Я нагнулся за ней — и рука в лангетке загудела болью. Словно предупреждала: не бери. Взял. Коробка оказалась неожиданно легкой. На верхней ее стороне сияли крупные косые буквы и цифры: «AUTO-700». И все.
Легонько встряхнул. Пожалуй, внутри содержались не ампулы и не порошки. Вскрывать ее в овраге да еще и одной рукой было бы неразумно. И стоит ли вообще вскрывать? Как ее потом продашь, вскрытую? Ладно. Пусть пока полежит в тумбочке, а там посмотрим.
* * *
Подходя к родному корпусу, я еще издали углядел знакомую «мазду» молочной масти. Сама Ева Артамоновна гневно курила на скамеечке неподалеку. Увидев меня, встала и от избытка чувств метнула сигарету в урну.
— Ты где был?
— Гулял.
— Где ты гулял?
— За территорией.
— Делать тебе больше нечего! Мандарины — в тумбочке.
— Словарь принесла?
— Словарь не нашла. Принесла Шванвича.
Нужен мне этот Шванвич!
— Как не нашла? Он в сумке лежит.
— А я знаю, где она, твоя сумка?
Затем взгляд ее остановился на коробке с надписью «AUTO-700». Запнулась. Моргнула.
— Откуда это у тебя?
Сильно врать не имело смысла.
— Да я, собственно, за этим и ходил. Просили достать…
— Кто?!
— Послушай, Ева, — сказал я. — Я же у тебя не спрашиваю, кто твои клиенты, правда?
Супруга была потрясена. С такой растерянностью, с таким уважением она на меня еще ни разу, клянусь, не глядела.
— Ты… ты хоть знаешь, сколько это стоит?
— А как ты думаешь? — надменно ответил я.
Нокаут.
— Хоть бы в пакет спрятал… — пробормотала она. — Несет напоказ…
Черт возьми! Что же там такое в этой коробке?
* * *
Наверное, что-то медицинское. Почему медицинское? Не знаю. Просто ничего больше в голову не приходит. Видимо, обстановка навеяла. Вдобавок не оставляло меня ощущение, что где-то я уже видел этот брэнд — «AUTO-700». И не просто где-то, а именно в больничном комплексе.
Возможно, ложная память. А возможно, и нет.
Проводив Еву, я поднялся к себе и, выселив из пакета мандарины, поместил туда свою находку. От греха подальше. Потом снова покинул корпус и двинулся обычным прогулочным маршрутом.
Пакет прихватил с собой. Не в палате же его теперь оставлять! Если уж Артамоновна оторопела настолько, что забыла напомнить о моих будущих обязанностях, значит, и впрямь ценность.
Работа с партнерами. С ними ведь, наверное, говорить придется.
Ну вот чем я ей, скажите, не угодил в качестве дармоеда? Знал свое место на коврике, сцен ревности не устраивал, безропотно и благодарно жрал, что дают, выслушивал претензии…
Ах, какие были претензии!
— Да что ты за мужик? Ты даже футбол по телевизору не смотришь!
Ничего себе обвинение, а?
Или так:
— Ты же презираешь людей! Ты любишь человечество в целом, а нас, отдельных людей, презираешь!..
Грамотная… В Достоевского заглядывала.
— Ева! Да, я человечество терпеть не могу!
— В том-то и дело! Человечество в целом любить просто, а вот нас, отдельных людей…
— Ева! Я ненавижу человечество!
— Но ты же не с человечеством, ты с людьми живешь… Со мной, черт возьми!
Нет, не докричишься. Не слышит. Придумала себе меня и со мной придуманным разговаривает. Точнее даже не так: вбила в голову, что все мужики одинаковы, а стало быть, и управляться с ними надо одинаково.
Кто же тогда, спрашивается, любит мужичество в целом, а нас, отдельных мужиков, презирает?
Будь у нас дети — по струнке бы ходили. Но Ева бесплодна. Теща нас когда-то даже разводить собиралась — полагала, будто дело во мне. Страшно вспомнить, сколько было наездов, пока не пошли и не проверились. Может, потому Артамоновна меня и не бросает. Неположено бездетной. Бездетной положено за мужика цепляться.
И ведь свято уверена, что, воспитай она из меня делового человека, стану такой же, как был, только деловой. Просто не видела себя со стороны, когда сама в бизнес врастала. Полностью характер изменился, на сто восемьдесят градусов. Даже Эдит Назаровна прижухла. Раньше, бывало, на дочку покрикивала, теперь — ни-ни…
Я поднял глаза и обнаружил, что ноги вынесли меня к соседнему корпусу. Так называемая вторая хирургия. Хотя имелись там и другие отделения. Мазнув рассеянным взглядом по многочисленным табличкам, я двинулся было дальше, как вдруг замер и обернулся.
«AUTO-700». 2-й этаж».
Вот оно! Стало быть, не мерещилось…
И упаковка, главное, при себе.
* * *
Поплутав по второму этажу, я набрел на нужную дверь. После некоторого колебания постучал и, услышав гортанное «Да?..», вошел.
Кабинет был невелик. Должно быть, арендующая его фирма платила за каждый квадратный сантиметр пола. У окна стоял письменный стол, за которым сидела этакая глыба в белом халате. С виду моджахед моджахедом. Тяжеленные веки, неподвижное лицо ордынского хана. К нагрудному карману халата прицеплен бейджик, где было оттиснуто: «Олжас Умерович», — и невероятно длинная фамилия, оканчивающаяся на «…гельдыев». Ниже значилось емко и коротко: «Оператор».
Больше всего из прочитанного мне понравилось отчество.
Еще в кабинете имелся стеллаж и почему-то стоматологическое кресло. Правда, без бормашины, что уже радовало.
Иных приспособлений для сидения не наблюдалось.
Огромный Олжас Умерович встретил меня радушно. Даже из-за стола поднялся.
— Прошу, — указал он прямиком на кресло.
— Спасибо, — поблагодарил я и остался стоять.
— Слушаю вас.
— Вот, — сказал я, бережно вынимая коробку из пакета. — Не могли бы вы мне объяснить…
Олжас Умерович принял ее, осмотрел, цокнул языком.
— Прошу, — повторил он.
Второй раз отказываться было невежливо, и я присел. Очень не люблю стоматологические кресла. Стоит мне в них оказаться, начинаю жалеть, что не знаю ни единой государственной тайны. Выдал бы на раз, лишь бы побыстрее отпустили.
— Так что это? — спросил я.
— Это вещь! — изрек Олжас Умерович и далее, к моему ужасу, с треском взрезал оболочку широким ногтем большого пальца. Как скальпелем.
— Позвольте! — вскинулся я. — Что вы делаете?
— Вскрываю, — невозмутимо отозвался он.
— Вы не поняли! Я только хотел узнать, сколько это может стоить…
Ноготь приостановился. Оператор взглянул на меня с недоумением.
— Нисколько. Все оплачено при покупке.
— Так я ж не покупал! Это подарок…
Олжас Умерович понимающе склонил широкий лоб.
— Крутой подарок, — произнес он с уважением.
— Погодите! Что хоть там внутри?
— Э! — со скукой молвил он. — Чипы, дрипы… Что еще может быть внутри?
И ноготь завершил свою разрушительную работу.
— Вот, — сказал Олжас Умерович, раскрывая коробку и предъявляя ее содержимое.
Я ничего не понял. Множество мелких отделений, в каждом лежит что-то крохотное и красиво упакованное.
— А поближе можно?
— Что значит можно? Нужно! — Громадный кочевник в белом халате вышел из-за стола и принялся раскладывать финтифлюшки на лотке, прикрепленном к подлокотнику. Самым крупным предметом оказалась полупрозрачная пластиковая плошка, размерами и формой напоминающая нищенски сложенную горсточку. Последней из коробки была извлечена книжица с бланками и печатями на последней странице.
— Распишитесь, — повелел он. — Здесь… и здесь…
Я, как дурак, расписался. Полностью теряю волю в стоматологическом кресле.
— Ну вот… — несколько даже мечтательно произнес Олжас Умерович.
— Позвольте… — встрепенулся я. — Что вы собираетесь…
— Да не волнуйся ты так, дорогой… — с нежностью успокоил он меня. — С жалобами пока никто еще не обращался.
Далее на мои дыхательные органы легла полупрозрачная пластиковая горсточка, что-то зашипело — и я поплыл.
* * *
Черт его знает, что за наркоз он мне вкатил. Какой-нибудь веселящий газ, не иначе. Очнулся я словно бы вдребезги пьяный. Море по колено. Тянет на подвиги. И чувство юмора обострено до крайности.
— Скажите, пожалуйста, это жизнь? — осведомился я первым делом. С этакой, знаете, великосветской небрежностью.
— Жизнь, жизнь… — кивнул откуда-то с немыслимой высоты Олжас Умерович, имевший теперь прямо-таки планетарные размеры. — Ты минут десять посиди пока, подожди. Не вскакивай.
Ну да, не вскакивай! Именно это я и собирался сделать. И сделал бы, не вдави он меня в кресло своей широченной ладонью. Не буду пересказывать всего, что я ему наговорил, пока пытался принять стоячее положение. Наиболее оригинально, на мой взгляд, прозвучала угроза взорвать к едрене фене весь этот их корпус, как я взорвал два небоскреба в Нью-Йорке.
Наконец дурман начал помаленьку рассеиваться. Окружающая действительность вернулась в привычные рамки и больше не гримасничала. В гортани легонько саднило. Во рту — тоже. Да и с глазами было явно не все в порядке — такое ощущение, будто песком запорошены. Я хотел их протереть, но Олжас Умерович остановил меня властным жестом.
— Не надо!
Я подчинился.
— Что это вы со мной сделали?
Оператор всмотрелся в мои зрачки, убедился, что я уже вполне вменяем, и очертил толстым пальцем лежачий овал в непосредственной близости от моих губ.
— Здесь у вас вживлен артикулятор. Здесь динамик. Остальное снимается. О правилах гигиены расскажу чуть позже. До ужина лучше ничего не кушать. А завтра обязательно придите провериться…
— Провериться?..
— В любое удобное для вас время. Я здесь буду постоянно. А сейчас пробное включение.
Он что-то нажал на металлической коробочке, очень похожей на Евину распознавалку, и перед глазами у меня вспыхнула знакомая рамка. Тут-то я наконец все и понял. Почти все.
— Бот? — сипло спросил я.
Олжас Умерович довольно усмехнулся.
— Не просто бот! — назидательно сообщил он. — Такой бот, что круче еще не придумали.
Глава пятая
К счастью, когда я выпал из лифта на родном этаже, никто из персонала в коридоре не маячил. От мента с пистолетом к тому времени тоже осталось одно воспоминание в виде пустого письменного стола, нелепо торчащего посреди холла. Веселящий газ еще не совсем выветрился, и меня кренило настолько заметно, что в палате с восхищением привстали с коек.
— Во дает! — сказали не без зависти.
Я запихнул пакет со вскрытой коробкой и бланками в тумбочку, выгреб оттуда цитрусы на лангетку и отнес в общий котел, половину рассыпав по дороге.
— От нашего операционного стола — вашему операционному столу!
Подобрал с пола оброненный мандарин и, рухнув на свое ложе, сожрал с кожурой. Утерся. Слизистая во рту взвыла. Будто йодом ранку помазали.
— Бот! — выговорил я в больничный потолок и глупо загоготал.
Через полчаса очухался окончательно.
* * *
Что бы с тобой ни стряслось, главное — не жалей. Все равно ничего не изменишь. Это правило я вывел примерно к тридцати годам и с тех пор только и делаю, что от него отступаю.
Поэтому приходится себя утешать.
Хотел распознавалку? Хотел. Ну вот есть у тебя распознавалка, причем крутизны немеренной. Правда, там не только распознавалка, там наверняка еще и уйма прочих наворотов, о которых ты, деревня, понятия не имеешь. А теперь будешь иметь. Не исключено, что многие из них окажутся весьма полезны. И покажи кого-либо другого, кому нечто подобное досталось бы на халяву! Да, разумеется, научно-технический прогресс — штука гибельная, но, с другой стороны, куда от него в наши дни денешься? Конечно, ты бы предпочел взять деньгами. Но, положа руку на сердце, скажи: смог бы ты такое продать, не будучи при этом жестоко обутым? Или даже не так: смог ли бы ты вообще что-либо продать? С твоими деловыми способностями — никогда!
Наконец, черт возьми, это в любой момент можно отключить.
На следующий день я сходил проверился и получил от Олжаса Умеровича крепкий втык за сожранный с кожурой мандарин.
— Маленький, да? — ворчал грозный оператор, осматривая с зеркальцем мою ротовую полость. — Русским языком было сказано: до ужина не кушать! Тц, э-э… Здесь — раздражение, здесь — раздражение… Артикулятор — штука нежная. А он — с кожурой! Вот придется переделывать…
К счастью, как выяснилось, особого вреда мандарин не причинил. Прижилось, как на собаке.
* * *
Первой командой, которую я научился подавать артикулятору, была приветственная улыбка. Да там, собственно, и учиться-то нечему: расслабил мышцы рта, тронул кнопочку — и губы сами собой правильно раздвигаются.
То и дело выходил в умывалку, где висело зеркальце, и развлекался, регулируя степень широты и лучезарности оскала. Кто-то, возможно, спросит: а самому улыбнуться слабо? Слабо. Моя настоящая улыбка смотрится жутковато и отпугивает людей. Потому что идет от души — кривая и ехидная. Последние годы я по этой причине вообще старался поменьше лыбиться.
На следующий день рискнул проверить новую мимику на окружающих. И не только мимику. Я фиксировал лица, вносил в электронную память имена и при встрече приветствовал каждую человеческую особь персонально. Вы не поверите, но сестрички начали мне улыбаться в ответ.
Работа с партнерами, говорите, Ева Артамоновна? Черт его знает, этак, глядишь, и справлюсь…
Насколько я понимаю, просторечие «бот» вычленилось из слова «робот», но, на мой взгляд, удачно ассоциируется и с жаргонизмом «ботать», который, в свою очередь, произошел, скорее всего, от «коровьего ботала». Колоколец такой на шее у буренки…
Но официально эта хрень называется автопилотом.
А есть еще режим «автопилот». Прошу не путать.
Действует так: ставишь на запоминалку и идешь гулять. Забредаешь в любые дебри, а потом она тебя с легкостью выводит обратно. Той же дорогой. Или, я там не знаю, бездорожьем. В принципе, мне эта функция без надобности, поскольку топографическим идиотизмом я никогда особенно не страдал. Но само по себе забавно. С тылу больничного комплекса начинается чистый лабиринт: гаражи, лесопосадки, заброшенные малые предприятия. На второй день моего ботства (так можно сказать?) я вылез через дыру в стене и нарочно постарался заблудиться. Плутал, пока не уперся в забор, оплетенный поверху колючей проволокой, из-за которого почему-то слышался благовест. Вскоре обнаружились и ворота, снабженные табличкой: «Территория храма Спасо-Преображенского охраняется собаками. Проход и проезд ЗАПРЕЩЕН».
Обратно шел на автопилоте.
Имеются, конечно, и свои трудности. Поначалу просто шалеешь, когда на фоне природы или, допустим, больничного корпуса вспыхивает направляющая стрелка. Но, как ни странно, быстро привыкаешь. Машинально сворачиваешь и идешь, куда велено.
Заверяю, что думать это нисколько не мешает.
Даже читать не мешает!
Хотя, честно скажу, с экрана читать не люблю. В данном случае, правда, никакого экрана нет и в помине, но вы понимаете, о чем я. Все-таки книга — это еще и осязание: бумага, переплет, обрез. Шорох перелистываемой страницы опять же… А тут висит текст в пустоте. Или даже не в пустоте, а в полутора метрах от проносящегося мимо автотранспорта, о котором тебя только что автопилот честно предупредил красной блямбочкой: притормози, дескать.
Еще одно неудобство заключалось в том, что каждый вечер, отходя ко сну, мне теперь приходилось разоружаться: снимать контактные линзы, извлекать из ушей кольцеобразные динамики, прочие прибамбасы и аккуратно раскладывать все это по нишам специального футлярчика. Ничего, втянулся. В конце концов многие вон зубы в стакан с водой кладут — и тоже каждый вечер.
* * *
Что я читал, блуждая по больничному комплексу? Исключительно инструкции для чайников. Честно сказать, мало что понял. Форматы какие-то, неформаты… Зато увлекла краткая статья о трудном пути товара на рынок. Живем вот и ничего не знаем, как выразилась бы Эдит Назаровна, а пару лет назад, оказывается, разразилось несколько довольно громких скандалов. Кто-то, как обнаружилось, сдавал на автопилоте экзамены. Кто-то на автопилоте обслуживал клиентов. А самое забавное в том, что неплохо сдавали и неплохо обслуживали.
Сильно подозреваю, что инициатором разоблачений была сама фирма-изготовитель. Представители ее тут же вылезли на экраны и принялись растолковывать почтеннейшей публике, что бот ни в коем случае не подменяет человеческую личность, что это не более чем подобие того же персонального компьютера! Тем не менее отдельные учебные заведения объявили новшество разновидностью шпаргалки и запретили на экзаменах очки и контактные линзы с проводками (вот еще глупость-то!).
Однако стоило им это сделать, как была разработана первая беспроводная модель.
Большинство государственных учреждений ели землю и божились, что среди их сотрудников нет ни единого бота. Частные предприниматели реагировали по-разному. Одни включили в рекламу дурацкое, на мой взгляд, упоминание о гарантированной ими теплоте человеческого общения. Другие, напротив, понатыкали за прилавки и в офисы псевдоботов (поскольку настоящий автопилот — удовольствие, повторяю, довольно дорогое). Третьи не отреагировали никак. Главное, чтобы сотрудник успешно трудился на благо родной фирмы, а уж бот он там или не бот — дело шестнадцатое.
Зачастили неслыханные доселе термины «ботофобия» и «ботомахия». Церковь сдержанно предостерегала от чрезмерного увлечения ботами, дабы не повредить душе. Мелькнуло сообщение об отце Онуфрии, якобы отслужившем литургию на автопилоте, но это, полагаю, кто-то уже прикалывался.
Было основано общество «Антибот», после чего торговля, надо полагать, пошла особенно успешно. Из иллюстраций мне понравилось фото кирпичной стены с вызывающим граффити «Бот не фраер, он все видит».
Такие вот пиаронормальные явления.
* * *
Стоило обнаружить в опциях режим «подсказка», репутацию молчуна я утратил. Вы не представляете, какое это наслаждение — выслушивать собеседника, а потом зачитывать то, что зажигается перед глазами.
У травмированного по фамилии Цельной (раньше я думал, это прозвище) бабье щекастое лицо все в красных и синих прожилках. Вечно озабоченное, обиженное. В рейтинге падений он в нашей палате держит скромное предпоследнее место: неделю назад, сходя с крыльца подъезда, спрыгнул на асфальт с нижней ступеньки — и надколол пятку.
Отношения у нас с ним не заладились с первого дня.
— Не смотришь сериалы? — удивился он.
— Не только, — ответил я. — Еще я не краду, не убиваю и не прелюбодействую.
Не понял, но на всякий случай надулся.
Зато теперь живем душа в душу.
— Антон этот Штопаный, — сетует Цельной. — Сволочь! Просто сволочь! Хотел на концерт к нему попасть — мало того, что не прорвешься, цену за билеты, знаешь, какую заломил? Пять тысяч билет! Это как по-твоему?
Веди я беседу сам, непременно бы спросил, за каким лешим он вообще рвался на концерт заведомой сволочи, но беседу ведет бот. Точнехонько между моими глазами и тугой жилковатой физиономией Цельного вспыхивает: «Растут цены».
— Растут цены… — послушно оглашаю я.
— Ох, не говори! — кряхтит он, перекладывая загипсованную ступню поудобнее. — А все они! Все интеллигенты…
Конечно, я сильно сомневаюсь, чтобы певец, взявший такой псевдоним, как Антон Штопаный, имел право именоваться интеллигентом, однако мое дело — озвучка. Перед глазами вспыхивает: «Круто».
Подсказка сильно меня разочаровывает. Совсем, что называется, ни в дугу! При чем тут «круто»? По-моему, совершенно не к месту.
— Круто, — тем не менее говорю я.
— Так в том-то и дело! — вскидывается Цельной. Он взбудоражен. Он лилово-багрян. — Достали уже своей крутизной все эти…
Ну и так далее.
Даже не знаю, что интереснее: следить за собеседником или пытаться угадать ответ бота. В течение первых трех дней не угадал ни разу.
В опциях, между прочим, выставляется пол, приблизительный возраст того, с кем говоришь, стиль речи. Ну и еще кое-что по желанию. При повторной беседе можно вообще ничего не выставлять. Цельного, например, бот уже знает сам. Но особенно меня поразил выбор собственной позиции. Три варианта: согласие, отказ, безразличие.
Опробовал все три. И, что характерно, даже в случае отказа мы с Цельным так и не поссорились.
Кстати, четвертого дня я все же поймал бота на повторе. Потом еще раз. Потом еще. Если пол собеседника обозначен мужской, возраст — от тридцати до сорока пяти, а стиль речи — низкий, я уже могу в ряде случаев предсказать, что именно мне сейчас порекомендуют ответить. Стоит, допустим, прозвучать приветствию «Доброе утро!», как неизбежно выпрыгивает «Утро добрым не бывает».
Скрепя сердце, произношу.
А что этот пошляк вытворяет в режиме «флирт»!
В чисто познавательных целях отважился полюбезничать на автопилоте с сестричкой Дашей. Крупная девушка с надменными льдистыми глазами. Первые дни она меня в упор не замечала.
— Здравствуйте, Даша, — произношу я, что велено (с улыбкой, естественно). — Какая вы сегодня красивая!
— Ой, да уж красивая там! — отмахивается она. — Вчера на даче была, комар укусил. Болит.
Мне бы сначала про себя прочесть то, что выскочило, а я сразу вслух:
— Где? Покажите! Я поцелую — сразу все пройдет! Холодной травой порастет!
Холодной травой?
Она смотрит на меня чуть дольше, чем следовало бы. Потом многозначительно этак роняет вполголоса:
— Вечером покажу…
Возможно, и впрямь показала бы, но вечером привезли в отделение паданца в тяжелом состоянии, и Даша была срочно мобилизована…
* * *
Зато какую я нашел функцию! Какую функцию!
Мука моя, беда моя, чума… Все позади. Вы даже представить не можете, как доставали меня с детства громкие звуки, рассчитанные на массовое восприятие! Никогда не ощущал принципиальной разницы между звонкой пионерской речевкой и оглушительным эстрадным хитом. И то, и другое в моем понимании не более чем инструменты для вышибания мыслей из головы. Мне одинаково ненавистен и тугоухий пенсионер, врубающий на полную громкость репродуктор, и скорлупоглазый отморозок с крохотным, но горластым динамиком в руках.
Можно, конечно, слушать и в наушниках. Но, видите ли, для таких людей надеть наушники означает остаться в одиночестве.
А они этого не могут физически.
Думаете, кто придумал выражение «мертвая тишина»? Они и придумали. Как они боятся тишины! В тишине заводятся мысли. Я бы вот запросто выжил на необитаемом острове. Потому что мне есть о чем подумать. А они бы там все передохли! Потому что им тоже есть о чем подумать. Но если они попробуют это сделать всерьез, то после первой попытки покончат с собой.
Для интереса выключите при них телевизор — закричат, что в комнате, как в гробу. А выберутся на дачу — врубают динамики. Надо полагать, для них и на природе, как в гробу.
Преступника сажают в сурдокамеру — и он через сутки признается во всем, в чем был и не был виноват, лишь бы не оставаться наедине с самим собой.
Преступник! Родной! Давай поменяемся местами, Я к тебе в сурдокамеру, а ты ко мне в этот сумасшедший гомон и гвалт. Хотя нет, не надо. Не буду я с тобой меняться, потому что выход уже найден.
Правильно говорят: клин клином вышибают.
Помните, я рассказывал о кольцеобразных вставочках в уши? Там и микрофон, и динамик. Так вот, любой звук, воспринимаемый микрофоном, динамик, оказывается, способен погасить, копируя те же самые шумы, но в противофазе. Не до конца, правда, но по сравнению с тем, что было, благодать да и только.
Первым делом я нейтрализовал репродуктор и маленький телевизор Цельного. Надо будет — и самого Цельного нейтрализую.
* * *
Однако впечатывать то и дело данные очередного незнакомца, должен признаться, чертовски неудобно. Коробочку я ношу на поясе скрытно. Хотя ее можно в любой миг безнаказанно извлечь, поскольку она отдаленно похожа на сотовый телефон. Принцип набора тот же. И тем не менее сама процедура утомляет. Да и как-то неловко, знаете… Не все любят, когда с ними говорят, поигрывая соти-ком.
Сходил пожаловался Олжасу Умеровичу.
— А ты что, вручную набираешь? — удивился он. — Зачем так делаешь? Поставь на автомат. Имя внеси, а пол, возраст — зачем? И так видно.
— Во-первых, не всегда, — недовольно заметил я. — И потом, если имя вносить, это ж все равно ее придется доставать…
— А можно и не вносить, — милостиво разрешил Олжас Умерович. — Имена он тоже хорошо ловит. Сам услышит, сам запомнит, а ты потом проверь… если очень надо будет.
После такого совета я просто свет увидел.
* * *
А впереди меня подстерегало жутковатое открытие. Уж не знаю, каким образом, но однажды я нечаянно включил полную распечатку. Раньше перед глазами обозначался лишь рекомендуемый мне ответ. В готовом виде. Теперь же побежала рывками — в такт словам собеседника — редактируемая на ходу строчка, и я получил возможность не только слышать произносимое, но и читать.
Боже мой! Боже мой! Клянусь вам, ни один электронный переводчик не сумел бы изваять ничего подобного.
Допустим, собеседник сообщает:
— Вот купил вчера станок бритвенный… в киоске…
И одновременно распечатывается отшифровка: «Водку пил щерасто (?) ног (нрзбр.) киоски…»
Да что ж на такое можно ответить?!
Отвечает: «Водку пьем — на спичках экономим».
— Водку пьем — на спичках экономим, — покорно говорю я.
Собеседник вздыхает и соглашается.
Слушайте, но это же кошмар! Он (в смысле — бот) воспринимает не просто обломки слов, он их воспринимает неправильно!
Знаете ли вы, например, что такое «чогш»? Это всего-навсего «что говоришь?» в произношении того же Цельного.
А «помня»? Думаете, деепричастие? Фиг вам — деепричастие! «Помня» — это «понял меня?».
Все-таки, несмотря на заклинания фирм-изготовителей, я тайно подозревал в боте искусственный интеллект. И вот выясняется, что никакого интеллекта нет и в помине. Есть тупая, ни черта не смыслящая программа, выбрасывающая откровенно случайные ответы. Уловит слово «цена» — выкинет наугад расхожую фразочку насчет цен. Уловит слово «водка» — выкинет насчет водки. Ничего не уловит — выкинет что-нибудь нейтральное: «Бывает…», «Надо же…». Или, скажем, так: «Не горюй! Бабу мы тебе найдем. Беременную, но честную».
Я не шучу, он в самом деле однажды такое выдал. Как всегда, некстати и невпопад. Услышав мой ответ, соседи по палате чуть не померли от хохота, а за мной утвердилась еще и репутация юмориста.
Мне стало настолько неловко за род людской, что я поставил машинку на автопилот и в горестных раздумьях побрел по территории.
* * *
Если доставшийся мне бот, думал я, и впрямь, по утверждению Олжаса Умеровича, такой, что круче еще не придумали, то объясните вы мне ради Христа, каким образом они успешно сдавали экзамены и обслуживали клиентов — те первопроходцы, о которых я прочел в информационном файле! Одно дело, согласитесь, чесать языки на досуге, и совсем другое — отвечать на каверзные вопросы профессоров, добрая половина которых (профессоров, конечно, не вопросов) шепелява и косноязычна не меньше нас с вами. Ладно. Допустим, вытянул школяр свой билет, а в нем задание четкими ясными буковками. А скажем, продавец в каком-нибудь, я не знаю, гипермаркете? Там-то общение, простите, исключительно в устной форме!
Иногда я просто не понимаю, зачем человеку язык. Нет, не в первом значении, приведенном в словаре Даля («мясистый снаряд во рту, служащий для подкладки зубам пищи»), а именно во втором («а также для словесной речи»).
Кроме шуток, не понимаю.
Собственно, и раньше не понимал, но хотя бы не столь остро.
Почему, черт возьми, мои собственные осмысленные слова разобщают меня с социумом, а заведомо нелепые, не относящиеся к делу подсказки бота, напротив, сближают?
Напрашивается, конечно, один ответ, но уж больно какой-то он страшноватенький.
Потому что социум по сути своей — бот.
Не исключено, что и Вселенная — бот, но это уже философия.
Глава шестая
— Лёня, блин!!!
Я поспешно выпал из раздумий и увидел прямо перед собой разъяренное женское лицо. Мигнула и сгинула рамка распознавалки, а взамен воссияли три строчки текста:
СИРОТИНА ЕВА АРТАМОНОВНА
СУПРУГА
БУДЕТ ВЕРБОВАТЬ
— Тебе, между прочим, выписываться завтра! — вне себя напомнила она. — Что ты решил?
Исходя из содержания последней строчки, легко догадаться, что механика моя на разговор с Артамоновной была настроена заранее. Стиль речи — деловой, позиция — безразличная. Я и сам еще не знал, стоит ли соглашаться на предложение Евы. Находиться в подчинении у супруги, поймите меня, удовольствие невеликое. Начальник отдела по работе с партнерами. Замдиректора по личной жизни… А с другой стороны, какие еще варианты? Можно, конечно, кинуть монетку. А можно предоставить выбор боту. Для этого требуется только сунуть незагипсованную руку под больничную пижаму и, тронув кнопочку, активировать подсказку.
Женщины приметливы. Движение мое было мигом уловлено и, разумеется, превратно истолковано.
— Желудок? — встревоженно спросила Ева.
«Да нет, просто пузо зачесалось», — хотел соврать я, но тут зажглось: «Давай сменим тему».
— Давай сменим тему, — предложил я.
— Давай, — сказала она и огляделась. Под сенью акации располагалась пустая скамья. — Сядем, покурим, все перетрем…
«Перетрем» — возникло перед глазами. Словцо это, надо полагать, бот узнавал в любой сколь угодно сложной конструкции и немедля повторял.
— Перетрем, — согласился я.
Присели под сенью, достали курево. Я твердо решил в беседу Евы с ботом не соваться, то есть неукоснительно придерживаться рекомендованных ответов, как бы дико они ни звучали.
Ева выкурила свою длинную тонкую сигарету почти до фильтра, а я так ничего и не услышал. Интересная ситуация. Вся вживленная и вставленная в меня машинерия — род автоответчика. А если не на что отвечать, тогда как?
Стоило об этом подумать, зажглась строка: «Возникли проблемы?»
Слава боту! Выходит, он и на паузы реагирует.
— Возникли проблемы? — осведомился я.
— Нет. — Она погасила фильтр о торец бруса и закурила новую. — Но определенные сложности есть.
«А конкретно?»
— А конкретно? — спросил я, почесав под рубашкой пузо и включив попутно полную распечатку. Из нездорового любопытства.
— Конкретно… — Ева разомкнула губы, выпуская змеистый дым.
— Кому ни попадя я, видишь ли, отдел по работе с партнерами не поручу. Я имею в виду: чужому человеку…
«Конкретно, — побежала строчка, — коммуне попаде (?) я в виде шли отдел по работе спорт (нрзбр) поручу…»
Ну и произношение у моей женушки! А я как-то раньше и не замечал…
— А ты, Лёнчик, уже небось возомнил, — не без язвительности продолжала Артамоновна, — что я тащу тебя в фирму исключительно из-за твоих выдающихся способностей?
Я зачарованно следил, как, нервно подергиваясь, удлиняется строка отшифровки: «Отылёньчик (?) у Жени б ось (?) ВАЗом Нил…»
Как же он отреагирует?
«Из спортивного интереса».
Черт побери! Ну вот с какого потолка он это взял? Хотя… Там же в распечатке предыдущей фразы мелькнуло слово «спорт». Потрясающе!
— Из спортивного интереса. — С каменным лицом я сделал последнюю затяжку и выбросил окурок.
— Где-то даже и из спортивного, — вынуждена была признать она.
— Понимаешь, мне надоело смотреть на твое безделье…
Серьезный разговор растянулся минут на пятнадцать, и в течение этих пятнадцати минут, непрерывно читая невообразимую жуткую абракадабру, я, клянусь, не улыбнулся ни разу. И дело не в самообладании, которого у меня, кстати, нет вообще. Просто мне было не до смеха. Если раньше происходящее напоминало анекдот, то теперь оно принимало черты жестокой притчи.
Наконец Ева объявила, что надо еще все как следует взвесить, прикинуть, и, с неожиданной нежностью поцеловав меня в щеку, удалилась.
Видимо, была приятно удивлена тем, что я, оказывается, способен иногда говорить по-человечески. Без обычных своих приколов и закидонов.
* * *
Подходя ко второй хирургии, неожиданно стал единственным свидетелем еще более потрясающей сценки. Вернее, свидетелей вокруг хватало, просто никто из них не замечал, что сценка-то именно потрясающая. Я и сам это понял не сразу. Три женщины в больничных халатиках стояли кружком под акацией и беседовали. Однако что-то в их беседе было не так. Я замедлил шаг насколько мог. И наконец сообразил. Все три говорили одновременно. Что никто никого не слушал — чепуха. Но тут даже не ждали, когда собеседница сделает паузу!
* * *
— Олжас Умерович, у вас ни разу не возникало ощущения, что вокруг одни боты? — горестно спросил я, присаживаясь на краешек стоматологического кресла.
Он внимательно на меня посмотрел.
— Что-нибудь случилось?
А я вдруг представил, как в его контактных линзах сначала бежит отшифровка моего вопроса: «Ал жаз (?) умер, а ВИЧ…» — после чего вспыхивает ни к чему не обязывающее: «Что-нибудь случилось?»
— Выписывают меня завтра, — сказал я. — Так что видеться теперь будем пореже.
— Да, это грустно, — признал он. — А почему вокруг одни боты?
— Олжас Умерович! Вы в курсе вообще, что автопилот не воспринимает членораздельной речи?
— А она членораздельна? — осторожно осведомился он.
— Ну, если на слух, то… пожалуй, да.