— За нарушение техники безопасности готов ответить, — радостно воскликнул Рубинчик, — кстати, маме привет передавайте.

– Ты с ума сошел? – зашептал Максимович, прикрывая дверь в комнату. – Она здесь все разнесет, она же авантюристка!

Орлов развернулся всем своим перетянутым в рюмочку телом и, поскрипывая портупеей, вышел. Красноармейцы двинулись за ним.

– Скучная какая-то авантюристка… – не поверил Белка. – Впрочем, это хорошо. Оставляя тебя, мой скучный друг, с такой скучной особой, я совершенно спокоен.

— Уф! — сказал Рубинчик и вытер лоб.

— И не говорите, господин Рубинчик, — согласился папа Сатырос.

– Заходи на той неделе! – хозяин вслед за гостем вышел на лестничную площадку и встал на цыпочки, почувствовав сквозь носки холод бетона. – У меня будет день рождения!

— Вы, папа, счастливец, — сказал Рубинчик тихо, покачавшись с носка на пятку и глядя на груду рухляди. — Вы, папа, можете идти. Поцелуйте от меня вашу прелестную Зою. И, кстати, имейте в виду и передайте всем: господин Рубинчик найдет ту сволочь, которая заложила господина Рубинчика, и сволочь этому не обрадуется.

Папа Сатырос коротко склонил голову и тихо вышел. На лестнице он перекрестился.

– У тебя? – Белка удивленно вскинул брови, будто у Максимовича дня рождения и быть-то не могло. – Ах, да… Ладно, я попробую до той поры подружиться с кем-нибудь нескучным и развлечь твоих гостей. Пока!

* * *

Директор Археологического музея профессор Отто Штильмарк очень нервничал. А вы бы не нервничали, если бы вас ни с того, ни с сего вызвали в Губчека?

Белка Чуй шагнул в шахту гравилифта и Максимович опоздал с прощальным взмахом руки.

Тем более новая власть совершенно ничего не понимала в археологии. Новая власть смотрела на драгоценные скифские золотые гривны просто как на источник желтого металла, благодаря которому можно было прикупить оборудование для литейного цеха.

Поэтому, когда выяснилось, в чем дело, он облегченно вздохнул. В душе, конечно.

– Пока…

— Откуда вы это взяли? — удивился он.

— Конфисковал у одного элемента, — сказал Орлов.

– Максимович! Я думаю, эти схемы следует соединить в четырехмерном пространстве! Все оказалось очень просто, Максимович! Иди сюда, я тебя поцелую!

— Вы хотели бы, чтобы я атрибутировал этот предмет? — спросил он, разглядывая череп. — Боюсь, тут будут проблемы.

– Конечно!

Он взял лупу и внимательно обнюхал череп.

Максимович сморщился. И в простоту четырехмерного пространства он не верил, и целоваться с Александрой сейчас не хотел.

— Это драгоценный камень? — нетерпеливо спросил Орлов.

Москва-0 (скГ)

— Господь с вами. Это кварц. Цельный кристалл кварца. Просто очень большой. Впрочем, тут есть свои хитрости. Оптические оси…

15 августа, утро

— То есть эта штука ничего не стоит? — разочарованно спросил Орлов.

Он очень надеялся, что череп окажется драгоценным, например, бриллиантовым, и что он, товарищ Орлов, сможет лично подарить такую замечательную вещь товарищу Ленину, а заодно и отчитаться о замечательных успехах вверенного ему подразделения Губчека.

Белка Чуй подошел ко входу в Ленинградский вокзал и остановился у колонн, жадно оглядывая толпу. Ему здесь нравилось: мерзкий запах, смешные люди, наверняка что-нибудь случится… Уж здесь-то обязательно что-нибудь случится!

— Не скажите, — возразил Штильмарк, — когда речь идет о древности, дело не в материале. Венера Милосская бесценна, а ведь мрамором, подобным тому, из которого она изваяна, выложена лестница доходного дома Поплавского. А золотая тиара царя Сайтафарна, пока считалась настоящей, была куплена Лувром за 200 тысяч франков. Как вы думаете, сколько она стала стоить, когда выяснилось, что она изготовлена в Одессе?

— Хорошо, — терпеливо сказал Орлов, — тогда эта штука, по крайней мере, древняя?

– Девочками интересуетесь? – обратилась к Белке дама удивительно безобразного вида. – Показать вам девочек?

— А вот этого я не знаю, — сказал Штильмарк, — сам Лувр и то ошибался.

Он вновь вооружился лупой. В глазницах черепа блестел, отражаясь, свет фонарей, заглядывающих в окно кабинета товарища Орлова.

– Покажите! – заорал Белка и в предвкушении потер длинные кисти. – Сейчас же покажите!

— Можно, конечно, позвать анатома, — задумчиво сказал Штильмарк, — например, всеми уважаемого профессора Серебро. Но я уверен, он скажет то же, что и я — анатомия соблюдена до малейшей косточки. Вы только посмотрите, даже видны места прикрепления мышц. По крайней мере, их можно нащупать. Впрочем, от наших умельцев всего можно ожидать. Миша Винницкий, ну вы знаете…

— Мишка Япончик?

– Я… А у нас только по часу, – пришла дама в некоторое смятение от такого напора.

— Да. Так он в свое время купил у Гохманов саркофаг. Маленький такой. Я бы сказал, игрушечный. Золотой саркофаг украшен сценками, символизирующими различные этапы человеческой жизни, а в нем — десятисантиметровый скелет из ста шестидесяти семи золотых костей. Анатомия как у натурального скелета, заметьте. Изя Рухомовский десять лет работал над этим саркофагом.

– Покажите, покажите! – не унимался Белка. Он сорвал с себя черные очки и огляделся. – Ну-ка, ну-ка…

— И что это значит? — спросил Орлов.

– Я сейчас, – пообещала дама и нырнула за колонну.

— В Одессе могут сделать все, что угодно. Но именно этот предмет трудновато было бы продать. Он ведь не копирует нечто известное. Он совершенно уникален. И если бы он действительно был древним, я бы сказал, что он вообще не отсюда. Новый свет, вероятно. С тех пор как в одиннадцатом году Хайрем Вингхем открыл затерянный город инков, стало ясно, что эта цивилизация нам принесет еще много сюрпризов. А это что у вас?

Дама предпочитала иметь дело с нормальными клиентами, то есть небрезгливыми идиотами, в то время как высокий человек в шляпе походил на идиота какой-то другой, опасной породы. Кроме того, под очками скрывались глаза настолько светло-карие, что иначе как желтыми их назвать было нельзя. Странные глаза… Ничего не подозревающий Белка принялся терпеливо ждать. Он был уверен, что девочки, имеющие дело с подобной страшилой, сами по себе должны быть необыкновенным зрелищем. А Белка скучал… Прождав не менее семи минут, он горестно всплеснул руками.

— Манускрипт, — сказал Орлов, — тоже конфискован у данного элемента. Утверждает, что получил его в наследство от дяди.

– Да что же это такое!

— В таком случае, — сказал Штильмарк, разглядывая пергамент, — этот его дядя большой оригинал.

— Этот элемент так и сказал. А что?

– Закурить не найдется? – сунулся к Белке бомжеватого вида мужчина.

— Это шагрень. Очень хорошей выделки. Знаете, что такое шагрень?

— Кожа такая, — сказал Орлов.

– Сигарет нет, – признался Белка Чуй. – Но отчего вы курите сигареты, скажите? Вот если бы у вас была трубка, то я мог бы предложить несколько сортов предушистого табачка! Хотите, расскажу вам, как выбрать трубку? Мое имя…

— Кожа горного осла. Онагра. Но пергамент свежий. И письмена свежие.

– Леха! – крикнул кому-то мужчина и тоже канул за колонны.

– Да что же это такое! – опять расстроился Белка.

— То есть?

Ну где, как не у вокзала можно было рассчитывать на быстрое знакомство с нескучными людьми? Что-то шло не так. Белка решил действовать смелее, огляделся и мгновенно нашел потенциальную жертву.

— Дядю было очень легко обмануть. Он купил совершенно новый пергамент с какой-то тарабарщиной.

Девушка в ярко-зеленой бандане, из-под которой торчали две косички, медленно вышла из вокзала и спустилась по ступеням. В руке она несла пластиковый стаканчик с кофе, следовательно, убежать от Белки не могла. Охотник последовал за жертвой, рассматривая косы – они сверкали всеми цветами радуги, и это еще не считая вплетенных ярких тряпочек. Не укрылись от внимание Белки и около двух десятков мешочков, пучков перьев, металлических кругляшей и прочей мелочевки, зачем-то привешенных к желтому рюкзаку.

— А я думал, это иероглифы. Древнеегипетские, — сказал Орлов, который в детстве увлекался книжками про дальние загадочные страны и причудливую смерть расхитителей гробниц.

«Она нескучная!» – подумал Белка и мысленно облизнулся.

— Это похоже на древнеегипетские иероглифы, — сказал профессор Штильмарк, — но такой письменности не существует. Это подделка. Причем совсем новая. А если это подделка, надо полагать, что и череп — подделка.

Девушка остановилась чуть в стороне от потока спешащих людей, оглядела площадь. Белка сделал то же самое, держась у нее за спиной. Вздохнули они одновременно – и здания, и машины, и люди выглядели довольно неэстетично. Потом девушка, отхлебнув кофе, подвергла пристальному изучению куда более живописную группу спящих на траве. Бомжи по мнению Белки были скучными людьми. Он уже хотел сказать про это девушке, но его опередил таксист, без особой надежды предложивший куда-нибудь доехать.

— Там есть и старые книги, — задумчиво произнес Орлов, — точно старые… они крошились в пальцах. И пахло от них мышами.

– Спасибо, у меня денег нет! – просто ответила она.

— Теоретически, может быть, что среди подделок попадется истинная жемчужина, — сказал профессор Штильмарк, — но такие случаи исключительно редки. Хотя среди коллекционеров ходят легенды.

И звонкий юный голос, и исчерпывающий ответ понравились Белке.

– Тогда, может быть, пешком? – предложил он.

— Значит, этот череп не представляет никакой ценности? — разочарованно спросил Орлов.

Девушка, услышав хрипловатый тенор Белки прямо над ухом, расплескала половину оставшегося в стакане напитка и обернулась. У нее оказалось чистенькое курносое личико с круглыми серыми глазами.

— Исключительно художественную, — сказал профессор Штильмарк, прекрасно разбиравшийся в культуре Причерноморья. — Можете оставить его себе в качестве пресс-папье.

– Вы кто?!

И он в терпеливой надежде поглядел на оперуполномоченного Орлова, ожидая, когда тот подпишет ему пропуск и можно будет уйти из этого ужасного места.

– Белка по прозвищу Чуй! – Белка сорвал шляпу, но вместо поклона выставил вперед и без того острый подбородок. – Позвольте узнать ваше имя?

* * *

– А я с незнакомыми мужчинами не знакомлюсь… – скромно потупилась девушка и переступила тяжелыми ботинками. – Какой у вас перстень красивый.

Близилось утро, и оперуполномоченный товарищ Орлов у себя в кабинете устало протер воспаленные глаза.

– Да разве можно знакомиться со знакомыми мужчинами? – немного опешил Белка и вернул шляпу на место. – Перстень этот – сущая безделица, достался мне по наследству от одного друга.

Взять банду Гриши Маленького, совершившего исключительно наглый налет на госзавод, было никак не возможно. Настолько никак не возможно, что товарищ Орлов сильно подозревал: в стройных рядах его родного учреждения наличествует предатель. А как бы иначе Гриша с сообщниками проникли за проходную завода?

– Он умер? – девушка отступила еще чуть-чуть и успокоилась, снова поднесла к тонким губам стаканчик.

– В некотором роде, – вздохнул Белка. – По крайней мере, перстень ему был больше не нужен. Вы откуда с нам прибыли?

Надо сказать, Гриша Маленький был личностью легендарной, последней легендарной личностью в пышном списке одесских бандитов.

– Из Петербурга. А вы по профессии кто?

Во-первых, он никого не убивал. Даже во время знаменитого налета на мыловаренный завод. Даже во время не менее знаменитого налета на табачную фабрику. Он просто под видом сотрудника Губчека проник на территорию завода (и, как сильно опасался товарищ Орлов, его удостоверение было баснословно настоящим), профессионально обезоружил охрану и запер караульных и рабочих в подсобном помещении. Попутное изнасилование гражданки Розенберг было, так сказать, единственной производственной травмой.

Она допила мерзкий вокзальный кофе и оглянулась в поисках урны. Галантный Белка тут же выхватил у нее стаканчик, скомкал его и швырнул через плечо.

Во-вторых, Гриша Маленький обладал исключительными организаторскими способностями; его крепко сколоченная банда с разветвленной сетью осведомителей, насчитывающая свыше полусотни человек народу, была уже даже и не банда, а организация. А столь хорошо законспирированную организацию с разветвленной сетью осведомителей Губчека у себя под носом вряд ли могло терпеть.

– Здесь такой обычай, – пояснил он. – Я бывал в Петербурге, около шестнадцати раз. Занятный мир… По профессии я строитель! – это Белка еще по дороге придумал. – Строю дома! Сейчас в Москве везде строятся новые дома.

И если бы этот проклятый Гриша ограбил хотя бы того же господина Рубинчика! Тогда бы его дерзкий налет можно было посчитать орудием народного гнева. Но у него поднялась рука на народное имущество.

– Вы больше на геолога похожи. Джинсы, куртка, шляпа, рюкзак… Сапоги у вас красивые. Сейчас таких никто не носит в городе.

Над товарищем Орловым висел дамоклов меч инспекции из Москвы.

Белка бросил взгляд на свои высокие, до середины бедра сапоги из мягкой кожи, потом придирчиво изучил ноги проходящих мимо.

Товарищ Орлов отчаянно потер лоб, потом глаза — под веками вспыхнули два красных пятна.

– Да, действительно. Но я – строитель.

«Давно я дома не был, вот что», — подумал оперуполномоченный.

– Я верю! – улыбнулась девушка так, что сразу стало ясно: она ни на грош не верит словам подозрительного господина. – Меня зовут Галя. Я по делу в Москву, мне сейчас нужно на метро куда-то далеко ехать.

Ему хотелось прийти домой, рухнуть на спартанскую койку и заснуть.

– Куда-то?

Он открыл глаза. Красные пятна не исчезли.

– Ну вот… – Галя запустила руку в задний карман джинсов и вытащила мятую бумажку. – Метро «Щукинская». Вы знаете, где это?

Они как бы плыли в полумраке комнаты, за окном которой шелестела сухими ветками пыльная акация.

– Нет, – честно признался Белка, который метро терпеть не мог. – Но я уверен, что на вокзале мы могли бы раздобыть карту и вместе составить маршрут.

Оперуполномоченный товарищ Орлов заморгал и вновь открыл глаза. Красные огоньки парили в темноте перед чем-то смутным, полупрозрачным, и потребовалось еще какое-то время, прежде чем товарищ Орлов сообразил: огоньки испускает конфискованный у Рубинчика предмет культа. На самом деле, как с облегчением понял несуеверный товарищ Орлов, объяснялось все просто: отполированные до полной прозрачности глазницы черепа действовали как линзы, в результате чего фокусировали лучи света на некоем расстоянии от себя. То, что тусклый свет лампы с зеленым абажуром почему-то становился в глазницах черепа красным, вероятно, зависело от свойств хрусталя. Вернее, кварца, поправил себя товарищ Орлов, этот спец сказал, что череп изготовлен из кварца. «Надо же!» — подумал товарищ Орлов.

Галя обернулась на людей, толкущихся у входа в здание вокзала и тяжело вздохнула. Белка расправил плечи.

Он осторожно взял обеими руками череп, чтобы получше его рассмотреть; при этом подвижная нижняя челюсть отвалилась, а затем вновь плавно захлопнулась, потом повторила процедуру уже с меньшей амплитудой, в результате чего казалось, что череп беззвучно разговаривает с ним, с товарищем оперуполномоченным Орловым. Глазницы, ловя смутные тени и свет лампы, плыли в хрустальной мути, то проваливаясь в глубь черепной коробки, то как бы выплывая из нее и повисая в воздухе, чуть позади двух красных огоньков.

Какое-то облачко мути прошло в голове у товарища Орлова, но тут же голова стала ясной и холодной, он осторожно поставил череп на стол, зачем-то улыбнулся ему и погрозил пальцем, вызвал дежурного и дал ему кое-какие распоряжения, потом надел кожанку, погасил лампу и вышел в предрассветный туман.

– Вы дождетесь меня, Галина?

* * *

– Дождусь.

Ранним вечером того же дня у товарища Орлова состоялось деловое свидание с мадам Цилей Лавандер. Свидание проходило в маленьком деловом кабинете мадам Лавандер, на втором этаже ее особняка, который мадам Лавандер сохранила за собой, поскольку у нее были хорошие связи среди нужных людей.

— Гражданка Лавандер, — сказал товарищ Орлов, — я пришел к вам с деловым предложением.

Глядя на бегущего к вокзалу нового знакомого со странным прозвищем, но куда более странным именем, Галя поморщилась. Вообще-то, девушка ни секунды не сомневалась, что для отыскания в Москве далекой станции «Щукинская» нужно не покупать карту, а просто спуститься в метро. Но перстень, украшавший безымянный палец правой руки Белки, был просто удивительным. Четкий, большой символ Истинной Руны, оттиснутый на желтом металле… В свои девятнадцать Галя успела позаниматься на таком количестве всевозможных курсов оккультной направленности, что не могла припомнить даже половину названий. Также, как, впрочем, и содержания лекций. Но Истинная Руна вдруг выскочила откуда-то из самой глубины каши, варившейся в головке девушки.

— Очень мило с вашей стороны, но я отошла от дел, — сказала мадам Лавандер, запахивая китайский шелковый халат.

– Уйти, не уйти… – вздохнула Галя. – «И-цзин» дома оставила… Или Машке отдала? Эх…

— От этого делового предложения вы не сможете отказаться, — сказал оперуполномоченный, — сегодня днем арестован и препровожден в тюремную камеру ваш сын Додик.

Можно было бы посоветоваться с Покровителем, как учили в «Школе Русского Шаманизма» – Галя только на прошлой неделе получила там диплом. Но к сожалению, Покровитель ей так и не приснился, несмотря на все старания учителя. Строго говоря, ей вообще не должны были давать диплома – но дали. Наверное, чтобы отвязаться.

Мадам Лавандер побледнела и подняла на оперуполномоченного большие глаза.

Галя опять вздохнула, порылась в карманах и нашла дырявую китайскую монетку. Покрутив ее в руках, она обозначила стороны как «уйти» и «остаться», потом швырнула ее в воздух. Монета упала между спящих бомжей. Галя осторожно подошла, стараясь не потревожить детей природы – учитель в «Школе» говорил, что именно бомжи являются наследниками живших в ладу с миром предков.

— В чем его обвиняют? — спросила она коротко.

– Уйти…

— Патруль остановил его с целью проверки документов, однако он оказал сопротивление при задержании. А когда его доставили в Губчека, один из наших сотрудников, случайно встретив его в коридоре, опознал его как участника контрреволюционного заговора. Наш сотрудник был внедренным агентом, посещавшим по долгу революционной службы ту же конспиративную квартиру.

Галя подняла монету, повертела в руке и опять сунула в карман. Потом достала длинные индийские четки и стала ждать.

— Ясно, — сказала мадам Лавандер и плотнее стянула у горла ворот халата, расшитого цветами и птицами, — что вам от меня надо?

— Исключительно добровольная помощь, — сказал оперуполномоченный товарищ Орлов и изложил суть дела.

Белка в это время метался от ларька к ларьку в поисках карты. Он был чрезвычайно удивлен: на вокзале, там, где картам самое место, найти их совершенно непросто! Те же, что все-таки попадались, казались Белке совершенно неподходящими: мелкие, неподробные, да еще и местами откровенно врущими. Наконец он остановился посреди зала.

— Я вам не верю, — прошептала мадам Лавандер, — Додика все равно расстреляют. С таким приговором из тюрьмы не выходят.

— У вас нет выхода, гражданка, — сказал Орлов, — вы же мать, а не волчица. Потом, я даю вам свое честное революционное слово.

– «Щукинская» – Щукино! Да я же помню, где это! Правда, далековато пешком… А в машину она со мной не сядет, факт. Да и я не хочу в машину. Зачем мне, как маленькому, на машине? Приехать, высадить ее и уйти скучать дальше? Но пешком – далеко. Кроме того, я не уверен, что станция метро «Щукинская» находится в Щукино. Следуя логике хозов, это было бы даже нелогично.

Мадам Лавандер какое-то время молчала, глядя на свои белые ухоженные руки, не знавшие стирки и кухни. Потом сказала:

– Что?

— Хорошо. Я знаю, вы все равно меня обманете, но я не хочу потом остаток жизни себя упрекать, что не сделала ничего для спасения Додика. Я сделаю все, что вы скажете. Все. Я имею в виду, буквально все.

Маленькая пожилая китаянка тянула большой тяжелый чемодан на колесиках не глядя по сторонам и ткнулась головой в живот рослому Белке.

– Я говорю, у хозов такая логика, что рассчитывать на нее никак нельзя, – пояснил Белка и посторонился. – Одним словом…

Поздним вечером того же дня маруха Гриши Маленького, Маня Пластомак, состоявшая с ним в давней ссоре и публично утверждавшая, что знать не хочет этого пошляка и грубияна, помирилась со своим дружком. По-человечески это было понятно: какая женщина откажется от мужчины, неделю назад взявшего товару на четыреста миллионов рублей? Тем же вечером знаменитая Верка с Молдаванки обратила свое благосклонное внимание на Сёму Зехцера, напарника и душевного друга Гриши Маленького.

– Что?!

Оба были арестованы в постелях своих марух два дня спустя, во время ночной облавы на Молдаванке. Всего в ходе операции было арестовано восемьдесят два человека.

Додика Лавандера, бывшего гимназиста Первой Одесской гимназии, семнадцати лет, беспартийного, расстреляли по приговору Чрезвычайной судебной тройки во дворе тюрьмы неделю спустя.

– Ничего! Идите, мамаша, вы мне мешаете. Товарищ! – Белка скачком переместился к спешащему на поезд лысому человеку с двумя сумками. – Вы москвич? Как добраться на станцию метро «Щукинская», товарищ?

Еще через два дня путем опроса личного состава товарищу Орлову удалось установить личность загадочного наводчика. Им оказался уполномоченный информотдела ЧК Женскер. Женскер в том числе сознался, что снабжал грабителей чекистскими документами. Пишбарышни в ЧК шепотом рассказывали друг другу, что сознался товарищ Женскер, после того как пробыл в кабинете у товарища Орлова не менее часа, глядя в глаза страшному хрустальному черепу, служившему прессом для бумаг. Череп, говорили суеверные девушки, как бы смотрит на каждого, кто входит в кабинет товарища Орлова, и входящий как бы прикипает, не в силах отвести взгляда от пустых глазниц, в которых светятся красные огоньки. И поэтому товарищ Орлов знает о своих сотрудниках все-все-все… Впрочем, известно, что пишбарышни умом не отличаются.

– На метро… – прохрипел человек. – От товарища и слышу…

* * *

Папа Сатырос сидел под шелковицей.

– Ах, да, извините! Спасибо, товарищ!

Зоя вынесла бутылку сливовицы, поставила на стол свежевыпеченный хлеб и брынзу и ушла в дом. Папа Сатырос был доволен.

Бегом, закладывая опасные виражи меж снующих по залу ожидания людей, Белка промчался к дверям и выскочил наружу. Галина задумчиво перебирала четки, спящие бомжи тоже никуда не делись.

Дом белел свежей чуть голубоватой известкой, пчелы гудели в цветах, а в море шла кефаль. Внуки росли, а Ставрос собрался наконец жениться. Даже этот никчемный Янис остепенился и стал помощником счетовода в артели «Красный маслодел».

Рядом с папой свежий воздух вкушал отец Христофор, священник местной греческой церкви, а заодно — сосед и старый знакомый.

– Нам не нужна карта! – гордо сказал Белка, приближаясь к девушке. – Я все выяснил: мы поедем на метро!

— Устала земля, — сказал отец Христофор, наблюдая за тем, как в небесах парит, трепеща крыльями, жаворонок, — покоя хочет. Цвести хочет. Вон, Зойка твоя цветет, а земля чем хуже?

– Поехали, – согласилась Галина, которую совершенно не удивило, что новый знакомец отправляется с ней. – А кто был ваш друг?

— И когда они все уймутся? — мрачно спросил сам себя папа Сатырос, скручивая цигарку. — Господина Рубинчика в расход пустили. Прижал его все-таки товарищ оперуполномоченный Орлов.

– Какой друг? – Белка завертел головой в поисках станции, но Галя сама схватила его за рукав куртки и подтолкнула в нужном направлении.

— Да, лютует товарищ оперуполномоченный Орлов, — покачал головой отец Христофор, — кровавыми слезами умывается Одесса. А был такой хороший, вежливый мальчик. Впрочем, слышал я, его в Москву вызывают. Уж очень хорошо он, товарищ Орлов, себя выказал.

– Ну тот, который подарил или завещал вам перстень.

— Ну, Одесса таки вздохнет спокойней, — философски заметил папа Сатырос. — И что оно такое с людьми творится, а, отец Христофор? Или Господь нас совсем оставил в милости своей? Вот чудо бы какое, а? Чтобы все успокоились и занялись своей жизнью, а за то, чтобы строить новый мир, как-то и не думали.

— Чудо, говоришь? — отец Христофор задумался и, задумавшись, выпил еще одну стопку. — Была у меня тут интересная и поучительная беседа с рабби Нахманом, знаешь рабби Нахмана?

– Перстень? – он выставил перед собой длинный палец, всмотрелся в перстень, будто увидел его первый раз и тряхнул соломенного цвета шевелюрой, которая, как всегда, пребывала в маложивописном беспорядке.

— Со Слободки? — спросил папа Сатырос. — Кто ж не знает рабби Нахмана со Слободки. А все ж странно, что вы с ним в таких душевных отношениях.

— Бог один, — сказал отец Христофор, крякнув и выпив стопочку сливовицы, — это мы, дураки, разные. Так вот, рабби Нахман как то сказал, что, согласно иудейскому вероучению, миров как бы множество.

За этими действиями, по мнению Гали, должен был последовать какой-то ответ, но Белка шагал молча, как ни в чем ни бывало. Так они и добрались до турникета, где выяснилось, что платить обладатель перстня не торопится. Кто-нибудь другой на месте Гали мог бы поставить вопрос ребром, но Галя была девушкой необыкновенной. Тем более, за поездку в Москву ей полагалось некоторое вознаграждение, часть которого ушла на покупку карточки на пять поездок. Белка с некоторой опаской прошел через турникет, а ступая на эскалатор, даже взял Галю за руку.

— Знаю, — сказал папа Сатырос, — звезды и планеты. Зойка лекцию слушала в планетарии, приезжал профессор Карасев и рассказывал, что на Луне тоже люди живут.

— Нет, рабби Нахман про звезды ничего не говорил. Он говорил, что миры — это как бы сосуды, вложенные друг в друга. И кровь, брат мой Сатырос, действует на эти сосуды со страшной разрушительной силой. Особенно, когда этой крови много льется. Как сейчас, чуешь? Оттого на войне чудес всегда много. Только толку от них никакого.

– Вы ведь не строитель, – улыбнулась девушка. – И не москвич. Кто вы такой?

– А как вы думаете? – Белка немного сконфузился.

— Как это может быть — чудеса и без толку, — лениво поинтересовался папа Сатырос, наблюдая, как дым от самокрутки растворяется в синем небе. — Ежели там ангелы живут, в этих сферах?

– Я думаю, вы непростой человек! – погрозила ему пальцем Галя. – Смотрите, как моя рамочка себя ведет!

— А вот представь себе, брат Сатырос, попадает к нам из такой сферы светлый ангел, и только-только он успел оглядеться, как его хватают, как нежелательного элемента, и ставят к стенке! А что еще в наше время эти безбожники могут сделать с ангелом?

Белка Чуй испуганно отшатнулся, увидев в руке девушки короткую спицу, изогнутую под прямым углом. Галя держала ее за краешек и медленно вращала, изменяя положение кисти.

— Жалко, — сказал папа Сатырос.

– Крутится! – восторженно сообщила она, будто Белка мог этого не видеть. – У вас очень высокая энергетика!

— Или того хуже. Там, за стенкой — зло. А мы его — сюда. А, брат Сатырос?

«Да она сумасшедшая,» – сделал вывод Белка. – «Сумасшедшие бывают очень веселыми!»

Сатырос посмотрел на пустую стопку и налил себе сливовицы.

– У меня огромная энергетика! – сказал он вслух, многозначительно улыбаясь. – Что вы знаете о перстне?

— Рабби Нахман завсегда был умным человеком, — сказал он, — он знает грамоте и читает старые книги. Так и я за это думал. Вот, возьми контрабанду. Пока есть люди, всегда есть контрабанда, так? Скажем, где-то есть зло, ну такое зло, аж небо над ним чернеет, его обложили сторожевыми катерами, патрули там, а кто-то под носом у сторожевых катеров шныряет, ну, вроде «Ласточки»… Потому что зло таки имеет спрос, в чем мы имели неоднократный случай убедиться.

— И что?

– На нем древний символ! – Галя хитро прищурилась. – А что вы о нем знаете?

— И в один печальный момент сосуды соприкоснулись. И — раз! — к нам попала их контрабанда, причем такая баснословная пакость, отец Христо, такая пакость, что она всем нам еще отольется кровавыми слезами. Вот попомните мои слова через пару лет.

– О, это интереснейшая история!

Он сдвинул густые черные брови.

Москва-1 (скГ)

«Интересно, что эти уроды будут делать с тем товаром, который должны были принять мы?» — спросил он сам себя.

* * *

15 августа, ночь

За окном поезда мелькали припорошенные мелким серым дождиком березняки и ельники, осыпанные черно-белым конфетти сорок, печальные водокачки да товарняки. Товарищ оперуполномоченный Орлов лежал на узкой спартанской койке, привычной ему, поскольку ничем она не отличалась от узкой спартанской кровати у него дома.

Николай проснулся от духоты, как ему показалось. Осторожно перебравшись через жену, он прошел в кухню, прикрыл за собой дверь и махом выпил бутылку минералки. Полегчало. За окном фонари освещали дрожащим светом узкую дорогу, дальше чернел лес.

Он развернул нехитрый набор командированного — житный хлеб и сало, завернутое в серую тряпицу. Товарищ Орлов был неприхотлив в еде да и в жизни был неприхотлив, он давно забыл, как люди радуются жизни и веселятся просто так, потому что делал только то, что было полезно и нужно стране и мировой революции.

Спать не хотелось совершенно. Николай постоял немного, упираясь горячим лбом в стекло, взял лампу и пошел в ванную. Там он сунул голову под кран, тщательно расчесал волосы. Что-то еще нужно было сделать… Но что?

Потом он нагнулся над старым порыжевшим саквояжем и осторожно достал двумя ладонями хрустальный купол, тускло отблескивающий в сером свете средней полосы.

Под глазами вроде бы виднелись синяки. Николай приблизил лицо к зеркалу, потом решительно снял его и перенес на кухню. Опять прикрыв дверь, он установил его на ковре, прислонив к термосу-леднику.

— Что это у вас, товарищ? — с испугом спросил молоденький курсант, его сосед.

– Колбаски отрезать, что ли? – пробормотал Николай, почесывая живот, но уже знал, что совсем не собирается этого делать.

— Раритет, — с нежностью, неожиданной для себя, сказал товарищ Орлов, надежно размещая череп на купейном столике. — Такая, понимаешь, штука… Очень интересная и занимательная штука. Это, можно сказать, мой дружок…

Со странным чувством исполняемого долга он стянул майку и широкие трусы, сел по-турецки на ковер перед зеркалом. Лампу заслоняло колено – Николай передвинул ее. На гладкой поверхности отражался голый сорокадвухлетний семьянин без полезных привычек – зрелище не слишком эстетическое. На миг ему даже стало стыдно, но тут Николай сказал:

Курсантик осторожно покосился на товарища Орлова и ничего не сказал. Он был молод, но успел навидаться всякого разного, потому что в смутное время с людьми делаются смутные вещи.

– Семь! – и поперхнулся.

— И если мне выпала честь работать бок о бок с самим товарищем Дзержинским, — мечтательно сказал товарищ оперуполномоченный Орлов, и его лицо озарилось слабой улыбкой, — то как же я могу оставить своего друга в Одессе? Я никак не могу оставить своего друга в Одессе, товарищ курсант. Я надеюсь, на Лубянке есть музей раритетов. На Лубянке просто обязан быть музей раритетов. И мне кажется, этот экземпляр для него подойдет.

– Что такое?

Он на миг прикрыл глаза, и ему в который раз нарисовалась картина, как худой и высокий товарищ Дзержинский сидит, подперев щеку рукой, и смотрит на череп, и череп рассказывает ему о чем-то замечательном, важном и интересном, как он рассказывал ему, товарищу Орлову. Товарищу Орлову было жалко отдавать череп, но ради революции надо жертвовать всем, что любишь, верно ведь?

– Шесть! – опять сработали губы, легкие и связки без всякого желания Николая.

Поезд покачивался, и молоденький курсантик в ужасе забился в дальний угол койки, не в силах отвести глаз от красноватых огоньков в прозрачных гладких глазницах, и даже когда он закрывал глаза, эти два огонька парили под его веками, как два медленных алых мотылька. А товарищ оперуполномоченный Орлов, подложив ладонь под щеку, спал, как ребенок, и улыбался во сне.

– Нина…

– Пять!

Он прислушался.

– Четыре!

Андрей Щербак-Жуков

Голос его, только говорит вроде с акцентом.

Алые паруса — 2

– Три!

(Альтернативная история любви)

Точно! «Т» очень четкий, «р» немного грассирует, а «и»…

– Два!

Девочка тонкие ножки в море мочила, Девочка тихо, тихонько что-то у моря просила… Море звенело, играло, струилось, бурлило и пело Морю до девочки не было дела… Александр Вертинский
«И» вроде обычный, но от этого совсем не легче, потому что…

– Один!

— Ну что скажешь, Романтик… Я ведь помню твою историю: большая любовь, сильные люди, красивые корабли… Попутный ветер в лицо… Паруса… Одни паруса чего стоили! А что ты теперь расскажешь? А?..

– Ой! – Николай понял, что творится нечто страшное.

Молчание.

– Активация!

— А хочешь погулять? Я тебя отпускаю… Найдёшь ли ты там себе место?.. Найдёшь ли, о чём написать?..



Пузато-волосатый мужчина в зеркале исчез, на его месте оказались два лица, окруженных сиреневым сиянием. Одно из лиц определенно было женским и ладони Николая громко шлепнули, накрывая причинное место.

Прошло много лет, и старый Лисс был переименован в Феодосию. И снова прошло много-много лет…

«Дети не проснулись бы…» – подумал он, а вслух повторил:



– Ой!

Её отец был школьным учителем. Он преподавал литературу и русский язык — эдакий провинциальный чудак, библиофил-энтузиаст. Он не только все деньги тратил на книги, но и даже сам пописывал рассказики из истории родного города — графоманил, словом.

Свою мать она почти не помнила, та сбежала с заезжим джазистом в какую-то из столиц, когда девочки было чуть больше года. Отец особенно даже и не переживал, словно не видел в этом ничего странного, только сделался ещё более чудаковатым. Это, конечно же, была его идея назвать дочь Ассолью — он безумно любил Грина. Жена было воспротивилась, но по слабоволию не смогла противопоставить тихой упёртости мужа ничего, кроме очередной истерики. Она считала себя тонкой творческой натурой, поэтому истерики были чем-то вроде её хобби. Возможно они оказались тем единственным, что всё-таки осталось от матери где-нибудь в самом глубоком уголке подсознания юной Ассоли… А возможно мать не очень-то и протестовала против этого странного имени, потому что, по большому счёту, её было на всё наплевать, потому что джазист тот был уже у неё на примете и грядущий побег в столицы был уже вчерне спланирован.

– БЧР150361-12с, решением Совета Верховников от 45 ррамаша 15-той эры Сжатый Кулак вы активированы, – сурово сведя выщипанные брови, сообщило женское лицо. – Поздравляю.

В общем девочка росла без матери да ещё со странным именем. Про Ассоль и алые паруса в те годы пели бодрые, но романтические песни вокально-инструментальные ансамбли. Дети же во дворе и в школе, не разделяя или просто не понимая этого возвышенного порыва, дразнили её и «молью», и «солью», и «фасолью». Как следствие, росла она замкнутой и необщительной, что не могло не сказаться на её развитии. Как это ни странно, книг она тоже особенно не любила. Видимо отец своим излишним усердием на этом поприще привил её к нему стойкую идиосинкразию. Так часто чувствительные дети алкоголиков, повзрослев не берут в рот ни капли спиртного… Вот только «Алые паруса» Грина глубоко запали ей в душу — отец, самостоятельно занимавшийся воспитанием дочери, читал их девочке каждый день перед сном на протяжении нескольких лет. Этой книгой, пожалуй, и ограничились её познания во всех областях культуры, науки и общественной жизни. Несколько раз учителя пытались перевести нелюдимую и плохо успевающую девочку в школу для умственно отсталых, и только вмешательство отца спасало её от этой участи.

– Спасибо, – быстро кивнул Николай. – Здрасте.

Иногда Ассоль спрашивала отца:

– Вспоминайте! – вступило мужское лицо. – Кто вы сейчас?

— Скажи, почему нас не любят?

— Э, Ассоль, — говорил отец, — разве они умеют любить? Надо уметь любить, а этого-то они не могут.

– Шишкин Николай Васильевич!

– Не так громко. Правильно. Теперь мысленно перенеситесь на пять лет раньше. Кто вы?

— Как это любить? — спрашивала Ассоль. Но отец не мог ей на это ответить ничего вразумительного, поскольку и сам, похоже, любить не умел. Стало быть, и научить дочку любить тоже не смог. За то, как это не странно, он сумел научить дочь верить и ждать. Впрочем, делала она и это, и то весьма по-дурацки… В тайне ото всего мира и даже от родного отца она действительно считала себя той самой Ассолью, о которой была написана книга. Каждое утро на восходе Солнца, перед тем, как пойти в школу, она выходила на дикий пляж в надежде увидеть на тонкой кромке между алым небом и, отражающим его, и потому тоже алым, морем красивый корабль с такими же алыми парусами, корабль, везущий к ней навстречу красавца-Грэя.

– Шишкин Николай Васильевич, – припомнил Николай.

Даже закончив школу она не поумнела и по-прежнему продолжала выходить на берег, но, похоже, уже скорее по привычке…



– Вы уверены?

Он был тусовщиком. Даже ни каким не хиппи, а просто тусовщиком. В «Сайгоне» и на Гоголях его знали под именем Грэй. Он учился в каком-то творческом вузе, любил устраивать шумные хеппенинги в различных домах культуры и обильно выпивать при этом. Зимой он, как водится, пил водку, а летом ездил стопом ни то в Одессу, ни то в Николаев к друзьям, пить южные вина. Так бы и ездил каждый год, да только однажды напившись в Харькове прямо на вокзале, сам того не заметив, соблазнил молоденькую проводницу. Она затащила его в своё купе и не выпускала до самой конечной остановки. Строго нормирую выпивку, она ловко поддерживала его всю дорогу в одном состоянии: довольно безразличном, но вполне работоспособном. Этого ей было вполне достаточно.

Николай припомнил еще раз:

Поезд шёл в Крым, а именно, в Феодосию. Грэй лежал в купе для проводников на тюках с грязным постельным бельём и, когда проводница выходила куда-то по своим служебным надобностям, размышлял о превратностях судьбы и о том, что теперь, наверное, нескоро ему снова захочется женщину.

– Уверен.

По прибытии в конечный пункт следования поезда Грэй был отпущен с миром, видимо, за дальнейшей ненадобностью. Они равнодушно расстались прямо на перроне.

– Отлично. Теперь перенеситесь на десять лет назад. Кто вы?

— Береги себя, — пожелала ему на прощание проводница и ткнулась влажными губами в небритую щёку. Вместо того чтобы спросить, как её зовут, он глубоко вздохнул и машинально отёрся тыльной стороной ладони.

Николай пошевелил губами, считая года.

Проводница быстренько затерялась в привокзальной суете, а Грэй не спеша двинулся вдоль состава, тихо напевая себе под нос всем известную революционную песню:

– Шишкин Николай Васильевич! В том году я с Надеждой развелся!

– Отлично! – мужское лицо даже немного улыбнулось, вполне поощрительно. – Теперь попробуем двадцать лет!

— «Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону…» к хер… в общем черт его знает к чему…

– Ого! Ну, двадцать лет назад я был… Был…

– Ну же!

В Феодосии Грэй оказался впервые, однако, где наша не пропадала…

– Шишкин Николай Васильевич! – справился активируемый. – Можно просто Коля.

– Прекрасно, Коля! Остался один маленький шаг. Вспомни, кем ты был двадцать один год назад. Хорошенько вспомни!

Безупречным чутьём старого тусовщика он быстро безошибочно нашёл ту самую единственную в городе кафе-«стекляшку», в которой собирались и сидели часами странные волосатые люди, которых по телевизору называли «неформалами», выясняя во всеуслышанье, легко ли им жить, как будто в стране нельзя было найти более важных проблем. Иногда на них совершала набеги местная шпана, пытаясь выяснить по каким «понятиям» они живут; иногда — милиция, выискивая у них анашу. И те, и другие были по-южному неактивны и снисходительны.

Николай попробовал и зажмурился от неожиданности. Почему-то никак не получалось вспомнить Шишкина Николая Васильевича годом раньше. И ведь знал, всегда знал… А теперь вот не мог сообразить, что же он делал в том году. В армии служил? Да нет, он вообще не служил в армии… Как это – не служил?! А фотографии? По виску медленно поползла капелька холодного пота.

Грэй был общительным малым, поэтому быстро сошёлся с аборигенами. В «стекляшке» было не весело: денег ни у кого не было, поэтому пили жиденький кофе. «Не самое лучшее питьё для крымской июльской жары, тут пивка бы литра два», — подумал Грэй. На откровенный «аск», то есть выпрашивание денег у приглянувшихся прохожих на улице, местные «неформалы» пока ещё не решались. Однако ушлый Грэй быстро придумал разумный компромисс, и тут же весьма умело организовал пипл на славное дело — из всех желающих была организована уличная актёрская труппа.

– Вспоминай! – поторопил женский голос. – Вас много, а нас двое. Шевели нейронами.

– Я стараюсь… – выдавил Николай.

Грэй достал свой походный томик Даниила Хармса в синей обложке, с погнутыми уголками и, быстро перелистывая засаленные странички, выбрал несколько наиболее «ходовых» миниатюр, которые тут же были разучены новоявленными актёрами. В этот же вечер состоялась премьера импровизированная труппа дала своё первое представление на городской набережной. Праздные курортники, прогуливающиеся мимо, были приятно удивлены непривычным зрелищем. Быстро организовав изрядную толпу, они живо реагировали на реплики артистов и охотно бросали рубли в протянутую шляпу…

Темнота… Жидкость, очень легкая жидкость, которой можно дышать… Упаковка герметична. Память пуста, хотя нет, там, на самом донышке, лежит… Лежат…

Всю ночь отмечали успех. А на следующий день его повторили и упрочили — актёрское мастерство имело тенденцию накапливаться.

– БЧР150361-12с! – промычал он.

– Молодец! – похвалили его хором.

Так жили почти две недели.

Николай распахнул глаза, пригнулся к зеркалу.