кром! Женщина, ты забываешь собственные слова! - Он с притворной строгостью потрепал ее по точеному алебастровому плечу. - А Хадрат? Мы ведь еще толковали о Хадрате!
– Это была твоя мысль, и я лишь сказала, что считаю ее разумной. Но что случилось? Почему ты не отправился в храм Асуры вчера или позавчера?
– Я думал, что дело обойдется без чар и колдовства. Но…
– Но? - повторила Зенобия.
– Погиб один из чужеземцев - Минь Сао, посланник. И умер он непростой смертью, моя красавица! Не знаю, связано ли это с талисманом… не знаю, чего искал кхитаец и что творил он в своих покоях… и не ведаю, распутает ли сей клубок шемит… Так что я решил, что пришла пора повидать Хадрата.
– Он предан и верен тебе. И он искусен в том, что для людей обычных - тайна и божественный секрет… - Королева, поймав руку Конана, прижала к своей щеке. - Так что, мой повелитель, пусть ищет шемит, и пусть ищет жрец Асуры, каждый - своим способом и своим путем. Я уверена, что кто-то из них добьется успеха и возвратит талисман!
– Да, я помню, - сказал Конан, направляясь к двери. - Я помню, ты говорила о своих добрых предчувствиях.
Зенобия глядела ему вслед, и на пороге он невольно обернулся.
– Ты дала мне два совета, милая. Не хочешь одарить еще одним?
– Каким же?
– Каким хочешь.
С алых губ Зенобии вспорхнула улыбка.
– Будь осторожен, мой повелитель.
– Теперь я стал осторожным, - буркнул Конан. - Теперь, когда у меня есть жена и сын.
***
Близился вечер, и в Тарантии стало тише. Вместе с солнечным светом постепенно таял и растворялся дневной гам: призывные крики уличных торговцев, визг мальчишек, игравших в догонялки, топот конских копыт и протяжные стоны верблюдов, свист и грохот колотушек городских стражей, объезжавших свои кварталы, брань и смех, звон железа и скрип телег. Казалось, все громкие звуки переместились с улиц и площадей в кабаки и таверны, на постоялые дворы и в веселые дома, где гибкие невольницы услаждали тарантийцев и заезжих гостей плясками, песнями и собственной плотью. Во всех этих заведениях к вечеру становилось так людно и шумно, что и на расстоянии вытянутой руки трудно было расслышать соседа. Пиво тут лилось реками, вино струилось ручьями, затевались шумные разговоры, а то и драки; хитрецы обыгрывали в кости простаков, а те, чтоб утешиться, спускали последние монеты за кувшин кислятины.
Тарантия была городом большим и богатым, с широкими улицами и просторными площадями, с базарами и лавками, в которых шла бойкая торговля, с портовым кварталом, выходившим к полноводному Хороту, с речной гаванью и пирсами, где покачивались на мелких волнах плоскодонные торговые баржи и лодки рыбаков. Но хватало в столице и узких переулков, темных тупиков, подозрительных развалин, сточных канав и свалок - особенно в древней части города, где стоял храм Митры Тарантийского и высилась мрачная Железная Башня. Она торчала в отдалении от городской цитадели и казарм, рядом с площадью, местом казней; и со всех сторон ее окружал лабиринт узких темных улочек и старых домишек, принадлежавших простому люду - горшечникам и стеклодувам, кузнецам и плотникам, носильщикам и бродячим торговцам, каменщикам и грузчикам. За ними, ближе к городским вратам, селились погонщики и караванщики, а к северу от них, около гавани, обитали рыбаки, наемные гребцы и прочие тарантийские жители, кормившиеся от речных щедрот. В каждом из этих кварталов имелись свои питейные заведения и свои способы поразвлечься; и Конан, не в пример прежним аквилонским королям, знал их как свои пять пальцев.
Что же касается Железной Башни, вотчины мастера Хриса, то она, в сущности, была целым замком, выстроенным в незапамятную старину из огромных камней, скрепленных скобами из черного железа. В давние времена эта цитадель играла роль крепости, последнего прибежища, возведенного на тот случай, если враг прорвется за городские стены. Но теперь в ее подземельях и многочисленных камерах сидели узники, отбывавшие наказание или ждавшие справедливого королевского суда; и, сколь бы много их не собиралось, в Железной Башне хватало места для всех.
Неподалеку от нее, затерянный в хаосе маленьких домишек и лавок, стоял еще один сторожевой донжон, такой же древний с виду и, казалось бы, забытый и позаброшенный. Но внутри эта руина выглядела совсем иначе - по крайней мере, первый ее этаж. Тут было круглое пустое помещение с толстыми стенами, сложенными из каменных глыб, мрачных, шершавых и грубых; ничто не украшало их темной поверхности. Под ним проходил темный и узкий коридор, ведущий к Железной Башне и дальше, к королевскому дворцу и его подвалам, располагавшимся и под самим зданием, и под его боковыми флигелями, и под обширным садом. Тайну этого подземного хода знали полдюжины людей во всем аквилонском королевстве; сам Конан пользовался им, когда желал внезапно и без помех добраться до кварталов тарантийской бедноты.
Поднявшись по каменным ступеням, он ощупал железную дверь, что вела внутрь старой башни. Ее не своротил бы даже вендийский носорог, но пальцы Конана привычно надавили на нужные заклепки, и дверь распахнулась. Король очутился в круглом зале с полом из вытертых гранитных плит; в стене напротив зияла глубокая ниша еще с одной массивной дверью, что выводила наружу, в темный и безлюдный проулок. Откинув запор, Конан проскользнул туда, огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, уверенно зашагал к ближайшему кабаку.
Ему хотелось промочить горло - не игристым аргосским, не пряным и изысканным офирским, а пивом, напитком простонародья и солдат, предпочитавших его любому вину. Крепкое и неразбавленное пиво подавали в \"Храбром щитоносце\", хозяин коего, низкорослый, жирный и добродушный Жакон, в прошлом отличался завидной воинской выправкой и служил наемником в разных армиях и разных землях. Воспоминания о днях боевой молодости не оставляли его и теперь: выпив пару-другую кружек, Жакон, вытирая испарину с жирных щек, любил поведать своим посетителям о былых боях, стычках и победах; со слов его выходило, что только его клинку обязана Аквилония нынешним процветанием и богатством. В завершении своих историй толстяк обычно начинал горячиться и клясться милостью Митры, что все поведанное им - чистая истина, хоть никто с хозяином \"Щитоносца\" и не собирался спорить. Порой доходило до того, что Жакон, разволновавшись, сметал со стола посуду и еду, нанося тем самым себе же урон и убыток. Над ним потешались - впрочем, не зло: старого Жакона в городе уважали как человека, который никогда не откажет ближнему в помощи и охотно даст в долг пару монет под самые малые проценты.
Конан не раз жаловал \"Храброго щитоносца\" своими посещениями - и ради его хозяина, и ради отменного пива. Правда, хоть он и относился к Жакону с добродушной иронией и доверял ему, но рассказов кабатчика слушать не любил, как не любил и всякого иного хвастовства. Жакон это чувствовал и в присутствии короля никогда не позволял себе выступать с недозволенными речами.
Едва лишь король появился на пороге кабака, как шум смолк, все головы повернулись к нему, а затем, словно по команде, посетители уткнули носы в свои тарелки, кружки и кубки. Здесь знали, что владыка не поощряет излишнего внимания к своей особе - тем более тогда, когда он собрался по старой памяти хорошенько выпить и закусить. Конечно, во дворце и еда, и вино были получше, но пивом своим Жакон гордился не зря. Но не только пиво привлекало Конана; случалось, желал он посидеть в обычном кабаке, в компании кузнецов и горшечников, отставных воинов, мелких торговцев и просто бездельников; посидеть и послушать их ругань и цветистые проклятия, самому облегчить душу, а порой и метнуть кости, выиграв или проиграв горсть медных монет. Здесь ему было хорошо; прошлое вспоминалось уже без горечи и тоски, да и прошлое словно бы не было прошлым, а обращалось в настоящее. И временами представлял король, как выйдет он сейчас на узкую грязную улочку, поправит на поясе меч, доберется до ближних городских ворот, а там - снова в путь. Через леса, поля, другие города и земли…
В кабаке вновь поднялся привычный шум; зазвенели кружки, застучали кулаки по столам, сухо щелкнули кости в роговых стаканчиках. Жизнь продолжалась!
Усевшись на огромном табурете, предназначенном только для него, Конан тоже стукнул кулаком, подозвал хозяина и для начала потребовал кувшин пива и баранью ногу. Кабатчик, гневным шипеньем отогнав слугу-подавальщика, сам принес пиво и мясо, с поклоном поставил на стол и наполнил вместительную кружку. Под одобрительный гул король в три глотка опорожнил ее и, обтерев рот краем плаща, принялся за баранину. Вцепившись крепкими зубами в мясо, он оторвал большой кусок, проглотил его и покосился на кружку; Жакон тут же наполнил сосуд. Сидевшие окрест искоса поглядывали на короля; одни знали его, другие видели впервые, но ошибиться было трудно: массивная фигура, огромный рост, черные волосы и синие глаза отличали его от прочих людей больше бархатной туники с вышитыми львами, золотой королевской цепи или богато украшенных доспехов.
Наконец грузный широколицый горожанин с тремя подбородками, по виду напоминавший мелкого ремесленника или торговца, нерешительно откашлялся, не решаясь заговорить, а потом, заметно побледнев, произнес:
– Мой государь, если позволишь…
– Ну? - промычал король, не отрываясь от кружки с пивом.
– Прости, если покажусь тебе назойливым… Уже пару дней по базарам ходят слухи, будто во дворце что-то неладно… Что чужеземные послы - да провалятся они к Нергалу! - покушались на твою священную особу, на королеву и на юного принца-наследника…
– Откуда ты это взял? - обглодав кость, Конан бросил ее на блюдо.
– Люди говорят… И потом, позавчера собрали в твой дворец всех магов, колдунов да тех искусников, что шарят по чужим кошелькам. Маги сгинули, и никто о них не пожалеет, а искусники вышли назад и поползли от них всякие слухи…
– Жаль! - сказал Конан. - Жаль, не подрезал я им длинных языков!
В кабаке зашумели.
– Помилуй, владыка! - слышалось со всех сторон. - Помилуй и поведай, благополучен ли ты!
– И твоя прекрасная королева!
– И наш принц!
– Не сотворили ли вам чужеземцы какого зла?
– Гнать их! Гнать - и все тут!
– Все они злодеи, поклонники Сета и Нергала!
– Пусть поразит их бесплодием Иштар! Пусть отсохнет у них все от пупка до колена!
– Ну-ка, тихо! - гаркнул Конан.
Шум утих, но глаза, в которых король видел и вопрос, и упрек, продолжали смотреть на него отовсюду. Конан встал, перевернул пустой кувшин и стукнул по дну его кулаком, расколов на три части. Затем он обвел взглядом кабак и собравшийся в нем народ, и, глубоко вздохнув, пробурчал:
– Кром! Ничего не случилось. Видите, я силен и благополучен, а значит, сильна и благополучна наша держава. А кто думает по-иному, того я прикажу повесить вниз головой на городских стенах. Прочие же могут жить спокойно. Так и живите! Ешьте, пейте, веселитесь и не забывайте платить положенного в королевскую казну! А что касается чужеземцев, так с ними я сам разберусь. Быстро и справедливо! Все, злоумышлявшие против меня, уже в Железной Башне, и кишки их наматыватся на клещи палача.
Он сел; облегченный вздох пронесся под низкими закопчеными сводами. Какое-то время люди обсуждали королевские речи, делились сплетнями да слухами, потом разговоры их незаметно перетекли к обычным делам - о видах на урожай, о ценах на рыбу, вино и хлеб, о том, что перед грядущей войной с южными соседями вздорожали все товары из кожи и железа, а доброго коня теперь и днем с огнем не сыщешь. Конан снова взялся за баранью ногу и, вгрызаясь в нее, понял вдруг, что не хочет больше ни есть, ни пить. Нет, пить он, пожалуй, все-таки хотел, и потому взглядом показал Жакону на кружку. Опрокинув ее в горло, он положил на стол серебряную монету и поднялся.
– Государь, - робко молвил паренек, сидевший за столом у самого входа, - скоро праздник в честь светлого Митры, день осеннего солнцестояния… Ты покажешь нам талисман? Увидим ли мы Сердце бога?
– Нет. Меня не будет в Тарантии.
– Но, быть может, милостивая королева…
– Ее тоже не будет, - сказал Конан и быстрым шагом вышел из дверей \"Храброго щитоносца\".
***
Ему потребовалось не слишком много времени, чтоб миновать лабиринт извилистых улочек и добраться до нужного места. Перед ним была дверь - совсем неприметная, выходившая в столь же неприметный закоулок, каких в Тарантии насчитывалось сотня или две. Ну, а если говорить о таких неприметных дверях, то их, вероятно, оказалось бы не меньше десяти или пятнадцати тысяч.
Но эта дверь была особой, и Конан, застывший у ее порога, почувствовал, как на него нахлынули воспоминания. О Валерии, последнем из претендентов на аквилонский трон, о чужеземном воинстве, подло занявшем Тарантию, о немедийцах и баронах-предателях, что преследовали его по пятам; о светозарном камне, могущественном талисмане, который он снова выпустил из рук… Но тогда, восемь лет назад, он еще не знал и ведал о божественном Сердце; тогда он, отчаявшийся король-изгнанник, уже готовился к последней смертельной схватке. Но помощь подоспела вовремя: какие-то таинственные люди, облаченные в плащи с глухими капюшонами, привели его сюда, к дверям, что вели в подземелье и в тайное святилище Асуры.
И сейчас, стоя у этой же двери, он медлил. Здесь ли Хадрат, верховный жрец, один из немногих магов, на которых он мог положиться? Захочет ли он помочь? И сумеет ли? Королева считала это бесспорным, ибо, чистая душой, не сомневалась в верности и преданности Хадрата. Но Конан помнил, что со дня последней встречи с жрецом Асуры протекло изрядное время, и все могло перемениться. Если не сам Хадрат, так его тайное убежище.
Тряхнув головой, он отогнал ненужные страхи и сомнения; затем постучался - трижды, чтоб показать, что перед дверью стоит не случайный человек.
Его как будто ждали. Спустя мгновение дверь приоткрылась - ровно настолько, чтобы король смог протиснуться внутрь - и быстро захлопнулась за его спиной. Лязгнули засовы, чья-то мягкая холодная рука легонько тронула его запястье, то ли знакомясь, то ли узнавая… Конан крепко схватил эту руку, сжал ее и негромким шепотом произнес:
– Почтенный Хадрат, жрец Асуры, здесь? Я хочу его видеть.
В ответ послышалось что-то похожее на шелест осенних листьев; затем тонкие холодные пальцы обхватили запястья короля, потянув его за собой. На лестнице царил полумрак, но с каждым шагом Конан узнавал эти стены, сложенные из едва отесаных каменных глыб, эти пологие щербатые ступеньки и тоннель, что тянулся за ними. За миг до появления тускло освещенного факелами прохода, ведущего в лабиринт, он уже припомнил то, что находилось дальше - путаницу коридоров и узкие щели в стенах, бесчисленные тупики, подземные галереи, уходившие, казалось, в никуда… У входа в лабиринт привратник отпустил его руку, оглянулся, словно желая успокоить короля, и быстро прошел вперед. На длинной тощей его фигуре плащ болтался, как на древке копья, полы путались в ногах, но жрецу это вроде бы ничуть не мешало. Конан следовал за ним столь же уверенным и быстрым шагом, с любопытством оглядываясь, хмуря брови и припоминая.
Жрецы Асуры обладали удивительным искусством скрывать свои святыни. Культ Митры, солнечного божества, был главенствующим во всех хайборийских землях, и во многих из них поклонение Асуре существовало вопреки официальному запрету и всеобщей неприязни. В свое время Конан слышал немало жутких историй о тайных храмах, где густой дым день и ночь возносится над алтарями и где похищенных людей приносят в жертву огромному змею; а то, что оставалось от трапезы священного гада, якобы пожирали людоеды-жрецы. Самые ярые сторонники Митры клялись, что этот мерзкий культ пришел их Стигии, и что Асура не что иное, как воплощение Сета, древнего Змея Вечной Ночи, явившегося соблазнить и сгубить солнцепоклонников-хайборийцев. Но все это являлось лишь суеверием, ложью и предрассудками. Предки племен, чтивших Асуру, пришли не из Стигии, а из Вендии, лежавшей за морем Вилайет и голубыми Гимелианскими горами; они были детьми Востока, а не Юга. Познания их были загадочны и огромны; к тому же у адептов Асуры имелись свои тайные способы добывать истину - не менее надежные и быстрые, чем у шемита Сирама.
Лабиринт кончился, и теперь король стоял в преддверии огромного зала, ярко освещенного бронзовыми светильниками; большую часть мраморных стен скрывали завесы из черного шелка, а мозаичный пол был устлан толстыми мягкими коврами. Здесь, восемь лет назад, ему впервые довелось увидеть лик Хадрата, жреца Асуры. Хадрату и его единоверцам было за что благодарить аквилонского владыку, защитившего их от преследований жрецов Митры и ярости подстрекаемого ими простонародья. Конан полагал, что для верящих в Асуру этот бог ничем не хуже Митры или Крома, и под властной его рукой потомки вендийских переселенцев чувствовали себя в Аквилонии спокойно.
Но помнил ли Хадрат о том давнем благодеянии?
Помнил!
– Рад лицезреть тебя в добром здравии, государь! - на бледном и суровом лице жреца промелькнуло подобие улыбки. Затем он низко склонился перед Конаном и почтительным жестом указал на сиденье из слоновой кости. Король хмыкнул, вспоминая и этот задрапированный черным зал, и резное сиденье, и самого Хадрата, который вроде бы ничуть не изменился: даже морщин не прибавилось на его чистом, с правильными чертами, лице. Воистину говорят, что век магов долог, а плоть их не подвержена бегу столетий!
– И я рад встретиться с тобой, Хадрат, - произнес король, усаживаясь. Вот так же когда-то сидел он здесь, лишенный престола, загнанный, словно дикий зверь, в каждом подозревая врага… Впрочем, нет! И в те дни не отвернулись от него верные и преданные, а первым из них был этот жрец, адепт Асуры… Память о Немедийской войне вновь встревожила Конана; он думал о времени, когда грозил ему Ксальтотун, призрак, оживленный Орастом, когда на троне его восседал Валерий, когда орды немедийцев топтали аквилонскую землю… Где они, враги его? Если не считать покорного ныне Тараска, их нет - даже могущественного Ксальтотуна, исчезнувшего в небытие, откуда вызвали его магические заклятья. Что ж, каждому отмерен богами свой земной путь, и вмешиваться в их волю опасно…
На миг воспоминанья о былом заставили его забыть, что в мире, собственно, ничего не изменилось: новые враги пришли на место старых, а Сердце Аримана вновь похищено и пребывает неведомо где. Быть может, в руках чародея, который превратится со временем в такого же могущесвенного колдуна, как Ксальтотун, ахеронский властитель… От этой мысли у Конана перехватило дух. Он прикусил губу - капелька крови выступила на ней, зато ощущение бессилия и надвигающейся опасности исчезло.
Он поднял взгляд на Хадрата. Жрец Асуры в молчании стоял перед ним, согнувшись в неглубоком, но почтительном поклоне; кажется, он догадывался, что творится с королем. Глаза его, полуприкрытые ресницами, не мигали, и тревога, мерцавшая в темных зрачках, подсказала Конану, что рядом с ним друг.
– Хадрат… Верный и мудрый Хадрат… - король протянул руку и сжал тонкие сухие пальцы жреца. - Я вновь нуждаюсь в твоей помощи… Готов ли ты выслушать то, что я скажу, и сохранить в тайне?
Жрец кивнул, придвинулся ближе к Конану, заглядывая ему в лицо, и негромко спросил:
– Ты не ранен, владыка? И не голоден? Не желаешь ли…
– Нет! - нетерпеливо прервал его король. - Я не голоден и не ранен, и чтоб доказать тебе это, выпью немного вина.
Хадрат ударил серебряной палочкой в золотой гонг, и в дверях появилась фигура в плаще с капюшоном. Но это не был тот костлявый жрец, что проводил Конана в святилище. Крепкий и широкоплечий, сей служитель Асуры выглядел, несомненно, моложе; лица его, скрытого темной шелковой повязкой, король рассмотреть не мог, но осанка и уверенная поступь говорили сами за себя. Не иначе, как защитник храма, обученный боевому искусству, решил Конан, знавший о том, что в традициях вендийских племен было делить людей на касты. Жрецы считались самой уважаемой из них и стояли на ступеньку выше благородных воинов-кшатриев.
Склонившись перед Хадратом, юноша в плаще выслушал тихое приказание и бесшумно исчез из зала. Почти сразу он появился вновь: в руках его был большой серебряный поднос с кубками и высоким узкогорлым золотым кувшином. Скользящими шагами прислужник подошел к столу, снял с подноса кувшин и кубки, поставил их перед Конаном, молча поклонился и словно растаял в воздухе.
Хадрат, тоже не произнеся ни слова, разлил вино, и лишь когда король прикоснулся к краю чаши губами, произнес:
– Что бы ни случилось с тобой, владыка, я готов слушать, готов служить тебе и хранить твои тайны. Да будет в том порукой бог, коему я поклоняюсь! - Он подождал, пока Конан выпьет вино, и добавил: - Теперь поведай мне о том, что тревожит твое сердце.
Король огляделся.
– Мы одни, Хадрат?
– Да, повелитель.
– Тогда слушай, - склонившись к уху жреца, Конан прошептал: - Сердце… Сердце Аримана… Его похитили, мудрейший! Подменили!
– Похитили? Подменили? - Лицо Хадрата разом посерело. - Но мои заклятья!.. Я сделал все возможное, владыка…
– Да, сделал! Но ты лишь человек, Хадрат, мудрый человек, и твои заклятья могут остановить лишь того, кто слабей или равен тебе. А если это не так?
Хадрат приподнял правую бровь и шевельнулся, будто желая что-то возразить, но тут из уст Конана полились торопливые речи, и жрец Асуры не осмелился его перебивать. Когда же рассказ короля был окончен, Хадрат погрузился в мрачное молчание. Текло время, а он все стоял перед Конаном, похожий в своем плаще на статую из черного базальта; лишь бледное лицо отливало мраморной белизной.
Наконец служитель Асуры произнес:
– Великие бедствия ждут страну, потерявшую свое сердце. Ни армии, ни крепости, ни богатства жителей, ни разум и сила владык, ни мудрость магов не защитят ее… Так некогда пал Ахерон, и ты, мой повелитель, знаешь, почему это случилось. Если нам не удастся вернуть талисман, Аквилония разделит судьбу Ахерона, а столица ее станет новым Пифоном. Мы должны…
Он смолк, и Конан, выждав приличное время, переспросил:
– Мы?
– Мы, ибо в этом деле я буду рядом с тобой. Даже если придется нам спуститься на Серые Равнины!
– Виновник, я думаю, поближе, - сказал король, и жрец Асуры уставился на него своим немигающим взглядом.
– Ты подозреваешь этого кхитайца? Он, несомненно, принадлежал к Алому Кольцу, чьи адепты столь же самонадеянны, как стигийские маги… Они не всегда могут справиться с силами, что вызваны их заклятьями, и…
– Я подозреваю всех - всех чужеземных послов! - прервал Конан жреца. - Слишком много развелось в Тарантии поддельных талисманов, мудрейший; один - у койфита, другой - у зингарца, а третий - в моей сокровищнице. Кром! Целых три, только настоящего камня нет! И я не могу понять, что происходит. Дело сие выше моего разумения!
Хадрат покачал головой, задумчиво глядя на свои белые холеные руки.
– Нет дел, кроме божественных, которые превосходили бы человеческое разумение, мой господин. Поищем вместе; твои люди и мои - большая сила. Что же касается послов, то я повергну их к стопам Асуры Всевидящего, призову его, и под взглядом божества ни один из них не сумеет солгать. Так мы узнаем истину!
– Не тревожься о послах, Хадрат; они - мелочь, недостойная твоей мудрости, и глядеть на них будет не бог, а стигийский крокодил. Крокодил, принадлежащий одному шемиту по имени Сирам, что согласился разобраться с людьми. А ты разберись с колдовством!
– А! - произнес жрец Асуры, - Сирам Авортиан Чандра Паландарус из Эрука! Говорят, он так толст, что не может разглядеть своих коленей… Я слышал о нем, владыка. Достойный человек!
– Если он о тебе тоже слышал, то знает, какой длины у тебя нос, какого цвета глаза и сколько кубков с вином ты выпил сегодня с рассвета до заката.
– Ни одного, мой господин, ни одного, - сказал Хадрат, улыбаясь и показывая глазами на свою полную чашу. Затем лицо его снова стало серьезным. - Значит, ты желаешь, чтоб я разведал, не призваны ли похитителем злые чары и злые силы? Но я могу сделать больше, повелитель, много больше! Камень, несомненно, очутился в злых руках, в длани твоего недоброжелателя; а если так, я сумею об этом узнать. Великий Асура и мое искусство покажут твоего врага… Быть может, я не смогу назвать его имени и точного места, где спрятан талисман, но злого умысла он от меня не скроет! И еще одно… Кхитаец мертв, но ты говорил еще о стигийце… Так вот, если в Тарантии появился маг из Кеми, Луксура или Птейона, я почувствую это… почувствую, когда буду беседовать с богом… ибо Асура не любит зла и поведает о нем, где б оно не затаилось.
– Это больше, чем я мог бы ожидать, - сказал Конан, вставая. - Если наш толстяк из Эрука узнает что-то новое, я приду, Хадрат. Возможно, завтра.
Жрец Асуры склонился перед ним, всколыхнув темную мантию, и тут же в дверях возник юноша-воин с закрытым лицом; он поклонился еще ниже Хадрата, сделал шаг в сторону, пропуская короля, а затем двинулся по извилистым коридорам, показывая дорогу. В конце лабиринта маячила длинная тощая фигура привратника, стража лабиринта; он молча кивнул воину, будто отпуская его. Тонкие холодные пальцы осторожно охватили королевское запястье, и жрец увлек Конана за собой - сначала в полутьму подземного хода, а затем наверх, по лестнице, к незаметной двери в самом незаметном из тарантийских переулков.
Очутившись под открытым вечерним небом, король глубоко вздохнул и направился в сторону старой башни. Думы о пропавшем талисмане сменялись мыслями о королеве, поджидавшей его в своих уютных покоях, о ее ароматной коже, алых губах и волосах, подобных шелковым нитям. Но вдруг в памяти Конана всплыли слова Хадрата: в этом деле я буду с тобой, даже если нам придется спуститься на Серые Равнины!
Перескажу их Зенобии, подумал он; ей будет приятно это услышать.
Глава 9. Три камня
– Значит, господин мой, ты говоришь, что вся комната была залита кровью? Кровь на развернутых пергаментах, на коврах и полу? Синий витой шнур с разомкнутыми концами? Жаровня и странный запах? Смрад и вонь? А что же сам кхитаец? - Обхватив ладонью свой огромный нос, Сирам потянул его к губе, словно желая превратить это украшение в настоящий хобот.
– Сам кхитаец был расчленен на шесть частей, - хмуро сказал Конан. - Ноги, руки, голова и туловище… Кром! Ни один палач не сделал бы этого лучше!
– Палач? Орудие палача - меч или топор. Должен ли я понимать, владыка, что расчленен - значит, разрублен?
– Нет, разорван. Просто разорван на части!
– Разорван… А есть ли следы зубов или клыков? Похоже ли, что его растерзал дикий зверь?
Король покачал головой.
– Дикий - это само собой, но не тигр, не лев и не пантера, из моего зверинца. Скорее, огромная обезьяна - из тех, что водятся в джунглях Зархебы. На коже - кровавые царапины и отметины от когтей, но нет следа укусов. Ему просто оторвали руки и ноги, а потом голову… или наоборот!
Темные пронзительные глазки шемита уставились на Конана; Конан, в свою очередь, обозревал огромное лицо Сирама с отвисшими щеками, его тщательно завитую бороду, бычью шею и брюхо, пивным бочонком бугрившееся под просторной серой хламидой. Как и в первый раз, они сидели на веранде перед площадкой с бассейнами; в меньшем из них вода была спокойной, в большем - пенилась вдоль бортов, и временами над блестящей серебристой поверхностью возникала длинная зубастая морда Иракуса. Час был ранний; солнце, яркое око Митры, поднялось на локоть над белой стеной, ограждавшей сад.
– Демон, - произнес наконец Сирам. - Судя по твоему описанию, повелитель, там поработал демон. Злобный дух, призванный кхитайцем!