— Конечно же нет! — бросил Бьярне, резко отвернувшись.

— Так все же ты сделал ей ребенка?

— Она же от меня переехала, так? Откуда мне знать, с кем она потом спала?

— Выкидыш у нее случился приблизительно на девятнадцатой неделе. Тогда она все еще жила у тебя.

Тут Бьярне вскочил и развернул стул. В тюрьме все усваивают эти вызывающие манеры: пройтись небрежной походкой по коридору центрального здания, расслабленно помахивать руками, на спортплощадке держать болтающуюся на губе сигарету. И наконец, этот приемчик: выслушивать дальнейшие вопросы, сидя на повернутом стуле, облокотившись на спинку и широко расставив ноги. «Валяй, спрашивай, пока не посинеешь! — говорила эта поза. — Мне до лампочки, все равно ты от меня ничего не добьешься!»

— Да не все ли равно, кто это был? — спросил Бьярне. — Ребенок-то не родился.

Он точно знает, кто был несостоявшимся отцом!

— А потом она исчезла.

— Ну да. Сбежала из больницы. Вот дура-то.

— Такой поступок был в ее характере?

— Мне-то откуда знать? — Бьярне пожал плечами. — До этого же у нее выкидышей вроде не было.

— Ты ее искал? — вмешался Ассад.

Бьярне Тёгерсен кинул на него взгляд: не твое, дескать, дело.

— Искал? — повторил Карл.

— Мы ведь тогда уже не жили вместе. Нет, не искал.

— Почему вы разошлись?

— Ну не сложилось. Не получилось у нас.

— Она тебе изменяла?

Тёгерсен снова посмотрел на часы. Прошла всего лишь одна минута.

— Почему ты думаешь, что это она изменяла? — произнес он и принялся двигать головой, разминая шею.

Пять минут они обсуждали его отношения с Кимми, но не достигли заметных результатов: Бьярне был скользок как угорь.

Между тем Ассад постепенно подъезжал все ближе, при каждом вопросе немного сдвигая свой стул, пока не очутился около стола. Тёгерсена это явно нервировало.

— Как можно заметить, тебе очень повезло на фондовой бирже, — сказал Карл. — Согласно твоей налоговой декларации, ты теперь состоятельный человек.

Бьярне самодовольно напыжился: на эту тему он поговорил бы гораздо охотнее.

— Не жалуюсь.

— От кого ты получил первоначальный капитал?

— Посмотри в моей налоговой декларации.

— Я не ношу с собой твои налоговые декларации за последние двенадцать лет, так что, может быть, ты мне все-таки сам расскажешь?

— Деньги я занял.

— Отлично! Удачный ход, особенно учитывая то, что ты уже сидел за решеткой. Твои кредиторы и впрямь не боятся риска. Это кто-то из здешних наркобаронов?

— Я занял у Торстена Флорина.

«Бинго!» — воскликнул мысленно Карл. Было бы очень интересно взглянуть сейчас, какое лицо у Ассада, но вместо этого он смотрел на Бьярне Тёгерсена.

— Вот как! Вы так и остались друзьями, несмотря на то что ты стал убийцей и много лет скрывал эту тайну! Совершил мерзкое преступление, в котором в свое время подозревали и Торстена. Вот это действительно настоящий друг! Но может быть, он был у тебя в долгу за какую-то услугу?

Бьярне Тёгерсен понял, куда клонит Карл, и промолчал.

— Так ты знаешь толк в акциях? — Подкравшись незаметно, как змея, Ассад уже придвинулся к столу вплотную.

— Лучше, чем многие. — Тёгерсен пожал плечами.

— Накопил уже целых пятнадцать миллионов крон, — мечтательно произнес Ассад. — И капиталец продолжает расти. Может, посоветуешь, как это делается? Ты даешь советы?

— Как ты следишь за рынком, Бьярне? — вступил Карл. — У тебя же довольно ограниченные возможности для связи с миром?

— Я читаю газеты, посылаю и получаю письма.

— Так ты, наверное, знаешь стратегию «Купи и сохрани»? Или стратегию ТА-семь? Так, что ли? — спокойно спросил Ассад.

Карл медленно обернулся лицом к нему. Что это он — на пушку берет или как?

— Я держу нос по ветру и слежу за акциями KFX.[9] — Тёгерсен быстро улыбнулся. — Тогда уж точно не потеряешь все сразу. У меня выдался удачный период.

— Знаешь что, Бьярне Тёгерсен? — заявил Ассад. — Поговорил бы ты с моим двоюродным братом. Он начал, имея пятьдесят тысяч крон, и вот уже три года прошло, а у него все те же пятьдесят тысяч. Ему было бы полезно с тобой пообщаться.

— Думаю, твоему двоюродному брату лучше бросить это дело, — раздраженно буркнул Бьярне и обернулся к Карлу. — Послушайте, разве мы не о Кимми собирались говорить? Какое отношение это имеет к моим биржевым сделкам?

— Ты прав, но позволь еще один вопрос для моего брата, — настойчиво продолжал Ассад. — Скажи, акции «Грундфос» считаются в KFX хорошими?

— Да, неплохими.

— Спасибо за справку. Я-то считал, что «Грундфос» вообще не котируются, но тебе лучше знать.

«Туше!» — мысленно воскликнул Карл. Ассад же, не скрываясь, ему подмигнул.

Нетрудно было представить, каково сейчас Бьярне Тёгерсену. Значит, эти деньги за него инвестирует Ульрик Дюббёль-Йенсен. Сам Бьярне Тёгерсен ни черта не смыслит в акциях, но когда он выйдет на свободу, ему будет на что жить. Ты мне, я тебе!

Больше им, в сущности, ничего и не требовалось знать.

— У нас есть фотография, которую мы хотели бы тебе показать, — сказал Карл и выложил перед Бьярни вчерашнюю добычу Ассада.

Фотографию Кимми обработали при помощи фотошопа, и она стала совершенно четкой.

Тёгерсен глядел на фотографию, а они — на него, ожидая, что он проявит какое-то любопытство. Всегда интересно посмотреть, как после стольких лет выглядит твоя давняя возлюбленная. Однако на такую сильную реакцию они никак не рассчитывали. Этот человек столько времени провел среди самых отпетых преступников Дании, среди потасовок, унижений, угроз, вымогательства, насилия всех видов; пройдя через все это, он выглядит на десять лет моложе своего возраста, однако сейчас побледнел как мертвец. Его взгляд заметался: он то отводил глаза, то снова возвращался к снимку, будто зритель на казни, который и не хочет смотреть, но против воли все равно смотрит. Бьярне переживал страшное внутреннее потрясение, и Карл отдал бы что угодно, чтобы понять суть происходящего.

— Что-то ты не рад ее видеть, а ведь она совсем неплохо сохранилась, — заметил Карл. — Как по-твоему?

— Даже удивительно. — Бьярне медленно кивнул и попытался выдавить улыбку, делая вид, что в нем говорит просто печаль. Но это было не так: его кадык ходил ходуном. — Откуда у вас ее фотография, если вы даже не знаете, где она находится?

Казалось бы, естественный вопрос, но руки у него ужасно тряслись, дыхание прерывалось, глаза блуждали.

Он испугался. Его реакцией на этот снимок была не радость и не печаль, а страх. При виде Кимми он перепугался до смерти.



— Тебя просили подняться к начальнику отдела убийств, — сказали Карлу, когда они с Ассадом проходили мимо будки дежурного у входа в полицейское управление. — Директор полиции тоже там.

Карл направился вверх по лестнице, на ходу подбирая доводы. Уж он сумеет за себя постоять. Кто же не знает директора полиции! Она ведь просто адвокат, продвигающийся к судейской должности!

— А-га-а-а… — протянула из-за барьера фру Сёренсен, и это едва ли было способно его подбодрить.

Карл не ответил.

— Хорошо, что ты пришел! — приветствовал его начальник отдела убийств и пригласил сесть. — Мы как раз тут обсуждали эту историю. Дело выглядит неважно.

Карл нахмурился и кивнул директору полиции, которая в компании Ларса Бьёрна пила чай. Неплохо они тут устроились.

— Ты сам знаешь, о чем я, — добавил Маркус Якобсен. — Удивляюсь, что ты мне об этом не сказал при нашей утренней встрече.

— О чем ты, я не знаю. О моем расследовании двойного убийства в Рёрвиге? Но при моем назначении было оговорено, что я сам буду выбирать себе дела. Так может, позволишь мне самому этим заниматься?

— Черт возьми, Карл! Будь мужчиной и перестань увиливать! — Ларс Бьёрн приосанился и расправил узкие плечи, стараясь выглядеть посолиднее рядом с импозантной фигурой директрисы. — Мы говорим о Финне Ольбеке, владельце частного агентства «Детекто», которого ты вчера избил на Гаммель Конгевей. Тут у нас заявление его адвоката с изложением обстоятельств дела, можешь сам почитать.

Избил? Заявление? Карл схватил бумаги и пробежал глазами первую страницу. Что они там затеяли? Черным по белому было сказано, что Карл напал на Ольбека с кулаками. И они тут верят в эту чушь?

На документе стояла надпись «Сёлунд и Вирклунд». Надо же — бандиты столь высокого полета поддерживают вранье этой мелкой рыбешки!

Время встречи на остановке было указано правильное, диалог тоже передан более или менее верно, только хлопок ладонью по спине превратился в жестокие удары кулаком по лицу и хватание за одежду. Приложены снимки повреждений. Вид у Ольбека на этих снимках был и впрямь неважный.

— Эту отбивную заказали Прам, Дюббёль-Йенсен и Флорин! — возмутился Карл. — Говорю вам, они заставили его изобразить избиение, чтобы меня отстранили от дела.

— Твое право так думать, Мёрк, но мы тем не менее должны на это отреагировать. Ты знаешь порядок и что положено делать, если поступает жалоба на насильственные действия со стороны полиции. — Директор посмотрела на него своим особенным взглядом, который немало помог ей подняться в те сферы, откуда действительно можно было на многое смотреть свысока. Этот взгляд на какое-то время нейтрализовал даже Карла. — Мы не хотим отстранять тебя. Ведь ты раньше как будто никого не избивал? Однако весной ты пережил печальное событие, которое не могло не сказаться на твоей психике. Возможно, эта травма сильнее, чем тебе кажется. Не думай, что мы этого не понимаем.

Карл многозначительно улыбнулся: она сказала «раньше ты никого не избивал». Хорошо, что она так думает.

Начальник отдела убийств посмотрел на него задумчивым взглядом:

— Теперь, конечно, начнется расследование. И пока оно идет, у тебя будет время пройти интенсивный курс психотерапии, чтобы разобраться в том, что ты пережил за последние полгода. Тебе будет разрешено исполнять только чисто административные функции. Можешь приходить и уходить, как обычно, но мы обязаны, о чем я искренне сожалею, потребовать, чтобы ты сдал свой жетон и пистолет.

Маркус протянул руку. Это означает полное отстранение!

— Пистолет найдешь в оружейной комнате, — сказал Карл, отдавая жетон.

Как будто это его остановит! Пора бы им уже это знать. Но может быть, этого они и хотели — чтобы он наломал дров, попался на служебном проступке. Неужели они ищут предлог избавиться от него совсем?

— С адвокатом Вирклундом мы знакомы, и я передам ему, что ты больше не работаешь над этим делом, — сказала директриса. — Это должно его удовлетворить. Он хорошо знает своего клиента, вполне способного на провокацию, и никто не заинтересован, чтобы это дело дошло до суда. Одновременно это решает еще одну проблему: ты ведь не любишь, когда тебе приказывают, верно? — Она наставила на Карла указательный палец. — Но на этот раз придется подчиниться. И заодно хочу тебе сказать, Мёрк, что я не потерплю больше нарушений субординации. Надеюсь, ты меня понял. Дело закрыто, вынесен приговор суда, до твоего сведения доведено наше пожелание, чтобы ты занялся чем-то другим. Сколько раз тебе нужно повторять, чтобы ты услышал?

Она кивнула и на секунду отвернулась к окну. Карл ненавидел такие вот заявления. И он бы вовсе не возражал, если бы эти трое сейчас встали и выскочили за окно.

— А можно ли поинтересоваться, почему это дело непременно потребовалось затормозить? — спросил Карл. — От кого исходит эта директива? От политиков? И на каких основаниях? Насколько я знаю, у нас в стране все равны перед законом, в том числе и те, кого мы подозреваем. Или я что-то не так понял?

Все трое посмотрели на него строго, как судьи инквизиции.

В следующий раз они, наверное, бросят его в море, чтобы посмотреть, всплывет он или нет. А если всплывет, то, значит, он антихрист.



— Карл, никогда не догадаешься, что у меня для тебя есть! — восторженно объявила Роза.

Карл оглядел коридор: хваленые столы пребывали все в том же полусобранном состоянии.

— Надеюсь, заявление по собственному желанию, — произнес он сухо и уселся в свое кресло.

Она захлопала накрашенными ресницами, будто они вдруг стали тяжелее.

— У меня два стула для твоего кабинета.

Карл бросил взгляд на другую сторону стола: каким образом на оставшихся десяти квадратных сантиметрах она собирается разместить даже не один, а два стула?

— С этим пока подождем, — сказал он. — А еще что?

— А еще у меня две фотографии — одна из «Госсипа», другая из «Ее жизни», — сообщила Роза тем же тоном, но бросила ему на стол копии вырезок более резким движением, чем это принято делать.

Карл взглянул на них без всякого интереса. Какое они имеют теперь к нему отношение, раз дело у него отобрали? Следовало бы попросить ее убрать все эту ерунду подальше, а затем пойти и отыскать какого-нибудь доброго человека, который наконец собрал бы эти чертовы столы.

Затем Карл взял со стола копии.

На одной фотографии Кимми была заснята в детстве. «Ее жизнь» опубликовала очерк о семье Лассен. Заголовок гласил: «Не бывает успеха без надежного домашнего тыла». Текст содержал гимн во славу красавицы жены Вилли К. Лассена, Кассандры Лассен, но фотография говорила другое. Лощеная тридцатипятилетняя пара: отец Кимми в сером костюме с узкими брюками и мачеха с ярким макияжем по моде конца семидесятых. Уверенные, жесткие лица. Стиснутая между ними малютка Кирстен-Мария не имела для них никакого значения, и казалось, что девочка затесалась сюда случайно. Но ей самой нелегко с ними приходилось — это было видно по большим встревоженным глазам.

А вот на фото из «Госсипа» спустя семнадцать лет она уже имела совершенно другой вид.

Из подписи следовало, что это январь 1996 года, то есть тот самый год, когда она исчезла. На снимке Кимми в компании приятелей отправилась по кабакам. Похоже, снято на углу перед «Электрическим пристанищем», но с таким же успехом это могло быть и возле «Летних туфелек», а скорее всего, перед кафе «Виктор». Здесь Кимми развеселая — обтягивающие джинсы, на шее боа, сама — пьяная в стельку. С глубоким декольте, несмотря на то что на тротуаре лежит снег. Лицо запечатлено в момент восторженного вопля, а вокруг известные персонажи, в том числе Кристиан Вольф и Дитлев Прам, все в пальто. Мягкий комментарий: «Золотая молодежь отрывается. У нынешнего сочельника появилась своя королева дня. Похоже, Кристиан Вольф, 29 лет, самый завидный холостяк в Дании, наконец нашел себе спутницу».

— В «Госсипе» все вели себя ужасно любезно, — добавила Роза. — Может, отыщут для нас еще что-нибудь.

Карл рассеянно кивнул. Если стервятники из «Госсипа» показались ей любезными, значит, она наивна не по годам.

— В ближайшие два-три дня, Роза, ты закончишь сборку столов, хорошо? Все, что найдешь по этому делу, будешь складывать там, и я сам заберу, когда мне понадобится.

Судя по выражению ее лица, ее это никак не устраивало.

— Что там было в кабинете у Якобсена, шеф? — послышалось из-за двери.

— Что было? Меня отстранили от работы, но велели находиться на рабочем месте. Если вам от меня что-то понадобится, напишите вопрос на листочке и положите на столе около двери. Говорить со мной об этом нельзя, иначе меня просто отправят домой. И еще, Ассад, помоги Розе собрать эти дурацкие столы! — Карл ткнул пальцем в сторону коридора. — И вынь из ушей наушники. Мои сообщения и указания будете получать вот на таких листочках. — Он продемонстрировал свой блокнот для заметок. — Потому что мне, к вашему сведению, можно заниматься только административной деятельностью.

— Дрянь, а не порядок! — откомментировал Ассад. Более точно это вряд ли можно было выразить.

— Кроме того, мне еще предписана психотерапия. Так что, возможно, я не все время буду находиться у себя в кабинете. Интересно посмотреть, каких идиотов они напустят на меня в этот раз.

— А вот сейчас и увидим, — раздался голос из коридора.

С недобрым предчувствием Карл посмотрел в сторону двери.

На пороге появилась Мона Ибсен. Как всегда, в самый неподходящий момент!

— На этот раз, Карл, мы пройдем более длительную процедуру.

Протиснувшись в кабинет мимо Ассада, она протянула Карлу руку. Рука была теплая, ее не хотелось отпускать.

Гладкая и без обручального кольца на пальце.

20

Как было условлено, Тина положила записку под унылый рекламный щит прокатных автомобилей — под нижний винт черной доски. Когда Кимми ее нашла, буквы уже начали расплываться от сырости. Непривычной к такому делу Тине нелегко было уместить на маленьком листочке так много букв, но Кимми уже привыкла расшифровывать такие произведения искусства:


Привет! Вчера у меня была полиция — его звали Карл Мёрк — еще на улице тебя тоже ищет один — тот, с Центрального вокзала. Кто он, не знаю, — будь осторожна — увидимся на скамейке. Т. К.


Кимми перечла это несколько раз и все время останавливалась, как товарный поезд перед шлагбаумом, натыкаясь на букву К. Эта буква врезалась ей в сетчатку и жгла, будто огонь, резала, будто лед. Откуда она здесь?

Полицейского звали Карл, но его имя пишется через «С». Это неплохая буква, лучше, чем «К», хотя звучат обе одинаково. Карл не представляет опасности.

Кимми прислонилась к красному «ниссану», который стоял под вывеской чуть не спокон веку. Сообщение Тины вызвало у нее ужасное чувство усталости. Как те демоны, которые хозяйничают в голове, высасывая жизненные силы.

«Я не уйду из моего дома, — подумала она. — Они меня не заставят».

Но как знать: вдруг беда уже случилась? Тина же явно говорила с теми людьми, которые ищут Кимми, и теперь они знают все, что знает Тина. Значит, она уже не та Тина Крысятница, которая опасна только для самой себя. Теперь она стала опасна и для Кимми.

«Надо, чтобы она ни с кем не разговаривала, — подумала Кимми. — Надо будет сказать ей это так, чтобы она поняла».

Она инстинктивно обернулась и увидела перед собой синюю нейлоновую куртку распространителя бесплатной газеты. А что, если его послали следить за ней?

Теперь они узнали, где живет Тина. Очевидно, они также знают, что Тина и Кимми общаются. Что мешало им проследить за Тиной, когда та ходила к рекламному щиту, чтобы оставить записку? И прочитать записку?

Кимми старалась удержать разбегающиеся мысли. Разве они в этом случае не забрали бы записку? Конечно забрали бы! Или нет?

Она снова посмотрела на распространителя газет. Разве этот темнокожий человек, кое-как зарабатывающий на жизнь, раздавая занятым, спешащим и раздраженным людям кипы газет, не согласится выполнить поручение, чтобы получить лишний грош? Ему же только и надо проследить глазами ее путь по Ингерслевстаде и вдоль железнодорожного полотна! Только переместиться к спуску на станцию «Дюббёльсбро» — лучший наблюдательный пост трудно придумать. Оттуда он точно разглядит, куда она ходит. Отсюда до ее калитки и маленького домика всего метров пятьсот.

Кимми закусила губу и плотнее укуталась в шерстяное пальто.

Затем покосилась на распространителя газет и протянула ему пятнадцатитысячную купюру.

— Вот держи. Теперь ты можешь спокойно идти домой, да?

Только в старых фильмах можно увидеть черных людей, так выразительно выпучивших глаза, что белки блестят. Он смотрел на Кимми, словно худенькая рука этой женщины протягивала ему все его мечты — взнос за квартиру, маленькую лавочку, билет на родину. Жизнь под палящим солнцем среди других черных людей.

— Сегодня четверг. Ты позвонишь на работу и скажешь, что придешь только через месяц. Ты понял, что я сказала?



Туманная мгла спустилась на город, окутала и Энгхавепарк, и саму Кимми, будто пьяный угар. Все вокруг исчезло в белой пелене — сперва высотка в Конгенс Брюгхус, затем дома впереди, купол сцены в конце парка, фонтан. Влажная дымка пахла осенью.

— Эти люди должны умереть, — произнес голос в голове у Кимми.

В это утро она открывала тайник в стене и доставала из него гранаты. Глядя на дьявольские приспособления, она ясно видела всю картину. Поодиночке, одного за другим, чтобы оставшиеся тем сильнее испытали чувство страха и раскаяния.

Она улыбнулась собственным мыслям и засунула ледяные кулачки поглубже в карманы пальто. Они уже ее боятся, это доказано. Теперь эти скоты бросят все силы на то, чтобы ее найти. Они подступали все ближе, несмотря на свою трусость.

Вдруг она перестала улыбаться. Об этом последнем обстоятельстве она не подумала. Они же трусы! А трусы не станут ждать — они удерут, пока не поздно.

— Мне надо поймать их всех вместе, — произнесла она вслух. — Надо как-то так устроить, иначе они сбегут. Я придумаю, как это сделать.

В то же время голоса в голове требовали чего-то другого. Они очень упорные, и с этим ничего не поделаешь. От этого можно сойти с ума.

Кимми встала с парковой скамейки и топнула, отгоняя окруживших ее чаек.

Куда пойти?

«Милле, Милле, милая Милле», — безостановочно звучало в душе, будто мантра.

Плохой выдался день. Слишком много вопросов навалилось!

Она опустила глаза и заметила влажный налет на туфлях, оставленный туманом. Мысли вернулись к буквам, которые стояли под запиской Тины: «Т. К.». Но откуда взялось это «К»?



Это было во втором классе гимназии перед самыми каникулами, всего через пару недель после того, как Кимми дала отставку Коре Бруно, ввергнув его в уныние. Она объявила, что считает его посредственностью во всем: как в смысле талантов, так и личного обаяния. Он был просто убит.

Перед этим Кристиан долго ее подначивал.

— Слабо тебе, Кимми, — нашептывал он ей каждый день во время утреннего пения.

Днем он при всяком удобном случае то толкал ее в бок, то похлопывал по плечу, когда они стояли своей компанией, и снова повторял:

— Ну что, слабо?

Но ей было не слабо. Они следили за каждым ее шагом и все время подзадоривали. Она вытягивала ноги в проход, так что юбка поднималась еще выше, играла ямочками на щеках, выходя отвечать урок к учительской кафедре. Носила тоненькие блузочки и говорила капризным голоском. Потребовалось две недели, чтобы разжечь желание у единственного из учителей, которого все в этой школе любили. Он так загорелся, что даже смешно было на него смотреть.

Он был еще молод и недавно начал свою карьеру. Говорили, что он — лучший выпускник отделения датского языка Копенгагенского университета этого года. Он был совсем не похож на обычного учителя частной школы: помнил, какие разные люди живут за стенами этого мирка, и задавал ученикам нетипичные тексты для чтения. И вот Кимми пошла к нему и спросила, не согласится ли он стать ее репетитором перед экзаменом. И на первом же уроке он пал жертвой ее чар, измученный зрелищем этих форм, едва прикрытых тоненьким хлопчатобумажным платьицем.

Его звали Клаус, причем «у» писалось как «v». Так случилось по недомыслию отца, увлекавшегося диснеевскими фильмами.

Никто не смел открыто назвать его Клаусом Крикке,[10] однако захомутать его Кимми сумела. После трех занятий он перестал вести учет потраченных на нее часов. Он встречал ее в своей квартире уже наполовину раздетый, хватал в объятия и покрывал бесчисленными поцелуями, неустанно лаская ее обнаженную кожу. Он весь пылал неутолимой страстью, которая сжигала его разум, уже не думал о посторонних ушах, о чьих-то недобрых взглядах, о каких-то правилах и санкциях.

Она собиралась сама рассказать обо всем ректору школы и заявить, что Клаус ее принудил. Хотелось посмотреть, что из этого получится — сумеет ли она и тут справиться с ситуацией?

Однако план сорвался.

Ректор вызвал к себе обоих вместе. Заставил посидеть в приемной у кабинета, мучаясь неизвестностью. Секретарша присутствовала в качестве дуэньи.

С этого дня Клаус и Кимми больше не разговаривали.

Что потом с ним стало, ей было неинтересно.



Когда сама Кимми вошла к ректору, ей объявили, что она может собирать вещи: автобус на Копенгаген отправляется через полчаса. Школьную форму надевать не обязательно, и даже лучше этого не делать. С данной минуты она может считать себя исключенной.

Прежде чем взглянуть в глаза ректору, Кимми долго разглядывала красные пятна, проступившие на его лице.

— Ты, чувак… — Она сделала паузу, давая ему осознать, как невежливо она к нему обращается. — Может, мне и не поверишь, но он меня заставил. И желтые газетки с большой радостью поверят мне, а не тебе и не ему. Представляешь, какой скандал! Учитель изнасиловал ученицу, здесь у вас! Нравится тебе это?

За молчание она потребовала самую малость — не сообщать о случившемся родителям. А из школы она уйдет хоть сейчас, это ей все равно. Ректор возмутился. Сказал, что школе неприлично брать деньги за услуги, которые она не оказывает. Кимми оторвала уголок от первой попавшейся на столе книжки и написала номер банковского счета.

— Вот, — сказала она. — Можешь переводить деньги за обучение мне.

Ректор глубоко вздохнул. Его сложившийся за десятилетия авторитет рухнул в один миг от одной маленькой бумажонки.



От детской площадки доносились звонкие голоса. Кимми подняла взгляд и ощутила, как вместе с туманом на нее нисходит спокойствие.

На площадке было только два ребенка с няней. Детишки бегали вперевалочку, играя в догонялки между лесенками и горками, которые имели по-осеннему заброшенный вид.

Она вышла к ним из тумана и остановилась, разглядывая девочку. Та держала в руках какую-то вещь, а мальчик хотел ее отнять.

И у нее была когда-то такая девочка!

Кимми заметила, что при ее появлении встревоженная няня встала со скамейки: ведь она вынырнула из кустов в грязной одежде и с непричесанными волосами.

— Вчера у меня был другой вид, посмотрела бы ты на меня тогда! — крикнула Кимми няне.

Будь на ней вчерашние шмотки, в которых она прогуливалась на вокзале, та встретила бы ее иначе. Может быть, даже заговорила бы с ней. Выслушала бы ее.

Но сейчас няня ничего не желала слушать. Она выскочила вперед и встала, раскинув руки, решительно перегораживая Кимми дорогу и одновременно подзывая к себе детей. Дети не слушались. Такие шалунишки никогда сразу не слушаются, неужели девчонка этого не знает? Кимми стало смешно, и она расхохоталась няньке прямо в лицо.

— Да идите же вы сюда! — истерически закричала нянька, глядя на Кимми как на заразную.

Тогда Кимми шагнула вперед и стукнула няньку: нечего делать из нее какое-то чудовище!

Та упала и стала кричать, чтобы Кимми прекратила драться, а то, мол, я сделаю так, чтобы тебя размазали по стенке. За меня, дескать, есть кому заступиться.

Тогда Кимми пнула ее в бок. Сперва один раз, потом еще, пока та не замолчала.

— Поди сюда, малышка, и покажи, что это у тебя в ручке, — ласково позвала Кимми девочку. — Что там у тебя? Веточка?

Но дети точно приросли к месту. Они ревели и, растопырив руки, звали Камиллу.

Кимми подошла поближе. Девочка была такая славненькая, даже плачущая! С каштановыми волосиками, как у Милле.

— Поди сюда, деточка, покажи, что у тебя в ручке, — сказала она снова и шагнула ближе.

Сзади послышался свист; Кимми мгновенно обернулась, но не успела — что-то тяжелое сильно и резко ударило ее по шее.

Она упала носом на дорожку, со всего маху ударившись животом о торчащий камень.

Нянька, которую дети звали Камиллой, коршуном бросилась мимо нее к детям и подхватила их на руки. Настоящая девчонка из рабочего района Вестербро: обтягивающие брюки и растрепанные волосы.

Подняв голову, Кимми увидела зареванные детские лица, глядящие через плечо няньки, — та бежала прочь, унося детей, и быстро скрылась за кустами.

Такая же маленькая девочка, как эта, когда-то была у самой Кимми. Теперь она лежит дома в ящичке под койкой и терпеливо дожидается, когда Кимми придет.

Скоро они снова будут вместе.

21

— Я хочу, чтобы на этот раз мы поговорили обо всем с полной откровенностью, — сказала Мона Ибсен. — В прошлый раз мы в этом плане особых успехов не достигли.

Карл осмотрелся. Ее владения были украшены яркими постерами с изображениями красивых видов — пальмы, горы, растения. Парочка кресел благородного дерева, какие-то фикусы с резными листьями. Невероятный порядок во всем — ничего случайного, никаких лишних мелочей, способных отвлечь. И все же самый сильный отвлекающий фактор хозяйка кабинета не смогла устранить: уложенный на кушетку ради вскрытия душевных глубин, Карл способен был думать только о том, как бы он сейчас сорвал с этой женщины одежду.

— Я постараюсь, — сказал он.

Карл готов был сделать все, что она потребует, да и никаких других занятий у него сейчас не имелось.

— Вчера вы с кулаками напали на человека. Можете объяснить мне почему?

Он стал возражать, как и следовало, уверять в своей невиновности, но она смотрела так, словно не верила.

— Для того чтобы нам продвинуться вперед, придется сначала вернуться к старым событиям. Вам это, может быть, покажется неприятным, но так нужно.

— Давайте! — сказал он с кушетки, подглядывая из-под полуопущенных век, как вздымается от дыхания ее грудь.

— В январе этого года вы были участником перестрелки на Амагере, мы об этом уже говорили. Вы помните точную дату, когда это случилось?

— Двадцать шестого января.

Она кивнула, словно это была какая-то особенно удачная дата.

— Вы сами отделались тогда довольно легко, в то время как один ваш коллега, Анкер, погиб, а другой лежит в клинике парализованный. Что вы думаете об этом сейчас, восемь месяцев спустя?

Карл посмотрел в потолок. Как он к этому относится? Он сам не знал. Просто этого не должно было случиться.

— Мне, конечно, жаль, что так вышло.

Перед глазами встал Харди, лежащий в клинике спинномозговых травм: тоскливые неживые глаза, стодвадцатикилограммовое неподвижное тело.

— Вас это мучает?

— Да, немного.

Карл попытался улыбнуться, но она глядела в свои бумаги.

— Харди сказал мне, есть подозрение, что преступники нарочно поджидали вас на Амагере. Вам он это говорил?

Карл подтвердил.

— А также он думает, что это вы или Анкер заранее их предупредили?

— Да.

— И как вам эта идея?

Она устремила на него пристальный взгляд, и в ее глазах Карлу померещился эротический огонек. Интересно, сознает ли это она сама и насколько это ее волнует?

— Может быть, он и прав, — ответил Карл.

— И это, конечно, были не вы, насколько я понимаю.

Какого ответа она от него может ожидать, кроме отрицательного? Неужели она считает людей такими уж глупыми и всерьез полагает, будто можно читать мысли по лицу?

— Разумеется, не я.

— Но если это был Анкер, значит, с ним что-то было очень не в порядке. Ведь так?

«Я, может быть, и правда схожу по тебе с ума, — подумал Карл. — Но задавай уж нормальные вопросы, если хочешь, чтобы я участвовал в этой игре».

— Да, конечно, — сказал он и услышал, что произнес это шепотом. — Мы с Харди должны принять к рассмотрению такую возможность. Когда важные персоны перестанут вставлять мне палки в колеса и с меня снимут это нелепое обвинение, мы за это возьмемся.

— В полицейском управлении это дело называют «дело о строительном пистолете», поскольку в нем было использовано именно это орудие убийства. Ведь жертва была убита выстрелом в голову, да? Это выглядело как казнь.

— Возможно. Я так глубоко не вникал и вообще с тех пор этим не занимался. Но у этого дела есть продолжение. В Соре таким же образом были убиты два молодых человека. Считают, что убийство совершили те же преступники.

Она кивнула — разумеется, ей это известно.

— Это дело мучает вас. Ведь это так, Карл?

— Нет, я бы не сказал, что оно меня мучает.

— А что же вас тогда мучает?

Он схватился за край кожаной кушетки. Вот он — подходящий случай:

— Меня мучает, что всякий раз, как я пытаюсь вас пригласить куда-нибудь, вы говорите «нет». Вот что меня мучает!



От Моны он вышел, преисполненный радостного ликования. Она отругала его по первое число, засыпала градом вопросов, в которых так и слышалось недоверие и сомнения. Много раз он от злости чуть не вскакивал с кушетки, чтобы потребовать: поверь же мне наконец! Но сдерживался и лежал на месте как паинька, продолжая отвечать. В конце концов она, смущенно улыбаясь, согласилась пойти с ним в ресторан, однако лишь после того, как закончится курс лечения.

Может быть, она думает, что такое неопределенное обещание поможет от него отвязаться, но ни к чему ее не обязывает, поскольку он будет числиться ее пациентом до скончания веков. Но Карл-то знал, что это не так и свое обещание ей придется выполнять.

Он бросил взгляд вдоль улицы Егерсборг-алле и сквозь изуродованный центр Шарлоттенлунда. Пять минут ходу до электрички, полчаса езды, и он снова очутится в своем подвале, на новом канцелярском стуле, регулируемом по высоте. Не самая подходящая обстановка для того, в ком сердце поет! Хотелось что-то делать, а там, в подвале, это теперь в принципе невозможно.

Дойдя до начала Линдегорсвей, он оглядел улицу. Почему бы не прогуляться немного? Карл вызвал на мобильнике номер Ассада и автоматически взглянул на указатель заряда. Батарейка оказалась наполовину пуста, а он ведь подзаряжал ее совсем недавно! Вот так сюрприз!

В голосе Ассада слышалось удивление. Можно ли им вообще разговаривать?

— Чепуха, Ассад! Просто не надо афишировать, что мы трудимся полным ходом. Послушай лучше, что я скажу. Не мог бы ты найти кого-нибудь из той школы-пансиона, кто согласился бы с нами поговорить? В большой папке есть школьные документы, можно узнать, с кем наша компания училась в одном классе. Либо найди кого-нибудь из учителей, который работал там в период с восемьдесят пятого по восемьдесят седьмой год.

— Я заглядывал туда.

Кто бы сомневался, черт возьми!

— У меня тут есть несколько имен, но я еще посмотрю.

— Хорошо. Будь добр, соедини меня с Розой.

Прождав минуту, Карл услышал ее запыхавшийся голос:

— Да?

— Ты, полагаю, собираешь столы?

— Да! — произнесла она в ответ, сумев вместить в это короткое словечко очень много: досаду, упрек, холодность, безграничную усталость и раздражение оттого, что ее оторвали от более важного дела.

— Мне нужен адрес мачехи Кимми Лассен. Я помню, ты давала мне записку, но сейчас у меня нет ее при себе. Пожалуйста, без расспросов почему и зачем, заранее благодарен!

Он остановился перед «Датским банком», разглядывая терпеливую очередь из хорошо сохранившихся дам и мужчин. Нечто похожее можно видеть в Брёндбю и в Тострупе в день получки, но там это было как-то понятнее. И с какой стати такие хорошо обеспеченные люди, как жители Шарлоттенлунда, тоже выстраиваются в очередь в банке? Неужели им некого послать, чтобы оплатить квитанции? Почему они не пользуются интернет-банком? Видно, не все он еще знает о привычках богатых людей. Может быть, они в день получки покупают на всю наличную мелочь акции, как бродяги с Вестербро — сигареты и пиво?

«Всяк на свой лад живет», — подумал Карл. Взглянув на фасад аптеки, он заметил в окне здания вывеску адвоката Крума с уточнением «С правом выступать в Верховном суде». Подобный специалист должен не знать отбою от клиентов вроде Прама, Дюббёль-Йенсена и Флорина!

Карл глубоко вздохнул. Пройти мимо этой конторы было то же самое, что отвергнуть все искушения, какие только упоминаются в Библии. Он так и слышал хохот врага рода человеческого. Если он позвонит в дверь, поднимется в контору и начнет расспрашивать Бента Крума, то не пройдет и десяти минут, как услышит в трубке голос директора полиции. И тогда конец отделу «Q» и Карлу Мёрку!

Мгновение он колебался, пытаясь вернуть себя на стезю принудительной праздности и склоняя к благоразумному решению отложить беседу до более подходящего случая.

«Умней всего — пройти мимо!» — думал Карл, а палец, словно живя собственной жизнью, в это время уже давил на кнопку домофона. Ну и плевать, если кто-то пытается тормозить его расследование! Бент Крум должен быть допрошен. И чем раньше, тем лучше.

Покачав головой, Карл отнял палец от звонка. Как и прежде с ним бывало уже тысячу раз, он опять поддался дурацкой привычке все решения принимать самостоятельно. Низкий женский голос коротко предложил подождать. Через мгновение послышались шаги по лестнице и за стеклянной дверью появилась женщина — изысканного вида, с шалью авторской работы на плечах и в простенькой шубке: примерно на такую Вигга в период их совместной жизни готова была любоваться часами, замерев перед витриной «Биргер Кристенсен» на Стрёгет. Можно подумать, ей удалось бы в этой шубке выглядеть столь же шикарно! Как бы не так: если бы Вигга ее получила, то к настоящему времени эту шубку давно постигла бы печальная судьба других вещей: ее бы разрезали, перекроили и перешили до неузнаваемости, чтобы какой-нибудь из ее любовников-живописцев получил должным образом задрапированную модель для картины.

Женщина отворила дверь и улыбнулась той белозубой улыбкой, которую можно купить только за хорошие деньги.

— Очень сожалею, но я как раз собралась уходить. Мой муж здесь по четвергам не бывает. Может быть, вы договоритесь с ним на другой день?

— Нет, я…

Карл по привычке сунул руку в карман за жетоном, но там было пусто. Он хотел сказать, что работает над одним расследованием и от ее мужа требуется только ответить на несколько рутинных вопросов. Но сказал нечто другое:

— Ваш муж на площадке для гольфа?

— Насколько я знаю, мой муж не играет в гольф. — Она взглянула на него с недоумением.

— Ну что ж, — тяжело вздохнул Карл. — Мне очень жаль, что приходится это сказать. Но нас с вами обоих обманывают. К сожалению, ваш муж сейчас проводит время с моей женой. И теперь я хочу наконец узнать, чего мне ждать дальше.

Он старательно напускал на себя несчастный вид, одновременно наблюдая, как примет эту новость ничего не подозревающая женщина.

— Извините меня. — Карл осторожно прикоснулся к ее локтю. — Мне очень жаль, что так вышло. Я поступил нехорошо. Еще раз простите.

Затем он повернулся и двинулся в направлении Ордрупа, сам несколько пораженный тем, как пристали к нему негуманные методы Ассада. «Нехорошо поступил»! Это было еще очень мягко сказано!



Нужный дом на Киркевей обнаружился прямо напротив церкви. Крытая стоянка для трех машин, две лестничные площадки, кирпичный дом для садовника, длинная каменная садовая ограда, недавно оштукатуренная, и сама вилла площадью метров в пятьсот-шестьсот — будто дворец. Столько латуни на дверях нет и на королевской яхте «Даннеброг». Назвать это скромным и непритязательным жилищем означало бы серьезно погрешить против истины.

Карл с удовлетворением отметил, что за окнами бельэтажа движутся какие-то тени. Значит, шанс есть.

Горничная, открывшая дверь, выглядела изможденной, но согласилась «сходить за Кассандрой Лассен и привести ее», если возможно. Он сперва удивился выражению «сходить и привести», но оказалось, что оно здесь подходит как нельзя лучше.

Из гостиной сперва послышалась громкая и сердитая тирада, но потом раздался возглас: «Молодой человек, говоришь?»

По виду хозяйки сразу становилось ясно: это дама из высшего общества, знававшая лучшие дни, чем сейчас, и более интересных мужчин, чем вице-комиссар полиции Карл Мёрк. Лощеных, стройных красоток из журналов вроде «Ее жизнь» Кассандра Лассен уже не напоминала: что ж, за тридцать лет многое может измениться. Японское кимоно было надето так небрежно, что шелковое белье под ним выглядело неотъемлемой частью ее туалета.

При виде Карла она сразу же поняла, что перед ней настоящий мужчина, очевидно, это еще продолжало ее интересовать. Разговаривая, дама сильно жестикулировала, размахивая длинными ногтями прямо перед лицом собеседника.

— Да заходите же скорей, — начала она, приближаясь к Карлу. От нее несло перегаром, впрочем, вполне благородного происхождения: Карл определил, что это было солодовое виски. Знаток, вероятно, назвал бы даже год и прочие подробности — густой запах вполне это позволял.

Повиснув на руке у гостя, Кассандра повела его в ту часть бельэтажа, которую, понизив голос, назвала «my room».[11]

Там Карл был усажен в кресло, очень близко придвинутое к ее собственному, так что его лицо оказалось прямо напротив ее набрякших век и отвислой груди. Историческое событие!