Крис Картер

Сотворение мира. Файл № 416-f

AGERE SEQUITUR ESSEnote 1
Одно из положений в учении схоластов Если бы не существовало черного и белого, то на сером фоне невозможно было бы различить серые буквы.
Специальный агент Дэйл Купер

Планета Земля.

Точное место и время неизвестно…

Девять глубоких старцев сидели прямо на полу и внимательно смотрели на человека, который «путь земной прошел до половины», но, по сравнению с ними, выглядел чуть ли не юношей.

— Все ли готово, младший брат? Срок нашего очередного пребывания здесь подходит к концу, — произнес один из них.

— Я сделал все, что мог, отец, — ответил мужчина. — Разослано более десяти тысяч предложений — всем, кто потенциально хоть как-то мог оказаться отмеченным. Специально организованы три конференции — всемирный съезд уфологов в Тель-Авиве, международный симпозиум представителей нетрадиционной медицины в Иерусалиме и конференция политологов в Хайфе. Последние две уже начались, съезд уфологов откроется послезавтра. Но я боюсь, что никто не явится.

— Почему, младший брат?

— Я доподлинно знаю, что многие из приглашенных далее и не помышляют о поездке куда-либо, занимаясь повседневными делами. Мир сильно изменился с нашего последнего посещения, нынешние люди ценят время, подобно тому, как скупец лелеет мелкие монеты, не в силах расстаться с ними, пока они не потеряют цену. Берегут минуты и теряют века. Перевелись бродячие менестрели, которых манит наш огонь.

— Если явится хотя бы один, кто бы он ни был, значит, у этой планеты есть будущее, — произнес другой старец. — Ты неплохо поработал, младший брат, и тебе не в чем укорять себя.

— Благодарю вас, отец.



Вашингтон, округ Колумбия.

Частный госпиталь имени святого Дрюона

Главный врач больницы расплывался в улыбке, словно встречал тещу-миллионершу, обладающую скверной привычкой раз в неделю вносить изменения в завещание, и столь приторная любезность сразу настораживала.Типичный итальянец — маленький, толстенький, с огромной плешью — он обильно потел, хотя на улице было отнюдь не жарко, и то и дело промакивал пот на лысине роскошным носовым платком. Похоже, батистовым. Заведующий же реанимационным отделением был полной ему противоположностью: высокий, сухощавый и немногословный, он вызывал если не симпатию, то, по крайней мере, уважение.

— Мистика какая-то, — тарахтел главврач, которого Скалли мысленно окрестила «Пупсом», по имени персонажа из диснеевского сериала. — Ничего не могу понять. Я всегда считал, что у бутерброда масло находится сверху, а квадрат гипотенузы равен сумме квадратов ее катетов, но сейчас готов разувериться в этом, право слово… Мы только месяц назад открыли реанимационное отделение — и нате вам, пожалуйста: каждую пятницу ровно в полночь у нас умирает пациент. Хотя, по уверениям врачей, вполне мог бы жить и жить. Право слово, мистика какая-то… Вот к тому корпусу, пожалуйста.

— Скажите, а что раньше размещалось в этом корпусе? — спросил Молдер.

«Пупс» замялся:

— Право слово, это никакого отношения к происходящему не имеет. Хотя имеет самое непосредственное отношение к слухам, которые распространились среди персонала и больных. Осмелюсь даже предположить, что именно эти нездоровые инсинуации вызвали ваше появление в стенах нашего госпиталя.

— Раньше там был морг, — сухо сообщил заведующий реанимационным отделением.

— Да, раньше в том здании размещался морг. И что здесь такого, право слово? Потом для него выстроили более современное здание — оно расположено за главным строением, отсюда его не видно. А старый корпус мы решили переоборудовать в реанимационное отделение. Общий совет больницы, между прочим, решил, — с напором добавил «Пупс», метнув в коллегу недружелюбный взгляд. — Поверьте, в корпусе была произведена перепланировка, полный ремонт, можно сказать — капитальный, закуплено самое современное оборудование, нанят новый, хорошо обученный персонал… А то, что вызвало ваше появление здесь — просто роковое совпадение, и ничего более, право слово…

— Все четверо погибших вполне могли выздороветь, — тем же бесстрастным тоном вставил заведующий.

— Усопших, коллега, усопших! — вскричал главный врач. — Что ж, я отнюдь не препятствую расследованию, право слово, ловите здесь своих призраков!

Все четверо прошли в бывшее помещение морга, переоборудованное в реанимационное отделение, где каждую пятницу в полночь умирал больной — предсмертных криков не слышали ни дежурная медсестра, ни больные в других палатах. Внутри стоял до тошноты знакомый больничный запах. Скалли невольно поморщилась.

Дальняя от поста медсестры палата была под номером «14».

— Да, — сказал главный врач, хотя его никто ни о чем не спрашивал. — Тринадцатого номера у нас нет. Все больные такие суеверные, право слово… Но мы призваны беречь их здоровье и покой — и, как видите, прилагаем для этого все усилия…

Довольно просторное и стерильно-белое помещение было напичкано всевозможной аппаратурой — как отметила про себя Скалли, действительно вполне современной и дорогостоящей. На постели лежал пациент, подключенный к аппарату искусственного дыхания.

— Сегодня четверг, — сказал главный врач. — И хотя я ни в какие привидения, право слово, не верю, завтра мы переведем его в другое отделение. От греха подальше.

— Два часа назад вы заявляли мне прямо противоположное, — отметил заведующий отделением, который между делом просматривал историю болезни пациента.

— Вы меня убедили, право слово, — главный врач, не обращая внимания на сарказм коллеги, расцвел радостной улыбкой. — Если запахло серой, надо запасать святую воду.

Скалли покосилась на своего напарника. Специальный агент Молдер деловито оглядывал палату, чуть ли не обнюхивал ее. Интересно, что он надеялся здесь высмотреть? Обычная палата. На ремонт администрация действительно не поскупилась, и помещение, как и полагается, поддерживалось в идеальной чистоте… хотя там, в углу оконной рамы, какой-то паучишко уже сплел свою коварную сеть в ожидании случайной, крайне редкой здесь мушки.

— Проводилось ли внутреннее расследование причин смерти четырех больных? — поинтересовалась Скалли, пока Молдер занимался осмотром помещения.

— Конечно, право слово! — воскликнул главный врач больницы. — Все истории болезни, все анали-. зы, тщательно изучен каждый медицинский аспект, все под микроскопом проверяли и перепроверяли, клянусь девой Марией!

— Мы провели проверку электропитания и вентиляционной системы, взяли пробы воздуха на наличие вирусов, — сообщил неразговорчивый заведующий отделением. — Проверили все препараты, прописанные пациентам… К сожалению, не с первого раза. Спохватились поздно, первые три смерти сочли просто совпадением, — он пожал плечами. — Но смерть четвертого расследована очень тщательно, и никаких аномалий все равно обнаружено не было.

В дверях палаты появилась медсестра и обратилась к главному врачу, словно совершенно не замечая своего непосредственного начальника:

— Мистер Джереми, вас срочно просят пройти в пятый блок. Срочно.

— Хорошо, иду, — мистер Джереми повернулся к незваным гостям: — Ну, господа, разбирайтесь с этими призраками-духами сами, это ваша работа, право слово, а меня ждут неотложные дела.

Одарив специальных агентов еще одной фальшивой улыбкой, он торопливо зашагал по коридору.

— Я вам нужен? — поднял голову от истории болезни заведующий отделением.

— Пока нет, — покачал головой Молдер. — Мы бы хотели осмотреться, побеседовать, для начала, с младшим медицинским персоналом, а потом уже отвлекать вас.

— Хорошо, — кивнул врач. — Я распоряжусь, чтобы сотрудники отвечали на все ваши вопросы.

— Да, — вдогонку попросил Молдер. — Пришлите нам медсестру для сопровождения.

Больной на постели пребывал в бессознательном состоянии. Или, может быть, просто спал — поскольку, как отметил опытный взгляд Скалли, показатели приборов были в норме. Молдер в белом халате больше напоминал врача, чем специального агента ФБР, и даже если бы пациент проснулся, он бы вовсе не удивился присутствию в помещении посторонних.

Призраки, говорите?

Каждая странность всегда имеет свое объяснение, но если даже до него докопаться, не всегда удается объяснить природу самого этого объяснения. А если уж кто-либо попытается раскрутить всю цепочку до конца, ему придется проникнуть в саму тайну сотворения мира. Есть многое на свете, друг Горацио…

В ожидании медсестры Молдер и Скалли вышли в коридор и остановились у окна, разглядывая невыразительный больничный пейзаж. Аккуратно подстриженные кустики, зеленые лужайки и нянечки, неспешно дефилирующие по дорожкам, толкая перед собой коляски с неходячими страдальцами.

— Это вы тут расследуете дело о призраке Дика Дога? — раздался за спиной старческий голос.

Оба агента резко развернулись. Перед ними стоял благообразный старичок, насквозь пропитанный больничными запахами. Такие старожилы, знающие о болезнях и пациентах гораздо больше самих врачей, есть почти в каждом госпитале.

— Что, простите? — переспросила Скалли.

— Пойдемте на улицу, подышим свежим воздухом. Вот сюда, пожалуйста, через черный ход, так никто нас не увидит, — предложил старичок и лишь затем представился: — Меня зовут Рональд Тиккеридж, бывший помощник президента правления «Вашингтон Бэнк». Должен сказать, странные дела творятся в этих стенах. Весьма странные.

— В чем же это выражается? — поинтересовался Молдер, когда все трое уселись на скамейку, — агенты по краям, словоохотливый пенсионер — в середине.

Скалли подумалось, что со стороны они с напарником, наверное, напоминают заботливых отпрысков, пришедших навестить дедушку.

У бывшего помощника президента правления была весьма любопытная трость — с набалдашником в виде головы кобры, распахнувшей свой капюшон. Старичок беззаботно сложил руки на голове пресмыкающегося и принялся вещать с тем добродушным возмущением, которое у людей преклонного возраста обычно начисто проходит, если на десерт к обеду им вдруг дают булочку, а не эклер:

— Они думают, что больные ничего не замечают! Они думают, что это больница для них, а не они для больных! Мы для них кто? — так, мусор, как сказал поэт. А ведь мы все видим, все замечаем. Этот мистер Джереми, который здесь всем заправляет… Он после ремонта подмял реанимационное отделение под себя — здесь служат все его родственники! Знаете, сколько у итальянцев родственников? Больше, чем у негров! Так вот, в этом отделении все — медсестры, врачи, санитары, даже повара в столовой и распоследние уборщицы — все родственники мистера Джереми. Понаехали со своей Сицилии, или откуда они там, прямо мафия, как сказал поэт. Некоторые даже говорить по-человечески не умеют, лепечут что-то свое по-итальянски да руками машут. Я здесь шестой раз лечусь, родственнички любимые отправляют, благо страховка позволяет, так я все вижу!

Очевидно, эклеров он в обед все-таки не получал.

— Вы хотели нам что-то рассказать о привидении, — напомнил Молдер, которого нечистоплотные делишки улыбчивого мистера Джереми интересовали куда меньше, чем мистическая подоплека таинственных смертей.

— Да, о Дике Доге, — послушно согласился старик. Он немного картавил, но речь его была вполне разборчивой. — Это был известный дебошир местного масштаба. Мне как-то даже доводилось один раз с ним встречаться — ну и морда, не приведи господь, как сказал поэт. Год, а может больше, назад, после очередной пьяной драки, его привезли сюда с разбитым черепом. И отправили прямиком в морг. А он через два часа пришел в себя — представляете: мозги наружу, все лицо — хотя какое там лицо, морда звериная! — кровью залито, а он встал и пошел искать обидчика. Все бы ничего, да кулаки у него, что жернова на мельнице, — я в молодости жил на ранчо, знаю, что это такое. Словом, замахал он ими так, что все покойнички со столов полетели. Но санитары, говорят, — сам я этого, конечно, не видел — тоже были ребятки не самого хрупкого сложения. В общем, придавили они его вчетвером. Все одно — в морге, никто ничего и не скажет. Дело как раз в пятницу было. И сразу после этого старый морг прикрыли, открылось новое здание. А теперь призрак Дика Дога выходит по пятницам и ищет обидчиков…

— А его убили в том месте, где теперь находится… четырнадцатая палата? — спросил Молдер.,

— Не знаю, — честно ответил старик, — но, наверно, там, где же еще? Как сказал поэт…

Тут их прервали.

— Вот вы где! — донесся женский голос — Это ведь вы из ФБР, да? Специальные агенты Молдер и Скалли?

Со стороны бывшего морга к ним торопливо шла стройная девица в белом халате.

— Заведующий отделением послал меня сопровождать вас и вводить в курс дела, — проговорила она без малейшего акцента. Впрочем, прядки волос, выбившиеся из-под накрахмаленной шапочки, были цвета воронова крыла, так что старичок, возможно, и был прав в своих предположениях. — Мистер Тиккеридж, вы опять встали? — обратилась она к словоохотливому пациенту. — Вам же прописан постельный режим! Я все сообщу вашему лечащему врачу. Быстро в палату!

Старик развел перед агентами руками: ничего, мол, не поделаешь, ведь наябедничает врачу, она такая, — и, опираясь на палку, поплелся к корпусу. Молдер и Скалли тоже поднялись.

— Извините, — обратилась к ним медсестра. — Я провожу мистера Тиккериджа до палаты, а то ведь он снова забредет не туда. Подождите меня в реанимации у четырнадцатой, пожалуйста. Я быстро.

— Вы не могли бы заодно принести… истории болезней, тех четверых пациентов, что скончались там? — попросила Скалли.

— Конечно, — кивнула медсестра. — Заведующий велел отвечать на любые ваши вопросы и исполнять все просьбы.

— Что ты обо всем этом думаешь, Молдер? — спросила Скалли, когда они остались одни. — Мороз по коже идет от этой истории. Придется завтра выставлять в палате засаду и самим знакомиться с призраком этого неугомонного Дика Дока.

— Ты же не веришь в призраков? — усмехнулся Молдер.

— Тем более хочется с ним познакомиться. Я буду изображать на постели тяжелобольную, а ты спрячешься в соседней палате, вооружившись гранатами из заполненных святой водой презервативов…

— Нет, — не принял иронии Молдер.

— Что «нет»?

— Если мы решим ставить засаду, то в постель лягу я. Четверо уже погибли, я не хочу, чтобы ты была пятой. И вообще, мне это поручение Скиннера сразу не понравилось.

Оуэн Мэтьюс

Безупречный шпион. Рихард Зорге, образцовый агент Сталина

— Я тебя не узнаю, Молдер! — не унималась Скалли, которую сегодня с самого утра почему-то тянуло на колкости. — Тебе, можно сказать, на блюдечке преподнесли такую чудесную историю с привидениями, а ты мнешься, будто пыльным мешком из-за угла пристукнутый…

Разведкорпус



— Не нравится мне что-то во всей этой истории… — упрямо повторил Молдер.

Owen Matthews

An Impeccable Spy

В этот момент у него зазвонил сотовый телефон.

Richard Sorge, Stalin’s Master Agent



— Молдер слушает. А, это ты, Джон, привет. Что? Я плохо слышу… В какой больнице? Да, это далековато… А что с ним? Нет, не могу, у меня важное дело. Когда? Завтра, с утра пораньше? Нет, нет, никак не могу, я же сказал — у меня расследование, операция ориентировочно планируется на полночь пятницы — никак не могу… Обидно, но что ж. Удачно вам съездить… До встречи.

Перевод с английского

Он убрал телефон в карман и пояснил Скалли:

Полины Жерновской

— Звонил Байере. Говорит, что Фрохайк попал в больницу с обострением. Что там у него обострилось — не сказал. Значит, скорее всего, простатит… А они завтра утром все трое должны вылетать в Тель-Авив, на всемирный съезд уфологов. Предлагал ми? — лететь по билету Мелвина… — в голосе напарника Скалли послышалось легкое разочарование.



— Что там у них еще за всемирный съезд? — спросила Скалли



© Owen Matthews, 2019

© П. Жерновская, перевод на русский язык, 2025

— Не знаю, — признался Молдер. — Я вообще о нем впервые услышал, а то бы поговорил со Скин-нером о командировке.

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

Скалли не смогла сдержать улыбки. м

© ООО “Издательство ACT”, 2025

— Мечтать не вредно, Молдер. Отдохнуть за казенный счет задумал, развеяться? Так у тебя еще отпуск за три года не использован.

Издательство CORPUS ®

— За четыре, — поправил ее напарник. — А мечтать — вредно, потому что отвлекает от работы. Ладно, давай-ка к делу…

Предисловие

Сибиряки!

Медсестры в коридоре не было, и они прошли в палату, чтобы еще раз осмотреть место возможной встречи с привидением. Больной так и не проснулся, аппаратура по-прежнему показывала, что все системы органов функционируют в пределах нормы.

Однажды морозным утром в ноябре 1941 года Наталья Алексеевна Кравченко и ее сводная сестра Лина закопали в саду дачи картины своего отца. Николина Гора, поселок художников, расположенный в сорока километрах к западу от Кремля, оказался на линии фронта битвы за Москву. За несколько дней до этого столбы дыма, поднимавшиеся от соседней деревни, возвестили о приближении авангарда вермахта: он занимал позиции, готовясь нанести решающий удар по советской столице. Дача находилась на высоком лесистом берегу Москвы-реки, и медицинская служба Красной армии реквизировала ее под полевой госпиталь ввиду предстоящего сражения. Сестрам приказали немедленно уезжать, и они, сложив второпях картины отца и дореволюционное столовое серебро в большой сундук, зарыли его в яме на крутом берегу реки. Вряд ли можно было рассчитывать, что горстка советских солдат, рывших окопы на краю деревни, сможет надолго задержать мощное наступление немцев. Наталья думала, что в последний раз ночует в просторном деревенском доме, который построил ее отец.

Перед самым рассветом Наталью разбудил какой-то рокот. Натянув полушубок и сунув ноги в валенки, она пошла к калитке, чтобы узнать, в чем дело. У обочины, укутавшись в армейские шинели, сотни советских солдат пытались урвать в сугробах хоть пару часов сна. Разбудившим Наталью рокотом был их храп. “Сибиряки!” – объяснил Наталье офицер: только что на защиту Москвы поездом с Дальнего Востока прибыло подкрепление.

Наконец, дверь открылась, и в палату вошла медсестра.

В последующие дни сибиряки сотнями гибли в болотистой местности между Николиной Горой и Аксиньино, бок о бок с тысячами других солдат, оборонявших протянувшуюся на 600 километров линию фронта под Москвой. Огромный стол художника, сделанный на заказ для отца Натальи, приспособили в качестве операционного. Но дальше немцы уже не прошли. Наталья Алексеевна вернулась на свою дачу и живет там до сих пор. Как и ее внучка – моя жена. Там была частично написана эта книга. Картины снова вернулись на свои места. И даже яму, которую девушки вырыли на холме, до сих пор видно осенью, когда опадает листва. Старый железный сундук ржавеет за домом.

— Извините, что так долго, — улыбнулась она. — Искала для вас истории болезней. Вот, пожалуйста. — Она вручила Скалли стопку папок.

В тот месяц волна Второй мировой войны отхлынула от Москвы, во многом благодаря тем самым подкреплениям из Сибири. Их могло и не быть там, если бы не старания немецкого шпиона-коммуниста, исполнявшего задание на другом краю света, агента, получившего доступ к самым сокровенным тайнам верховного командования Японии и Германии, но столкнувшегося с недоверием своего руководства в Москве. У победы, разумеется, много творцов. Особенно у такой кровопролитной и судьбоносной, как победа Советского Союза во Второй мировой войне. Но ключевую роль в спасении Советского Союза от катастрофы в 1941 году и дальнейшей победе Сталина в 1945 году сыграла безупречная работа Рихарда Зорге.

Введение

— Скажите, — обратился к ней Молдер, отрываясь от созерцания маленького паучка в верхнем углу оконной рамы. — У вас в каждой палате по одной электрической розетке?

Рихард Зорге был плохим человеком, который стал великим шпионом – одним из величайших в истории. Созданная им в довоенном Токио шпионская сеть лишь на одну ступень отделяла его от высших эшелонов власти Германии, Японии и Советского Союза. Лучший друг, работодатель и невольный информатор Зорге Ойген Отт – посол Германии в Японии – регулярно говорил с Гитлером. Лучший японский агент Зорге Хоцуми Одзаки входил в состав тесного круга экспертов кабинета министров и регулярно общался с премьер-министром Японии князем Коноэ. Непосредственные начальники Зорге регулярно бывали в кабинете Сталина в Кремле. В Токио советскому разведчику Зорге удалось прожить девять лет, не навлекая на себя подозрений, и это притом что Японию захлестнула истерия шпиономании и полиция неустанно пыталась отследить источник его регулярных шифрованных радиопередач. Однако ему удалось выкрасть самые сокровенные военные и политические тайны и Германии, и Японии, скрываясь на виду у всех.

— Что? — захлопала сестричка глазами. — Нет, везде по две. А здесь только одна? Ой, а я и внимания не обращала. Наверное, строителям материала не хватило. Или просто забыли про нее, эта палата последняя…

Зорге был одновременно и преданным коммунистом, и циничным лжецом. Он считал себя солдатом революции, представителем высшего класса тайных кадров партии, облеченным священной миссией проникать в цитадели империа-диетических врагов СССР. При этом он был доктринером, алкоголиком и ловеласом. Он не мог жить без риска, любил похвастать и часто бывал крайне распущен. После регулярных попоек он разбивал автомобили и мотоциклы, напившись, признавался в любви к Сталину и Советскому Союзу при нацистах и беспечно соблазнял жен своих самых ценных агентов и ближайших коллег.

Зорге часто говорил о себе как о романтическом герое, рыцаре-разбойнике из немецкой романтической поэзии. По правде говоря, он был одним из тех одиноких людей, обитающих на окраинах политической пустыни, которым приходится принимать решения в одиночку и нести бремя знаний и мотивов более высокого порядка, нежели окружавшие его заурядные люди. Провозгласив себя борцом за рабочий класс, он был при этом отчаянным снобом-интеллектуалом, чьей родной стихией были казино, бордели и дансинг-холлы межвоенных Токио и Шанхая.

— А кто убирается в палатах? — продолжал допрос Молдер.

Кроме того, он был профессиональным обманщиком. Как и большинство людей, добившихся высот в его ремесле, Зорге руководил безудержный импульс вводить людей в заблуждение. Ложь была для него одновременно и необходимым навыком, и роковым пристрастием. Большую часть своей жизни Зорге лгал окружающим – многочисленным любовницам и друзьям, коллегам и руководству. Возможно, даже себе самому.

Скалли подняла голову от документов и непонимающе посмотрела на напарника. Даже после стольких лет совместной работы ей порой не под силу было понять ход его мысли.

В истории Зорге едва ли не больше всего поражает осознание, что он действовал в мире нестабильных международных альянсов и неограниченных возможностей. Для национальных государств того времени даже базисные положения, ретроспективно представляшиеся незыблемыми, были в действительности подвижны и гибки. Это касается и таких, казалось бы, очевидных вопросов, как, например, какие страны будут союзниками во Второй мировой войне. На протяжении значительной части карьеры Зорге идеологические противники – Советский Союз и Германия – были тайными союзниками. В 1920-е годы Германия отправляла тысячи солдат на учения в Белоруссию в рамках тайного соглашения между Москвой и Берлином. В 1939 году Сталин заключил с Гитлером договор о разделе Европы от Прибалтики до Балкан, включавший в том числе Польшу. Одержав победу над общим врагом – Польшей, – советские и нацистские войска устраивали совместные победные марши в Бресте и других оккупированных городах. Еще в феврале 1941 года Гитлер предлагал Сталину примкнуть к державам Оси (готовясь при этом к вторжению в СССР), настаивал на том, что мир должен быть поделен между великими диктатурами эпохи – Германией, Италией, Японией и Советским Союзом. Сталин был настороже, но предложение ему польстило. До ночи 22 июня 1941 года Гитлер и Сталин были союзниками, и советский диктатор, по-видимому, верил в незыблемость этого союза. Более того, мы знаем теперь, чего не знал Рихард Зорге, что с сентября 1940 года Сталин разрабатывал собственный план вторжения в Германию, в литературе он иногда упоминается под условным названием “операция «Гроза»”. Крупные поставки зерна, нефти и стали из СССР в Германию, подпитывавшие военную экономику нацистов в рамках подписанного в 1939 году с Берлином Пакта о ненападении, не мешали советскому диктатору готовиться обмануть Гитлера при первой же возможности.

— Влажная уборка делается три раза в день, а генеральная — в конце недели, вечером.

Роль Японии в мире была еще более нестабильна. В 1931 году, как только группа японских офицеров спровоцировала захват принадлежавшей Китаю Маньчжурии, стало очевидно, что армия Японии нацелилась на экспансию в Азии, – ив дальнейшем эти притязания перевесят недовольство гражданского правительства страны. Однако к СССР Япония относилась весьма неоднозначно. Японские военные упорно продвигали идею вторжения в Советский Союз – в этом случае Сталин не смог бы сопротивляться нацистским войскам, напавшим на Россию в 1941 году. Верхушка японского военно-морского флота столь же непреклонно настаивала, что судьба империи неразрывно связана с Югом, захватом рисовых плантаций Индокитая и нефтяных месторождений Голландской Ост-Индии. Таким образом, вопрос существования СССР зависел от сложной подковерной борьбы за власть внутри Генерального штаба Императорской армии Японии в 1941 году. Мог ли Сталин позволить себе перебросить все силы с Дальнего Востока на оборону Москвы? Для этого важно было знать, намерена ли Япония претворить в жизнь свой план вторжения на территорию СССР. И сообщить это мог главный разведчик Советов – Зорге.

Еще в октябре 1941 года, за несколько недель до внезапного нападения японского флота на Перл-Харбор, не было никакой уверенности и в намерении Японии вступать в войну с Америкой. Напротив, премьер-министр Коноэ несколько лет отчаянно пытался заключить с Вашингтоном соглашение, которое позволило бы избежать войны в Тихом океане. Летом 1941 года посол Японии в Соединенных Штатах адмирал Номура был невероятно близок к заключению пакта о ненападении с президентом США Франклином Рузвельтом.

— То есть в пятницу? — с торжеством в голосе переспросил Молдер.

В современном Зорге мире альянсы создавались и рушились – даже между такими естественными врагами, как Гитлер и Сталин, или Сталин и японские милитаристы. Разведывательная работа Зорге самым непосредственным образом сказывалась на судьбах государств и течении войны в целом, что и отличало ее от деятельности большинства шпионов XX века, сопряженной с разоблачением агентов и провалами секретных операций.

— Ну да, в пятницу, — подтвердила хорошенькая медсестра.

Другой удивительный аспект истории Зорге состоит в том, что, в отличие от многих других сюжетов о таинственном шпионском мире, она подкреплена беспрецедентным количеством документов. После ареста японскими властями в октябре 1941 года раскололись все члены агентуры Зорге – за похвальным исключением одного из рядовых его сотрудников, Каваи. Все давали признательные показания, руководствуясь элементарным стремлением остаться в живых. Однако у каждого участника этой сети были свои мотивы для сотрудничества со следствием. Зорге уже много лет не находил понимания с недооценивавшим его московским руководством и написал в тюрьме пространное признание, хвастаясь в нем своим шпионским мастерством, профессионализмом и принципиальностью. В отличие от Зорге, нам известно, что его руководство в Москве откровенно ему не доверяло, подозревая в двойной игре. Зорге же до самого конца надеялся, что Советский Союз спасет его; поэтому в признаниях не было сказано ничего о его пошатнувшейся вере в коммунизм, о планах бегства и тайном банковском счете в Шанхае – обо всем этом нам стало известно из других источников.

— Будьте любезны, позовите сюда заведующего отделением и главного врача. И пусть приведут женщину, производящую здесь уборку. Она сейчас здесь?

Совершенно иное признание японцы получили от бессменного радиста агентуры Макса Клаузена. Он открыто заявил, что утратил веру в коммунизм, и даже хвастал, что систематически саботировал шпионскую деятельность Зорге, регулярно уничтожая или существенно сокращая полученные от начальника телеграммы. Клаузен, по всей видимости, надеялся на милосердие следствия, и его надежды оправдались. Лучший агент Зорге Хоцуми Одзаки, молодой журналист-романтик, ставший доверенным советником в кабинете министров Японии, стремился доказать, что его государственная измена на самом деле была своеобразным проявлением патриотизма. Одзаки рассказал следствию, что работал ради мира во всем мире и руководствовался интересами своей страны, пытаясь избежать войны между Японией и Россией.

— Да, но она недавно приехала в Штаты и еще совершенно не говорит по-английски.

— Ничего, — усмехнулся Молдер. — Мистер Джереми переведет.

Чем бы ни руководствовались заключенные, их свидетельства стали для японских следователей настоящей сокровищницей подробностей их жизни и шпионской карьеры с начала 1920-х годов. Более того, японская тайная полиция перехватывала и записывала секретные рапорты из Токио в Москву. Несмотря на усердные попытки, японцам не удавалось ни вычислить местоположение передатчика, ни расшифровать сообщения. Однако, едва Клаузен раскрыл книжный шифр, который он использовал для кодирования своих радиограмм, японская военная разведка смогла почти полностью прочитать секретную переписку Зорге с руководством в Москве. Признательные показания и расшифровки, составляющие два толстых тома, после войны были полностью опубликованы. В дальнейшем в эпоху маккартизма борцы с коммунистами в Соединенных Штатах часто использовали эти материалы в качестве ярчайшего примера того, как советская разведка может проникать в высшие уровни власти.

Когда медсестра вышла из палаты, Молдер достал телефон и принялся набирать номер.

— Ты куда звонишь? — поинтересовалась Скалли.

В огромных томах признаний и расшифровок, собранных японской полицией, а также в ста с лишним книгах, написанных о Зорге после его казни в токийской тюрьме Сугамо в ноябре 1944 года, есть две лакуны. Самое важное упущение – это советская версия событий. Ни одному западному историку не удалось получить доступа к досье Зорге ни в архивах Коминтерна в Москве, ни в архивах советской военной разведки в Подольске, и никто из них не ссылался на важные современные труды российских историков, опирающиеся на те части военного архива, которые с 2000 года были закрыты для иностранных ученых. В этой книге впервые рассказывается история головокружительной карьеры Зорге – агента Коминтерна; его опалы во время беспощадных сталинских чисток в рядах этой организации, коснувшихся всех, кроме самых раболепных иностранцев; его вербовки советской военной разведкой; недоверия и паранойи, в результате которых добытые им ценнейшие разведданные отметались как вражеская дезинформация. Впервые рассказывается и о том, как Зорге предпринимал отчаянные попытки предупредить Сталина о предстоящем вторжении Германии в СССР в июне 1941 года. Его предостережения систематически скрывались высшим руководством РККА из-за смертельного страха противоречить идее фикс Сталина, что Гитлер никогда не пойдет войной против него.

Второй недостающий в японской версии событий элемент – это отражение внутреннего мира Зорге, его сомнений и страхов. Как отметил Джон Ле Карре, шпионы – невероятно ненадежные рассказчики, ведь им снова и снова приходится сочинять о себе новые легенды. Значительную часть своей взрослой жизни Зорге существовал в мире, где над ним постоянно нависала угроза провала и ареста. За одиннадцать лет в Японии он не мог доверить свои тайны никому, кроме непосредственных подчиненных. Даже ближайшие его японские агенты Одзаки и Мияги так и не стали его друзьями.

— Джону Байерсу, — ответил Молдер. — Завтра рано утром я вылетаю в Тель-Авив на всемирный съезд уфологов.

— А как же призрак Дика Дога?

Как и многие шпионы, Зорге был неуемным ловеласом. Шпионский дар неразрывно связан с талантом соблазнителя. По подсчетам американской разведки, во время работы в Токио у Зорге были романы по меньшей мере с тридцатью женщинами. Но даже любовницы Зорге так или иначе становились пешками в его шпионских играх. Одних он завораживал и пугал лихими ночными прогулками на мотоцикле. Других поражал своим самомнением, устраивая дома пляски с самурайским мечом и разражаясь пьяными тирадами о том, как он убьет Гитлера и станет богом. Даже в самые интимные моменты он разыгрывал роль человека более значительного. Он часто сетовал любовницам на одиночество, но ни одной из них не позволял разделить бремя тайн, которые он скрывал. Тем не менее свидетельства женщин, присутствовавших в жизни Зорге, дают ценное представление о том, каким он хотел себя видеть. Советские же архивы приоткрывают завесу над его частной жизнью, проглядывающей в письмах к его русской жене, а также в воспоминаниях и переписке с его московскими друзьями и коллегами.

— Что-то в этом деле мне не нравилось с самого начала, — начал Молдер. — Теперь я знаю, что именно. С этим призраком в лице не знающей английского уборщицы тебе придется разбираться одной. Посмотри, здесь нет второй розетки. Куда, по-твоему, она включает пылесос, чтобы прочистить ковер, на котором ты сейчас стоишь? Догадалась? Ну, а за шумом пылесоса стонов умирающего даже не слышно. Вот и вся разгадка этой жуткой истории. Счастье любоваться улыбкой мистера Джереми и наслаждаться его объяснениями я предоставляю тебе. Боюсь, они совсем не понравятся ни заведующему отделением, ни присяжным заседателям…. Занято, — он разочарованно захлопнул крышку телефона. — Ну ладно, Скалли, заканчивай это дело, а я поеду в управление, попытаюсь застать Скиннера и договориться о незапланированном отпуске.

Писать биографию Зорге – задача необычайно трудная. Большую часть своей жизни он провел в тени, и его выживание напрямую зависело от секретности. При этом он был экстравертом и всегда любил привлекать к себе внимание. После разоблачения, оказавшись в одиночестве в японской тюрьме, Зорге принялся создавать свой идеальный образ для следствия, а возможно, и для потомков. В обширной переписке с Москвой, в письмах жене Кате, в статьях, научных трудах и признаниях он оставил значительные письменные свидетельства. Однако, как и многие, казалось бы, общительные люди, свое истинное лицо он тщательно скрывал. Он был человеком с тремя лицами. Первое – светский лев: вызывающе необузданный, душа компании, которого обожали женщины и друзья. Второе лицо он являл своему московскому начальству. А третье – человека высоких идеалов и низменных желаний, погрязшего во лжи, – он не показывал почти никому.

Окрыленный, быстрыми шагами он двинулся к выходу. -

— Молдер! — досадливо окликнула его Скалли.

Зорге умел пользоваться обстоятельствами, и это помогало ему на протяжении всей его сумбурной и переменчивой жизни. Он с умопомрачительной легкостью менял окружение, женщин, друзей, переезжал с места на место. Перед его саморазрушительной харизмой не могли устоять ни мужчины, ни женщины. Порой он всецело подчинялся собственным прихотям, настроениям, капризам, часто бывал по-детски эгоистичен. Он словно постоянно примерял неожиданные амплуа, наблюдая за реакцией мира и слегка видоизменяя свой образ в обществе. И, как многие одинокие люди, он хотел быть легендой и отчаянно добивался любви – но на расстоянии. В этом и состоял его парадокс: чем более успешным он становился, тем более невозможным для него становилось быть любимым.

— Что? — обернулся он на пороге.

У него было много друзей, но ни одному из них он не мог довериться. Чаще всего по вечерам он кутил на приемах, в барах и ресторанах, умудряясь при этом лгать почти всем из своего широкого круга знакомых и всех использовать. Фантастическое умение располагать к себе окружающих стало ключевым жизненным навыком Зорге. Благодаря обаянию ему удавалось оставаться в живых. Когда для наблюдения за Зорге в Токио командировали полковника СС Иозефа Мейзингера, известного как Варшавский мясник, разведчик повел его по злачным заведениям Гиндзы, в один момент превратив злейшего врага в своего собутыльника.

— Нет, ничего, — вздохнула она. — Счастливого тебе путешествия.

К тому же Зорге был смелым человеком. Фотографировал ли он тайком секретные документы, улучив несколько минут в кабинете германского посла, лежал ли в больнице с тяжелейшими травмами, попав в пьяном виде в аварию на мотоцикле и стараясь при этом изо всех сил оставаться в сознании, пока не приедет друг и не заберет у него из кармана компрометирующие документы, Зорге сохранял почти сверхъестественное спокойствие. Он всегда считал себя солдатом, с тех пор как в Первую мировую войну еще юношей служил в армии кайзера и до последних минут жизни на эшафоте, где он встал по стойке смирно и выкрикнул последние слова во славу Красной армии и советской компартии. Несмотря на пьяные загулы, он всегда вел невероятно активную жизнь: рано вставал, каждый день по несколько часов писал, читал и занимался разведработой. Даже в пьяном состоянии или в безвыходном положеии он оставался агентом и профессионалом. В некотором отношении он был даже джентльменом. В тюрьме он отказывался говорить о своих женщинах и ни разу не упомянул в разговорах со следователями своей постоянной японской любовницы. Допрашивавший Зорге следователь назвал его “величайшим человеком, которого мне довелось встречать в своей жизни”.

Зорге можно было бы в определенном смысле назвать интеллектуалом. Во всяком случае, он безусловно обладал недюжинным умом и знал свое дело. В тюремных записках он отмечал, что в мирное время стал бы ученым. Он жил словно герой спектакля одного актера, и его реальные зрители ничего не знали об аудитории, которой на самом деле предназначалось зрелище, – почти всегда недосягаемым кураторам из 4-го Управления штаба РККА. Трагедия Зорге состояла в том, что на пике его карьеры начальство усомнилось в его вере в коммунизм, посчитав его предателем, а он, к счастью, так и не узнал, что предоставленные им уникальные разведданные часто оставались без внимания.

Последнее слово, перед тем как мы приступим к рассказу о необычайной жизни Зорге, принадлежит Джону Ле Карре, написавшему замечательную рецензию на первую книгу о деле Зорге в Великобритании, опубликованную в 1966 году^[1].

Малдер осклабился в ответ и унесся прочь, мыслями явно уже пребывая на Земле Обетованной, среди чудиков всех мастей.

Ле Карре, который и сам большую часть жизни провел среди обитателей теневого шпионского мира, понимал Зорге лучше многих. “Он был комедиантом Грэма Грина и творцом Томаса Манна”, – писал Ле Карре:

Ну что ты с ним делать будешь, а?..


Как Шпинель в “Тристане” Томаса Манна, он постоянно трудится над незавершенной книгой. В момент ареста она лежала у его кровати вместе с открытым томом японской поэзии XI века. Он разыгрывал роль представителя богемы: держал у себя в комнате клетку с домашней совой, пил и развратничал, добиваясь успеха. Он любил развлекать публику; люди (даже его жертвы) любили его; солдаты немедленно проникались к нему уважением. Он был настоящим мужчиной и, как и большинство самопровозглашенных романтиков, вне постели не находил женщинам применения. Он любил работать на публику, и, полагаю, его аудитория всегда состояла из представителей мужского пола. Он обладал мужеством, огромным мужеством, и романтическим пониманием своего предназначения: когда его коллег арестовали, он лежал в кровати и пил саке в ожидании конца. Он хотел научиться петь, и он не первый шпион из числа неудавшихся артистов. Один французский журналист писал, что в нем “шарм странным образом сочетался с брутальностью”. Порой в нем безусловно угадывался алкоголик. Как раз эти черты он и привнес в шпионское ремесло. А чем оно было для него? Я думаю, сценой; кораблем, на котором он бороздил свои романтические моря; нитью, связывающей воедино все его невыдающиеся таланты; клоунским воздушным шариком, которым он мог дубасить общество; и марксистским хлыстом для самобичевания. Этот чувственный жрец нашел свое истинное призвание; удивительным образом ему повезло родиться в свой век. Только боги его устарели^[2].


Глава 1



“Со школьной скамьи на бойню”

Тель-Авив.

Вас вырастили на имперских амбициях, выпустив в мир с чувством элитарного превосходства, – нос ледяным сердцем. У ребенка с ледяным сердцем, внешне остающегося здоровым очаровательным пареньком, в душе зияет огромная пустошь, томящаяся по посевам^[1]. Джон Ле Карре
Израиль.

Рихард Зорге родился в 1895 году в Баку, самом богатом, самом коррумпированном и самом жестоком городе Российской империи. Веками здесь в болотистых низинах вдоль берега Каспийского моря нефть и газ фонтанами били из-под земли, внезапно воспламеняясь и внушая страх и благоговение. Однако в стремительно развивающийся город эту зловонную заводь превратили два брата из Швеции, Людвиг и Роберт Нобели, когда в 1879 году на первой бакинской скважине заработали их буровые установки. К этому источнику изобилия в город со всей России потянулись рабочие, архитекторы и торговцы, а заодно – проститутки, революционеры и аферисты. Баку быстро превратился в город “распущенности, деспотизма и невоздержанности” для богатых^[2]. Для рабочего класса, вкалывавшего в нездоровых условиях нефтяных трущоб, он был сумеречной зоной, “дымной и мрачной”^[3]. Даже губернатор Баку называл его “самым опасным местом в России”. В памяти молодого писателя Максима Горького “нефтяные промысла остались… гениально сделанной картиной мрачного ада”^[4].

Отель «Моонлав»

Да, возможно, это был ад, но с оговоркой, что эта преисподняя извергала потоки денег. Высокое жалованье и прибыльные акции в быстро процветающих нефтяных компаниях привлекли в дымный прикаспийский город толпы иностранных нефтяников. Одним из них был Вильгельм Рихард Зорге, буровой инженер из небольшого саксонского городка Веттина. Ему был 31 год, когда он приехал в Баку в 1882 году, до этого проработав несколько лет на нефтяных месторождениях Пенсильвании. Зорге устроился в филиал предприятия Нобелей – Кавказскую нефтяную компанию^[5]. Удачу пытал здесь и купец Семен Коболев, перебравшийся из Киева в Баку, чтобы использовать открывавшиеся здесь возможности. В Баку родилась его дочь Нина^[6]. В 1885 году, когда ей было 18 лет, она познакомилась с Вильгельмом Зорге и вышла за него замуж^[7]. Их союз нефти и торговли сложился в антураже настоящей капиталистической преисподней.

— …Из всего сказанного следует, что инопланетяне — не вымысел, не газетная утка и не детская страшилка. Это грозная реальность. Инопланетяне хозяйничают на земле, похищают людей, шпионят за нами. И я отнюдь не исключаю, что и в этом зале тоже могут находиться замаскированные инопланетяне!

Закоулки Баку, где жили рабочие компаний Нобелей и Ротшильдов, были “завалены гниющими отбросами, трупами собак, тухлым мясом, фекалиями”^[8]. Город буквально задыхался в собственных сточных водах. Нефть “сочилась отовсюду”, вспоминала Анна Аллилуева, жившая здесь десять лет спустя со своим зятем-революционером Иосифом Сталиным, а “деревья не выживали в отравленном воздухе”^[9]. Однако, как зажиточные иностранцы, живущие здесь не в первом поколении, семья Зорге не соприкасалась с грязью, насилием и разгорающимися революционными страстями города. Они занимали красивый двухэтажный кирпичный дом в процветающем предместье Сабунчи к северо-западу от Баку. А в городе, “точь-в-точь как где-нибудь на американском Диком Западе, было полным-полно бандитов и грабителей”^[10], как вспоминал писатель Лев Нуимбаум (Эссад-Бей). Зато Сабунчи был тихой гаванью буржуазной респектабельности, где вдоль просторных улиц росли акации и вскоре появится первая трамвайная линия. Дом Зорге до сих пор стоит на том же месте. Теперь это ветхие трущобы, приютившие десять семей беженцев. Вокруг – неказистые сараи, где хранятся детали от мотоциклов и без умолку кудахчут куры.

На этой эффектной ноте докладчик закончил свое выступление. Председательствующий спросил, есть ли у зала вопросы. Молдер встал и хотел было назвать по привычке свои имя и фамилию, но вовремя вспомнил, что он зарегистрировался как Мелвин Фрохайк, и это имя значится у него на бэйдже, прикрепленном к лацкану пиджака.

На групповом снимке 1896 года семейство Зорге запечатлено как идеальная немецкая буржуазная семья. Бородатый отец семейства Вильгельм Зорге, одетый во фрак, по-хозяйски опирается на перила. На ведущих в сад ступеньках, устланных по особому случаю коврами, расположились пятеро оставшихся в живых детей (еще пятеро умерли во младенчестве)^[11], все в темных костюмах в тон. Восьмимесячный Рихард сидит на деревянной подставке для кашпо, сзади его поддерживает мать, вокруг теснится одетая в простые платья прислуга.

В своих автобиографических признаниях, написанных в японской тюрьме в 1942 году, Зорге ни слова не пишет о своей матери, упомянув лишь о ее русском происхождении. Судя по всему, Нина Зорге разговаривала с сыновьями не по-русски, а по-немецки, из-за чего юный Рихард жил в двойном отчуждении: он рос вдали и от бурлящей восточной жизни говорившего на тюркском языке Баку, и от русскоязычной колониальной элиты города. Родной язык матери Зорге пришлось потом учить с нуля после переезда в Москву^[12].

— Мелвин Фрохайк, Соединенные Штаты Америки, — торопливо представился он и спросил: — Скажите, вы заявили, что у вас есть доказательства присутствия инопланетного разума на Земле…

Вильгельм Зорге, безусловно, был “националистом и империалистом и всю жизнь не мог избавиться от впечатлений, полученных в молодости при создании Германской империи во время войны 1870–1871 годов”, – писал Зорге в своих тюремных записках. “ Он всегда сохранял в памяти потерянные за рубежом капитал и социальное положение”^[13].

— Разумеется, — перебил его докладчик, — тысячи доказательств: показания похищенных НЛО людей, фотографии самих НЛО. Сотни и сотни странностей, которые могут быть объяснены только одним: на Земле хозяйничают инопланетяне, и мы все должны объединиться, чтобы дать им достойный отпор.

Однако, несмотря на непреклонный прусский патриотизм Вильгельма, семье Зорге, похоже, был присущ и бунтарский дух. В 1848 году прадед Рихарда по отцовской линии Фридрих Адольф Зорге примкнул к вооруженному восстанию против саксонских властей, а после неудавшейся революции в 1852 году эмигрировал в Америку^[14]. Страстно увлекшись коммунизмом, он занял должность генерального секретаря Международной ассоциации рабочих, более известной как Первый интернационал, когда ее штаб-квартиру перенесли в Нью-Йорк в 1870-е годы. Он также поддерживал обширную переписку с эмигрировавшими в Лондон соотечественниками из Германии – Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом^[15].

Для выросших в Баку детей Зорге “домом” была Германия, которой они ни разу не видели. Возможно, именно воспитание в изоляции, вдали от родины, стало причиной того, что Зорге потом всю жизнь чувствовал себя непохожим на других. Вильгельм Зорге переехал с семьей в Берлин, когда Рихарду было пять лет. Связи с Россией не оборвались: Зорге-старший работал в немецком банке, занимавшемся импортом каспийских нефтепродуктов из Баку. Но на своей новой родине Рихард никогда не ощущал себя как дома. “От сверстников меня отличало острое осознание, что я родился на Южном Кавказе, – писал он в своей тюремной исповеди. – Наша семья также отличалась во многих отношениях от обычных берлинских буржуазных семей”. Из-за иностранного происхождения матери и особенностей их эмигрантского прошлого “все мои братья и сестры несколько отличались от обычных школьников”^[16].

Зорге поселились в богатом предместье Берлина, Лихтерфельде, “в относительном покое, свойственном зажиточной буржуазии”^[17]. По его собственному признанию, в школе он был “плохим учеником, недисциплинированным, упрямым, капризным, болтливым ребенком”^[18]. Он рассказал японским следователям, что “по успехам в истории, литературе, философии, политологии, не говоря уже о физкультуре, я был в верхней половине класса, но по другим предметам ниже среднего уровня”. Он мечтал, по его словам, стать спортсменом-олимпийцем по прыжкам в высоту. К пятнадцати годам юный Зорге страстно увлекся Гёте, Шиллером, Данте, Кантом “и другими трудными авторами”. В дальнейшем Зорге часто будет называть себя “школяром-цыганом” и “бароном-разбойником” в честь героев немецкой романтической поэзии. Особенно Зорге любил “Разбойников” Шиллера – историю героя, похожего на Робин Гуда, – грабившего богатых и защищавшего бедных^[19].

— А вещественные доказательства у вас есть? Не фотографии и показания свидетелей, а какие-либо предметы, явно изготовленные по внеземным технологиям?

Вильгельм Зорге умер в 1911 году, оставив всем детям приличное содержание. В доме Зорге “не было материальных затруднений”^[20]. “Текущие проблемы Германии я знал лучше, чем обычные взрослые люди, – объяснял он своим тюремщикам. – В школе меня даже прозвали премьер-министром”. О высоком самомнении Зорге можно судить хотя бы по тому, что даже в зрелом возрасте он, по-видимому, не замечал в своем школьном прозвище никакой иронии. Его школьные преподаватели считали его одаренным учеником, но лентяем и позером^[21]. Он вступил в ряды романтического патриотического молодежного движения Wandervogel (“Перелетная птица”), устраивавшего походы и поездки для юных идеалистов Германской империи; правда, впоследствии Зорге называл эту организацию “спортивным объединением рабочих”. В августе 1914 года, когда члены Wandervogel были в походе в Швеции, стало известно о вступлении Германии в войну.

Вняв призыву своей страны, мальчики с первым же пароходом поспешили домой, и августа, не спросив разрешения матери, не сообщив в школу и не сдавая выпускных экзаменов, Зорге явился в призывной пункт в Берлине и записался рядовым в армию. “Если говорить о причине, побудившей меня решиться на такое бегство, то это горячее стремление приобрести новый опыт и освободиться от школьных занятий, от того, что я считал совершенно бесцельным и бессмысленным в жизни 18-летнего юноши”, – писал он, добавляя, наверное, уже более откровенно, что его заразило “всеобщее возбуждение, вызванное войной”^[22]. Должно быть, определенным стимулом послужил для Зорге и непреклонный патриотизм покойного отца.

— Может быть, вам и маленького розовенького инопланетянина из-под стола вынуть? — съязвил докладчик, и зал взорвался хохотом.

Зорге был направлен в учебный батальон третьего гвардейского полка^[23] и прошел, по его словам, “неполную шестинедельную подготовку на учебном плацу под Берлином”. К концу сентября его вместе с другими новобранцами отправили в Бельгию на реку Изер, где они столкнулись с британскими и бельгийскими регулярными войсками, прочно занимавшими подготовленные позиции. В порыве наивного энтузиазма учебный батальон Зорге впервые пошел в атаку 11 ноября в Диксмюде и был разгромлен. В первый же день боевых действий все романтические иллюзии, которые питал Зорге насчет войны, были уничтожены вместе с большинством его товарищей. “Можно сказать, что это был период перехода «из школьной аудитории на поле сражений», «со школьной скамьи на бойню»”^[24], – с явной горечью вспоминал впоследствии Зорге.

— Вообще-то, они зеленые, — пробормотал Мол-дер, но его никто не услышал.

Выжившие представители того разозленного и разочарованного поколения 1914 года называли кровопролитие на Западном фронте Kindermord — избиением младенцев. Этот опыт “впервые возбудил в сердцах – моем и моих товарищей-фронтовиков – первую и потому особо глубокую психологическую неуверенность. Наше горячее желание драться и искать приключений было быстро удовлетворено. Потом наступило несколько месяцев молчаливых раздумий и опустошения”^[25].

Как и у многих представителей его класса и поколения, военный опыт Зорге оказался глубоко поучительным и шокирующим. У Зорге, умного молодого бунтаря, теперь были причины восстать против бессмысленности войны: “Я предавался всевозможным размышлениям, вытягивая из головы все свои исторические познания. Я думал: как бессмысленны эти бесконечно повторяющиеся войны. Я старался осознать мотивы, которые лежали в основе новой агрессивной войны. Кто стремится захватить подобную добычу, невзирая на любые человеческие жертвы?”^[26]

Он сел на место — больше вопросов у него не было. Кроме одного — зачем, собственно, его, Фокса Малдера, сюда занесло? Ясно же, как день, что приехал он сюда совершенно зря, что ничего нового здесь для себя не узнает, а уж о том, чтобы единомышленников найти, — и речи быть не может. Все эти голосистые и напористые личности, слетевшиеся со всего света на конференцию уфологов, озабочены вовсе не разоблачением тайной деятельности чужаков на планете Земля. Им бы только покрутиться на фоне огромных и аляповатых плакатов с изображениями летающей посуды, пообщаться с себе подобными да выпить.

Впервые за свою юную жизнь студент реального училища и сын банкира Зорге оказался бок о бок с настоящим пролетариатом. Он был поражен, что его “простые друзья-солдаты”, казалось, совершенно не заинтересованы в выяснении глубинных причин войны, где они стали пушечным мясом. “Никто даже и не знал, для чего все эти наши усилия. Никто не знал истинных целей войны, и тем более никто не разбирался в вытекающем отсюда ее глубинном смысле. Большинство солдат были людьми среднего возраста, рабочими и ремесленниками. Почти все из них были членами профсоюзов, а большое число – сторонниками социал-демократии”. Он столкнулся лишь с одним “действительно левым” – “пожилым каменщиком из Гамбурга”, который “тщательно скрывал свои политические взгляды, не раскрываясь ни перед кем”^[27]. Они близко сошлись. Возможно, Зорге увидел в нем отцовскую фигуру. Пожилой каменщик рассказал юному протеже о своей жизни в Гамбурге, о пережитом преследовании и безработице. Выросший в атмосфере беспрекословного патриотизма Зорге впервые в своей жизни столкнулся с пацифистом. Их дружба резко оборвалась после гибели старого социалиста в бою в начале 1915 года.

Особенно — выпить. Молдер никогда не видел, чтобы так много пили. Да и такой разношерстной публики, собранной в одном месте, он еще никогда не лицезрел. Каких только экземпляров здесь не попадалось! Словом он, в своем строгом костюме и с дорогим галстуком, выглядел здесь белой вороной. Вчера даже горничная пожаловалась ему на этот безумный съезд, она никак не могла поверить, что он тоже приехал на это «сборище полоумных». О том, что неопознанные летающие объекты здесь по-настоящему мало кому интересны, можно судить хотя бы по тому, что малый зал для официальных собраний был заполнен едва на одну пятую. А ведь на съезде присутствует не менее трех сотен искателей странностей со всех точек земного шара.

Несколько месяцев спустя Зорге тоже пал жертвой вражеского снаряда. В июне 1915 года его отряд перебросили в Галицию, на границу России и Австро-Венгерской империи. Впервые он участвовал в боях, где родина отца схватилась с родиной матери. В июле Зорге был ранен в правую ногу осколком русского снаряда. Лечиться его отправили в берлинский военный госпиталь, располагавшийся в районе Ланквиц. На снимке того периода Зорге стоит под руку с молодым человеком в очках, своим соратником и другом Эрихом Корренсом (впоследствии он станет известным химиком и политиком в Восточной Германии). Держа в правой руке сигару, Зорге повернулся к своему улыбающемуся товарищу. Несмотря на ленту Железного креста на кителе Корренса, они с Зорге похожи на юных школьников, которыми и были совсем недавно^[28].

Зорге использовал период реабилитации в госпитале, чтобы наконец получить аттестат реального училища. С отличием сдав экзамены, он поступил на медицинский факультет Берлинского университета и стал посещать лекции. Однако та Германия, куда он вернулся, слишком уж отличалась от той, откуда он уходил на фронт: “…Если были деньги, на черном рынке можно было купить все что угодно. Бедняки возмущались. Того воодушевления и духа самопожертвования, которые были в начале войны, больше не существовало. Начались обычные для военного времени спекуляции и подпольные сделки, а угар милитаризма постепенно стал улетучиваться. Напротив, полностью раскрылись чисто империалистические цели – прекращение войны в Европе путем достижения корыстных целей войны и установления германского господства”^[29].

Словом, в эту минуту Молдер четко осознал, что ему на этой конференции делать нечего. Тем более, что в это время томная барышня в консервообраз-ных очках, жутко коверкая английские слова, с непередаваемым апломбом поинтересовалась у докладчика возможно ли соитие между человеческой особью (она так и сказала «человеческой особью») и инопланетянином, и если да, то какова вероятность зачатия?

Зорге “было не очень-то весело после возвращения в Германию”, он не знал, что делать^[30]. Испытывая отвращение к разлагающейся гражданской жизни, он решил вернуться в единственный взрослый мир, который знал, – к товарищам по оружию. Он вызвался вернуться на фронт еще до окончательного выздоровления. В результате наступательных операций Германии в Восточной Пруссии в районе Горлице-Тар-нов и Мазурских озер в 1915 году русская армия оказалась отброшена за сотни километров от довоенной границы. Однако, вернувшись в свой полк, Зорге выяснил, что большинство его старых друзей заплатили за этот прорыв своей жизнью. Те, кто уцелел, были истощены войной. “Как только появлялись свободные минуты, все мечтали о мире. Однако, несмотря на то что мы проникли далеко в глубь России, конца войны не было видно, и люди стали беспокоиться, что война будет продолжаться бесконечно”^[31].

Что ответил докладчик, Молдер слушать уже не стал.

После второго ранения в начале 1916 года Зорге увидел, что Берлин все глубже погружается в пучину “реакции и империализма”. Он “был убежден, что Германия не может предложить миру… новых идей”. Однако проснувшееся революционное сознание не помешало 21-летнему Зорге тем не менее вновь добровольно вернуться в свой полк на Восточном фронте. “Я считал, что лучше сражаться в других странах, чем еще глубже погружаться в болото в своей стране^[32].

Этой ночью он категорически не выспался, поскольку угораздило его поселиться вместе с «Одинокими стрелками», которые, естественно, сняли трехместный номер. В первый же вечер Лэнгли приволок туда огромное количество единомышленников — знакомых, малознакомых и тех, с кем познакомился только что. Звенели разномастные рюмки и стаканы, откуда-то извлекались и выставлялись на стол бутылки с экзотическими этикетками, по которым можно было определить места основного проживания тех или иных уфологов. Один из гостей, говоривший по-английски с непередаваемым акцентом, перемежая свой скудный лексикон выражениями на неизвестном языке, водрузил на стол огромную (литра этак на три) бутыль с какой-то мутноватой жидкостью и с неимоверной гордостью развернул тряпочку, в которой оказался немалый шмат свиного сала. От этого натюрморта у Молдера к горлу подкатила какая-то нехорошая волна. Застенчивый Байере после долгих уговоров принял на грудь стопку-другую, как человек малопьющий, моментально захмелел и ударился в загул почище прочих уфологов.

Сражаясь на территории Российской империи, Зорге впервые столкнулся с настоящими коммунистами, двумя солдатами, связанными с радикальными политическими группировками в Германии и часто рассказывавшими о руководителях германских леворадикалов – Розе Люксембург и Карле Либкнехте. Социализм, рассказали они Зорге, предлагал способ “устранить причины бессмысленных саморазрушительных и бесконечных войн. Более важным мы считали глобальное решение проблемы, решение в международном масштабе на длительный срок”^[33].

Спустя три недели после своего возвращения на фронт у города Барановичи к юго-западу от Минска в марте 1916 года Зорге был ранен в третий раз. На этот раз его ранение едва не стало смертельным. Осколки попали в обе ноги, три пальца пришлось частично ампутировать. В результате этих ранений Зорге до конца жизни заметно хромал. После мучительной дороги по оккупированной России он оказался в университетской больнице Кенигсберга, исторической столицы Восточной Пруссии, откуда совсем недавно были выбиты русские войска. Зорге было присвоено звание ефрейтора, он получил Железный крест второго класса и был освобожден от службы в армии по состоянию здоровья. Тогда же он узнал, что в боях погибли два его брата^[34].

Русский снаряд, раздробивший ноги Зорге и положивший конец его военной карьере, лишил его и последних иллюзий. “Меня охватило сильнейшее смятение”, – писал он. В нем росло стойкое отвращение к “утверждениям об идеях и духе, которыми якобы руководствуются ведущие войну народы”, и “понимание… что радикальные политические перемены – единственный способ выбраться из этой трясины”^[35].

В результате, веселье затянулось до утра. Летала посуда. Правда, не столько тарелки и блюдца, сколько бутылки и стаканы — их сбивал со стола разошедшийся не на шутку Лэнгли, размахивая руками, в процессе живописания своих хакерских подвигов. Впрочем, очки с собеседников он тоже сшибал — как оказалось, его длиннющие конечности, лишившись под воздействием спиртного всякого контроля, обладают огромной разрушительной силой. Байере спьяну начал говорить все, что думает, и ему чуть не набили физиономию. Потом все помирились и принялись хором орать немелодичные песни. Байере плакался об очередной несчастной любви в обширную жилетку того самого гостя, что выложил им на стол некошерный продукт. Гость добродушно кивал, не забывая подливать себе и собеседнику. Молдер на своей постели (слава богу, что на нее хоть никто не сел!) никак не мог заснуть и, в результате, дал себе слово утром пойти и снять отдельный номер. Самое смешное, что, проснувшись после короткого сна, ни одного из стрелков в номере он не обнаружил. На их кроватях спали совершенно незнакомые люди, причем на постели Байерса — аж двое. И еще один звучно храпел под столом…

Как и многие его современники, Зорге внезапно словно родился заново. Он замкнулся в своем внутреннем мире, далеком от его семьи и их статуса, усомнившись в самих основах общества, в котором воспитывался^[36]. Аналогичные терзания переживал и другой немецкий ефрейтор, лечившийся от ранений в военном госпитале Белиц-Хайльштеттен недалеко от Берлина, – Адольф Гитлер. Гнев и отвращение, подтолкнувшие поколение молодых ветеранов войны к радикальной политике правого и левого толка, проистекали из одного источника.

Будучи прикован к больничной койке с ногой на вытяжке, Зорге взялся за чтение, стремясь докопаться до истины. “Очень образованная и умная медсестра” в кенигсбергском госпитале принесла ему книги, заложившие основы его увлечения социализмом, – “Капитал” Карла Маркса, “Анти-Дюринг” Фридриха Энгельса, трактат Рудольфа Гильфердинга 1910 года “Финансовый капитал”. Отец этой медсестры, врач, стал первым, кто подробно рассказал Зорге “о революционном движении в Германии, различных партиях и течениях, международном революционном движении. Тут впервые также я услышал о Ленине и его деятельности в Швейцарии… У меня уже появилось желание стать апостолом революционного рабочего движения”^[37]. Зорге запоем читал Канта и Шопенгауэра, древнегреческих философов и Гегеля, “открывшего путь к марксизму”. Невзирая на серьезные ранения и мучительную боль при лечении, он “был счастлив как никогда в последние годы”^[38].

Сейчас же, после столь бессодержательного доклада, самым логичным поступком Молдеру представлялась покупка билета до Вашингтона. Он уже совсем было решил сегодня же отправиться домой, не дожидаясь окончания съезда. Мешало лишь то, что интуиция оказалась категорически против. Почему-то с самого начала, с давешнего звонка Байерса, ему казалось, что все это происходит неспроста, имеет под собой какой-то скрытый смысл. Недаром же все складывалось так удачно — и дело с «призраком» в реанимационной палате разрешилось мгновенно, и Скиннер удивительно легко отпустил Мол-дера в спонтанный отпуск…

Несколько недель Зорге заново учился ходить и в конце лета 1916 года смог вернуться к матери в Берлин. В октябре он поступил на экономический факультет Берлинского университета. Пока он учился, военная политика и экономика Германии дали трещину. “Хваленая экономическая машина Германии лежала в руинах. Я чувствовал это на личном опыте, ощущая вместе с многочисленными пролетариями голод и растущий дефицит продуктов питания. Капитализм распался на свои составные элементы – анархизм и спекулянтов. Я видел крах Германской империи, которая, как считали, имеет прочный и незыблемый политический фундамент. Господствующий класс Германии, столкнувшись с таким положением, безнадежно растерялся и раскололся как морально, так и политически. В культурном и идеологическом плане нация ударилась в пустую болтовню о прошлом, в антисемитизм или романо-католицизм”^[39].

Додумать мысль до конца ему не дали.

Сообщения о большевистском перевороте в России в ноябре 1917 года только укрепили социалистические убеждения Зорге. “Я решил не только поддерживать движение теоретически и идеологически, но и самому стать на практике его частью”^[40]. В конце жизни, оказавшись в японской тюрьме по обвинению в шпионаже в интересах коммунистов, Зорге настаивал, что “принятое… 25 лет назад решение было верным… единственная свежая и эффективная идеология поддерживалась и отстаивалась революционным рабочим движением. Эта труднейшая, решительная и благородная идеология стремилась устранить экономические и политические причины нынешней и будущих войн средствами внутренней революции”^[41].

— Ты! — раздалось за спиной экзальтированное контральто. — Ты — властитель дум моих! О, как часто являлся ты мне, когда я была в плену на корабле гнусных пришельцев!

Британский журналист Мюррей Сейл отметил поразительное сходство между Зорге и другим знаменитым советским шпионом, Кимом Филби, у которого он брал интервью в Москве в 1967 году. Филби и Зорге были “психическими близнецами, – писал Сейл, – двумя классическими образцами редкого вида Homo under cover us[1], из числа тех, кто считает, что в скучной, незасекреченной жизни большинства из нас нет никакого смысла. Параллели между двумя этими людьми поразительны. Оба родились в семьях путешественников, вдали от условного дома… Оба получили достойное образование, превратившее их, по крайней мере внешне, в показательных представителей высшего класса… Оба, будучи впечатлительными студентами, стали коммунистами, причем оба – в тот период, когда коммунизм был крайне моден среди юных интеллектуалов. И в обоих случаях ключевым фактором стала война”^[42].

Зорге был официально комиссован из армии в январе 1918 года и незамедлительно отправился в Киль, штаб-квартиру Германского военного флота и известную колыбель социализма. Сознательно или по стечению обстоятельств, он оказался в самом эпицентре закипавшей в Германии революции.

Молдер машинально оглянулся, чтобы посмотреть к кому обращаются. Это было ошибкой, и ошибка грозила стать фатальной. Оказалось, в коридоре никого не было, кроме него и особы, необъятной по всем параметрам. Обладательница зычного контральто носила пронзительно-розовое платье, пошитое, должно быть, из шатра цирка-шапито, а также утыканную цветочками розовую же шляпку, по которой не промахнулся бы при приземлении даже начинающий парашютист.

Глава 2

Среди революционеров

Незнакомка надвигалась стремительно и необратимо, как цунами на прибрежный японский городок. Молдер замешкался, и розовое цунами тут же зажало его в углу, намертво перекрыв пути к отступлению.

Предать может тот, кто был своим. А я всегда был чужим^[1]. Ким Филби
Карл Маркс всегда считал, что очагом социалистической революции станет Западная Европа, а не отсталая Россия^[2]. Россия была страной, “в интеллектуальном отношении окруженной более или менее эффективной китайской стеной, которая возведена деспотизмом”, как писал его друг и единомышленник Фридрих Энгельс^[3]. Однако именно Россия, а не Германия в октябре 1917 года указала миру путь к революции.

— Тебе нужны доказательства существования инопланетной жизни? — жертва инопланетян страстно дохнула на него свежим дыханием «ментоса». — Я — живое доказательство! Я была похищена инопланетянами, но они были покорены моей красотой, их каменные сердца дрогнули при виде моих страданий, и они вернули меня на Землю. Где муки мои стали еще сильнее, потому что я искала тебя, искала и не могла найти. Я бредила о тебе с того самого момента, как ты явился мне на инопланетном корабле. Ты — совсем как во сне… — она взяла его за руку, и Молдеру показалось, что на запястье защелкнулся стальной браслет наручника. — Идем, идем со мной, я расскажу тебе об инопланетянах все, что ты хотел знать, но боялся спросить!

Как в России, так и в Германии в авангарде революции оказались мятежные матросы. Атмосфера боевых кораблей с их суровой дисциплиной и жестким классовым разделением способствовала накоплению недовольства и эскалации революционного насилия. В июне 1905 года команда броненосца “Потемкин” восстала против своих офицеров, восемь из которых в результате мятежа были убиты. В ноябре 1917 года матросы-большевики крейсера “Аврора” дали с Невы холостой выстрел, ставший сигналом к штурму Зимнего дворца. В августе того же года неудачная попытка мятежа 350 матросов немецкого дредноута “Принц-регент Луитпольд” закончилась двумя казнями и арестами зачинщиков бунта. Однако следствием мятежа стало формирование на нескольких крупных кораблях флота Германской империи тайных советов матросов. Так были посеяны драконовы зубы будущего восстания…^[4]

Молдера позорно впал в панику. По идее, ему следовало бы решительно отодвинуть навязчивую особу, и отправиться дальше по своим делам, по как-то неловко было грубить женщине. Тем более, женщине с расстроенной психикой. Впрочем, учитывая их разницу в весовых категориях, «решительно отодвинуть» все равно бы не получилось.

Вскоре после прибытия в Киль в конце лета 1918 года Зорге примкнул к Независимой социал-демократической партии Германии, вновь образованного и гораздо более радикального ответвления официальной левой оппозиции в стране – Социал-демократической партии Германии (СДПГ). Он организовал студенческое подразделение партии с двумя или тремя другими ее членами, став “руководителем учебного кружка в районе, где проживал”, работал агитатором и “старался вовлечь в партию новых членов”^[5]. Из более поздних источников нам известно, что Зорге был харизматичным и убедительным оратором; очевидно, он отточил свои навыки, выступая перед революционно настроенными матросами в Киле: “Даже сейчас я помню одну из этих лекций. Одним ранним утром я был вызван и приведен в незнакомое до того место… Осмотревшись, я понял, что это была подземная матросская казарма, где меня попросили тайно прочитать лекцию при плотно закрытых дверях”^[6].

Эти подпольные лекции по теории марксизма вылились в настоящую революцию осенью 1918 года. 24 октября, когда сухопутные силы Германии разваливались – примыкали к мятежу и отступали, адмирал Франц фон Гиппер отдал приказ германскому имперскому флоту выйти в море на решающее сражение с Британским королевским флотом в Ла-Манше. В фарватере Шиллиг возле Вильгельмсхафена, где флот выстроился перед сражением, матросы трех кораблей Третьей военной эскадры отказались сниматься с якоря, а экипажи линкоров “Тюринген” и “Гельголанд” объявили открытое восстание. Сначала его удалось подавить, когда командующий эскадрой приказал другим кораблям навести орудия на мятежников. Но к 1 ноября в Киле в здании профсоюза под знаменами Независимой социал-демократической партии собрались несколько сотен матросов. Зорге был одним из молодых добровольцев, вызвавшихся раздавать революционные листовки. Спустя два дня, несмотря на попытки кильской полиции арестовать зачинщиков, к движению примкнули уже тысячи человек. Все они собрались на Учебном плацу в Киле под лозунгом Frieden und Brot! (“Мира и хлеба!”). Солдатский патруль, получивший приказ разогнать демонстрантов, открыл огонь, убив семерых и серьезно ранив 21 человека. Командира лояльных солдат разъяренные матросы едва не избили до смерти^[7]. Подкрепление, прибывшее, чтобы усмирить набирающий силу мятеж, отказалось выполнять приказы. К вечеру 4 ноября Киль оказался в руках 40 тысяч мятежных матросов, солдат и рабочих. Они издали манифест, состоявший из четырнадцати пунктов, требуя освобождения заключенных, свободы слова, отмены цензуры и учреждения рабочих советов^[8].

Помощь пришла неожиданно — в лице светловолосого мужчины, примерно равных с Молдером лет, вышедшего из зала заседаний. Мгновенно оценив ситуацию, а, главное, затравленный взгляд зажатого в углу «властителя дум», он решительно подошел к сладкой парочке и, игнорируя розовое недоразумение, обратился к Молдеру:

Восстание стремительно распространялось по мере появления делегаций матросов из Киля во всех крупнейших городах рейха. К 7 ноября, первой годовщине большевистского переворота в России, революционеры захватили все крупные прибрежные города Германии, а также Ганновер, Брауншвейг и Франкфурт-на-Майне. В Мюнхене Совет рабочих и солдат вынудил отречься от власти последнего короля Баварии Людвига III. Бавария была объявлена Rdterepublik — Советской республикой, все наследные правители земель, входивших в состав Германской империи, отреклись. Последним символом старого порядка оставался лишь кайзер Вильгельм II.

Германская империя рушилась, но какая революция ее ждала – буржуазная или радикальная большевистская? Лидер умеренной Социал-демократической партии Фридрих Эберт потребовал для себя пост канцлера и настаивал на отречении кайзера. Если кайзер останется, предупреждал Эберт, “социальной революции не избежать. Но я противник социальной революции. Я ненавижу ее как грех”^[9].

Днем 9 ноября кайзер отрекся от престола. Но лидерам “Союза Спартака” – радикального социалистического движения, преобразованного в независимую политическую организацию его руководителем Карлом Либкнехтом, недавно освободившимся из тюрьмы, – этого было мало. С балкона Берлинского городского дворца Либкнехт провозгласил создание Германской социалистической республики. При этом едва сформированное временное правительство Германии, возглавляемое центристами из числа социалистов СДПГ, устояло, несмотря на подписание и ноября 1918 года унизительного Акта о капитуляции в войне. Его глава, Фридрих Эберт, пообещав провести выборы, получил поддержку основного состава регулярной армии. Так социалистическая революция Либкнехта была приостановлена на какое-то время.

— Мистер Фрохайк, вас срочно просят пройти к председателю оргкомитета по очень важному делу. — Будто только что заметив даму, он профессионально улыбнулся ей: — Это не займет много времени, дело буквально нескольких минут. Он вскоре вернется к вам, и вы продолжите беседу.

Как раз в эти беспокойне дни в Киле Зорге познакомился с профессором политологии местного Технологического института Куртом Герлахом. В уютном доме профессора, коммуниста и при этом весьма обеспеченного человека, собирались студенты, придерживавшиеся радикальных взглядов. “Художники рассказывали о новом искусстве, поэты порывали со всеми традициями, – вспоминала жена Герлаха Кристиана. – Среди гостей молча сидел один юный ученик моего мужа: это был Рихард Зорге… Вскоре стало очевидно, что муж выделяет его среди прочих. Они подружились. Мы называли Зорге прозвищем – Ика”. Кристиана сразу же обратила внимание на красивого задумчивого молодого человека. “В его ясных проницательных глазах таились бесконечная отрешенность и одиночество, это ощущали все окружающие”^[10].

Новоявленная поклонница Молдера не стала скрывать своего сожаления, но все же посторонилась (видно, на нее произвели впечатление слова «председатель оргкомитета»), открыв своей жертве путь к свободе.

После двух месяцев отчаянной борьбы за власть между СДПГ и “спартакистами” Либкнехт и его единомышленница-революционерка Роза Люксембург перешли в наступление. И снова центральную роль сыграли матросы из Киля, многие из которых наверняка слушали речи Зорге. В первые дни революции в начале ноября временное правительство Эберта ради собственной безопасности распорядилось, чтобы из Киля в Берлин прибыла вновь созданная Народная морская дивизия – Volksmarinedivision. К Рождеству стало очевидно, что это была серьезная ошибка. Радикально настроенные матросы из Киля явно сочувствовали “спартакистам”. После того как Эберт перестал выплачивать им жалованье, они заняли бывшую имперскую канцелярию, перерезали телефонный кабель и посадили Совет народных уполномоченных под домашний арест.

Жертва не стала мешкать, торопливо прошмыгнула мимо розовой воздыхательницы и последовала за своим спасителем. Когда они скрылись за поворотом коридора от глаз страстной дамы, Молдер спросил:

— Вы не в курсе, зачем я потребовался председателю оргкомитета?

Воспользовавшись моментом, “спартакисты” официально отреклись от каких бы то ни было связей с СДПГ и умеренными сторонниками Эберта. В программном заявлении, опубликованном Розой Люксембург, говорилось, что ее партия “никогда не возьмет на себя правительственной власти иначе как в результате ясно выраженной, недвусмысленной воли огромного большинства пролетарской массы всей Германии”.

У него внезапно зародилось подозрение, что кто-то из приятелей-хакеров мог снова влипнуть в какую-нибудь трагикомическую историю. И опять весь юмор ситуации удастся оценить только по ее благополучном разрешении, а сперва придется вытаскивать этих недотеп из неприятностей, которые они мужественно отыскали на свои филейные части.

Революция стремительно вышла из-под контроля зачинщиков. Несмотря на возражения Люксембург, большинство новых членов партии отказались от участия в ближайших выборах, выступив – как и большевики до них – за захват власти путем “уличного давления”^[11]. Люксембург и Либкнехт предупреждали, что рабочие не готовы противостоять армии Германского государства. Несмотря на это, горячие головы “Спартака” собрались в штабе берлинской полиции, чтобы избрать временный революционный комитет, призвавший к всеобщей забастовке и массовому восстанию. На призыв откликнулись полмиллиона демонстрантов: они вышли на улицы Берлина с плакатами, призывавшими лояльных правительству солдат не стрелять в своих сограждан.

— А вы и не требовались, — улыбнулся спаситель. — Просто я знаю подобных дамочек. Однако, если я вмешался не вовремя…

Это стало роковой ошибкой. Над Народной военно-морской дивизией нависла угроза роспуска, что послужило причиной кризиса, разразившегося в рождественские дни 1918 года. Дивизия отказалась встать на сторону демонстрантов. Против протестующих выступила регулярная армия (один отряд использовал даже захваченный британский танк “Марк IV”), а также Freikorps – возрожденные военизированные формирования, члены которых явно тяготели к правым. Эти добровольческие отряды были набраны реакционно настроенными офицерами, страстно выступавшими против капитуляции Германии в войне и против большевизма. Впоследствии они станут самыми непримиримыми врагами Веймарского правительства и ядром нацистской партии Гитлера^[12]. Несмотря на идеологические расхождения, временное правительство, отстаивая свое существование, быстро заключило с фрайкорами соглашение. Заместитель председателя СДПГ Густав Носке, до недавнего времени называвший себя “народным уполномоченным по делам армии и флота”, взял на себя командование добровольцами-реакционерами. “Кто-то должен быть кровавой собакой, я не боюсь ответственности”, – говорил он^[13].

— Вовремя-вовремя, — поспешно успокоил его Молдер. И насторожился: — А откуда вы знаете мое имя?

В Киле Зорге с друзьями вооружились – вероятно, пистолетами, так как их было легко спрятать, – и поспешили в Берлин, чтобы вступить в бой. Но они опоздали. При поддержке артиллерии фрайкоры освободили несколько зданий, занятых революционерами; в результате столкновения 156 восставших были убиты. “Партия нуждалась в помощи, но, когда я приехал в Берлин, было слишком поздно что-либо делать, – расскажет в дальнейшем Зорге японским следователям. – Нас остановили на вокзале, обыскали на предмет наличия оружия, но, к счастью, моего не нашли. Любого человека, имевшего при себе оружие и отказывавшегося сдать его, расстреливали. Меня и моих товарищей на несколько дней задержали на вокзале, а потом отправили обратно в Киль. Это никак нельзя было назвать триумфальным возвращением”^[14].

— Ну, вы же сами представились, когда задавали вопрос. Вы настолько нестандартно выглядите на фоне этой пестрой толпы, что запомнить вас совсем нетрудно.

Пока Зорге с товарищами находился под арестом на Центральном вокзале Берлина, предводители “Союза Спартака” залегли на дно. 15 января скрывавшихся Розу Люксембург и Карла Либкнехта обнаружили в одной из квартир берлинского района Вильмерсдорф. Их немедленно арестовали и передали самому крупному корпусу добровольцев – Гвардейской дивизии конных стрелков. В ту же ночь обоих заключенных жестоко избили прикладами винтовок, а потом застрелили. Тело Люксембург бросили в канал Ландвер, а труп Либкнехта подбросили в городской морг^[15].

Сам незнакомец был одет в неброские джинсы и свитер без ворота, две верхние пуговицы свежей рубашки демократично расстегнуты. Роста он был среднего, телосложения — крепкого, но не атлетического. По-английски говорил чисто, разве что легкий, не режущий слуха акцент и чересчур правильное построение фраз заставляли заподозрить, что это не родной для него язык. Словом, человек этот при желании мог бы легко затеряться в любой толпе, и это наводило на некоторые размышления о его роде занятий.

На тот момент революция в Германии завершилась. Оставаясь в Киле, Зорге слишком рисковал, и он перебрался в Гамбург, чтобы получить докторскую степень по политологии. Там он организовал студенческую социалистическую группу и официально вступил в Коммунистическую партию Германии. Здесь сразу отметили агитаторские навыки молодого Зорге, назначив его руководителем учебной секции партийных руководителей региональной организации Гамбурга^[16]. Тогда же он начал писать для местной газеты Коммунистической партии, журналистика стала его профессией – как для прикрытия, так и фактически на следующие 23 года.

Достоверно неизвестно, по чьему приглашению – Курта Герлаха или его жены Кристианы – Зорге в начале лета 1919 года оказался в Ахене, промышленном городе в Рурской области. Герлах, как и Зорге, переехал, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания полиции в Киле. Теперь он преподавал в Университете Ахена и предложил Зорге последовать своему примеру. Тем не менее его появление на пороге нового дома четы Герлах оказалось совершенно неожиданным.

— А куда мы идем? — спросил Молдер.

“Однажды вечером в дверь позвонили, и я пошла посмотреть, кто там, – вспоминала Кристиана. – На пороге стоял Ика. Меня словно пронзило ударом молнии. В одно мгновение во мне пробудилось что-то, что до сих пор дремало, что-то опасное, темное, неотвратимое. Ика никогда не настаивал. Ему не нужно было располагать к себе людей, они сами тянулись к нему – как мужчины, так и женщины. Он умел подчинять их своей воле более изощренными способами”^[17]. “Ика… был высоким, широкоплечим, с густой шевелюрой, с волевым выражением немного желтоватого, но очень привлекательного лица, – писала другая его современница. – Под высоким выпуклым лбом его прямой нос резко выступал вперед между глубоко посаженных глаз”^[18]. Даже 91-летняя Бабетта Гросс, вдова Вилли Мюнценберга (одного из выдающихся деятелей коммунистического подполья межвоенного периода), давая интервью в 1989 году, расплылась в улыбке, вспомнив, что была знакома с Рихардом Зорге, “когда он был молод и красив”^[19].

— Куда хотите. Впрочем, я пригласил бы вас в бар, чтобы посидеть за чашечкой кофе и поговорить о неопознанных летающих объектах. Вы не верите в их существование?

Герлах обеспечил своему давнему протеже место преподавателя в Высшей школе Ахена. Он даже смирился с назревающим романом между Зорге и его женой. Это будет одним из лейтмотивов жизненного уклада Зорге: его любили все – даже его жертвы, даже мужчины, доверием которых он воспользовался и по его вине ставшие рогоносцами^[20].

Молдер остановился и посмотрел в глаза собеседнику. Тот встретил его взгляд спокойно и доброжелательно.

Коммунизм, вне всякого сомнения, позволял Зорге воплотить тягу к наставничеству: всю жизнь он любил читать лекции и произносить речи. Сам он считал себя при этом человеком действия, лидером, учителем, организатором. Зорге не успел принять участия в восстании “Союза Спартака” в 1919 году. Но когда 13 марта 1920 года политик-консерватор Вольфганг Капп и генерал Вальтер фон Лютвиц попытались свергнуть правительство, устроив военный переворот в Берлине, Зорге уже был готов.

Правительство социал-демократов призвало ко всеобщей забастовке против Капповского путча. Но для коммунистов промышленного Рура стачка была шансом довести до конца незавершенную революцию спартакистов. В Ахене Зорге участвовал в работе комитета всеобщей забастовки, в ходе которой на улицы вышли тысячи шахтеров. Из почти 50 тысяч бывших и действующих военных всей индустриально развитой Рейнской области была сформирована Красная армия Рура, готовившаяся “получить политическую власть через диктатуру пролетариата”. Существуют косвенные свидетельства, что Зорге также состоял в военном комитете компартии Рурского региона, привлекавшем физически крепких молодых сторонников “к уличным столкновениям с контрреволюционерами. Как писала подруга Зорге, тот не смог бы… оставаться в стороне от событий, в которых участвовали все вокруг”^[21].

— Да, я не верю в НЛО, — твердо сказал Молдер. — Я знаю, что они существуют. Просто у меня нет вещественных доказательств.

В это время Коммунистическая партия Германии сформировала тайное вооруженное подразделение под названием Militarischer Apparat (M-Apparat). Его задача состояла в подготовке к неминуемой, как считали коммунисты, гражданской войне в Германии и ликвидации оппонентов и осведомителей, которые могли проникнуть в ряды партии^[22]. Насколько тесно Зорге был связан с этим коммунистическим ополчением, не ясно, однако впоследствии он будет хвастаться перед друзьями в Москве участием в продолжительных боях с реакционерами на улицах Ахена и Золингена. Уже позже, в тюремных записках, его позиция изменится: он будет представлять себя в роли интеллектуала и организатора, а вовсе не участника и зачинщика боев.

Консервативный Капповский путч вскоре уступил натиску всеобщей забастовки, которую поддержали около 12 миллионов рабочих по всей Германии. Рурская Красная армия силой захватила Дортмунд, Эссен и Хаген, разоружив правительственные войска и объявив власть рабочих комитетов. К концу марта весь Рур оказался во власти повстанцев, несмотря на то что у них не было ни единого лидера, ни общей политической программы. Восстановленное правительство СДПГ, столкнувшись с вооруженным восстанием в сердце Германии, несопоставимым по масштабам с мятежом спартакистов, прибегло к той же тактике, что и Носке в 1919 году. На подавление коммунистов были брошены силы регулярной армии и фрайкоров, расстреливавших повстанцев на месте. К 5 апреля 1920 года свыше тысячи социалистов были убиты, а оставшиеся в живых бойцы Рурской Красной армии бежали за Рейн на территорию, оккупированную после перемирия французской армией^[23].

Он не особенно рисковал — в конце концов, на съезде уфологов подобными заявлениями никого не удивишь.

Из-за постигшей революцию неудачи Зорге впал в отчаяние и растерянность. “Я почти совсем отстранился от всех в Германии, и мне от этого даже не печально в общепринятом смысле этого слова, – писал Зорге из Ахена своему родственнику и другу Эриху Корренсу. – У бродяг вроде меня, не умеющих ничего хранить, это единственно возможное состояние. У меня все настолько туманно, я лишен крова, и дорога становится моим призванием”^[24].

— Ну, — рассмеялся собеседник, — здесь-то вы их точно не найдете. Позвольте представиться: Вячеслав Заборин. По опыту знаю, что мое имя труднопроизносимо для американцев, так что зовите меня просто Слава.

Зорге был не единственным, кто лишился целей и надежд. Коммунисты Германии увязли в тех же внутренних распрях и склоках, патологическую склонность к которым они проявляли еще сорок лет назад, во времена двоюродного деда Зорге Адольфа, дружившего с Марксом. После неудавшейся революции в стране Коммунистическая партия Германии раскололась на две, а потом на три противоборствующие фракции. И хотя Зорге, занимавший тогда скромную должность сотрудника местного профсоюза, не мог в то время этого знать, борьба в немецкой компартии была явно отражением масштабного влияния Москвы.

— Вы русский? Я знаю несколько русских слов. «Заборин» — это от слова «забор»?

Владимир Ленин всегда представлял себя неоспоримым предводителем мировой революции. Спартакисты же и их последователи всегда сохраняли возмущавшую российских большевиков независимость. Теперь, когда коммунизм в Германии потерпел фиаско, а многие его лидеры были убиты или заключены под стражу, Москва решила вмешаться и взять контроль над немецкой компартией в свои руки. Придет время, и она возьмет под свой личный контроль и Рихарда Зорге.

Зорге продолжал преподавать в высшей школе Ахена, одновременно издавая местную коммунистическую газету “Глас народа”. Курт Герлах согласился на мирный развод, и Зорге с Кристианой переехали в соседний Золинген – “город клинков”. Вскоре стало известно, что полиция не спускает глаз с Зорге и ищет предлог, чтобы выслать его из города как опасного радикала. Живущая “во грехе” пара обеспечила властям необходимый повод. Во избежание неприятностей бродяге Зорге пришлось задуматься об узах, как сам он говорил, “буржуазного проклятия” брака. “Полиция, разумеется, хочет выкинуть меня из Золингена, не имея на то никаких оснований, и потому попытается прибегнуть к предлогу, будто [наше сожительство] служит оскорблением общественной морали, – писал Зорге Корренсу в письме от 19 апреля 1921 года. – С точки зрения буржуа, совместное проживание представляет собой возмутительное явление. Мы оба досадуем, но нам придется пережить эту неприятность”^[25]. Ранее в письме Корренсу Зорге клялся, что “даже в глубине души я не испытываю потребности в другом человеке, чтобы жить, и именно жить, а не просто существовать как овощ”^[26]. Тем не менее в мае 1921-го они с Кристианой официально зарегистрировали свой брак.

— Нет, скорее от слова «забористый», то есть крепкий, будоражащий…

Как раз в этот семейный период Зорге впервые вступил в марксистскую полемику, написав памфлет “Накопление капитала и Роза Люксембург” – критическое исследование теории погибшей предводительницы “Союза Спартака”. Работа была невероятно скучна. Даже сам Зорге впоследствии признавал, что его “ методы обращения с трудными вопросами были слишком грубыми и незрелыми”, и надеялся, что нацисты сожгли все имевшиеся экземпляры^[27] – хотя более вероятно, что он в этой работе неполиткорректно похвалил уважение, которое Люксембург питала к парламентской демократии, и впоследствии это бросило бы тень на его приверженность ортодоксальному коммунизму. Однако даже если Зорге вынашивал планы о карьере ученого-марксиста, они рухнули в конце 1922 года, когда его исключили из Высшей школы Ахена, поскольку он был “втянут в ожесточенные политические дискуссии”^[28]. Но, как бы то ни было, у партии были на него свои планы. Преимущественно пролетарский Рурский регион созрел для революции, но рабочим движением руководили умеренные католические профсоюзы, подлежавшие, по мнению партии, срочному обращению в коммунистическую веру. В местном отделении Коммунистической партии в Зорге верно разглядели человека действия, а не мыслителя, предложив ему стать шахтером и – буквально – подпольным агитатором.

— Вы из Москвы?

Неопытный, но физически развитый Зорге устроился на работу в угольную шахту недалеко от Ахена и, организовав там социалистическую ячейку, перешел с той же целью на другую шахту. “Работа была тяжелой и опасной, – рассказывал он потом японским следователям, особенно тяжелой из-за полученных на войне ранений, которые до сих пор напоминали о себе приступами боли. – Однако я не отступил от своего решения. Опыт работы шахтером был очень ценен для меня, ничуть не уступая опыту, полученному мною на фронте. К тому же моя новая работа отвечала интересам партии”^[29].

— Да, сейчас я работаю в Москве, но родился на Урале.

Попытка вести аналогичную работу в интересах партии в угольных провинциях Голландии провалилась. Зорге немедленно разоблачили как возмутителя спокойствия, выгнали с шахты и депортировали из страны. Владельцы шахт в Ахене также были настороже по части угрозы коммунистических волнений, и, вернувшись в Рур, Зорге не смог найти работу.

У него оставался лишь самый очевидный карьерный выбор – работать в партии, хотя он не оставлял надежд стать серьезным ученым, вероятно, в качестве запасного варианта в это неудачное для коммунистов время. От научных амбиций он не откажется до конца своих дней. Он всегда настаивал, чтобы к нему обращались “господин (или товарищ) доктор Зорге”, и продолжал публиковаться в научных изданиях. После ареста в Японии тайная полиция обнаружила на тумбочке у его кровати незавершенную научную монографию о Японии.

— Это в Сибири? — Молдер вспомнил свои не самые приятные приключения.

Зорге предложили оплачиваемое место в партийном руководстве. Он отказался, приняв предложение Курта Герлаха – очевидно не державшего зла на нового мужа бывшей жены – работать во вновь учрежденном франкфуртском Институте социальных исследований, директором которого не так давно был назначен последний^[30]. Кристиана со вкусом обустроила их новый дом, вскоре ставший оживленным салоном для сторонников левых взглядов. В числе приглашенных бывала и Гедвиг Туне, стройная привлекательная актриса австрийско-еврейского происхождения, жена Герхарда Айслера, издателя коммунистической газеты Die Rote Fahne. По-юношески увлекающаяся людьми и идеями, Гедвиг, которая впоследствии прославится под именем Геде Массинг (по фамилии своего второго мужа), безмерно восхищалась Зорге^[31].

— Нет, но неподалеку. На карте все неподалеку, а вот по рельсам — шпарить и шпарить…

“Он не вписывался в шаблон немецкого коммуниста, как и Кристиана. В коммунистических кругах они выделялись хорошим вкусом и утонченностью, – писала она о чете Зорге. – Их дом стал центром светской жизни этой группы. Помню, выглядел он весьма необычно: из прошлого Кристианы, которая до этого была замужем за богатым профессором, сюда перекочевала антикварная обстановка; у них была отличная коллекция современной живописи и редких старинных гравюр. Меня поразила царившая в доме атмосфера легкости и изящества. Мне нравилось, что бок о бок здесь сосуществовали серьезные беседы и страсть к жизни”^[32]. Массинг с энтузиазмом отмечала, что она вращалась “исключительно в высших коммунистических кругах”, описывала “довольно высокомерное отношение” этой среды к менее выдающимся людям^[33]. Тем не менее самой Геде вскоре предстояло стать легендарной советской шпионкой^[34].

Новый знакомый Молдеру нравился — серьезный человек, и в то же время веселый.

Зорге совмещал преподавание с партийной и издательской работой, чтением лекций, как и в Ахене. Однако вскоре он уже участвовал в подпольной деятельности. Поскольку полиция не спускала глаз с самых известных руководителей франкфуртского отделения партии, Зорге доверяли обеспечение “тайной связи между ЦК в Берлине и организацией во Франкфурте”. Он прятал партийные средства и пропагандистские материалы в своем кабинете в университете, а “крупные посылки скрывал в учебных аудиториях в ящиках для угля” или прятал в своем кабинете и библиотеке социологического факультета университета. К октябрю 1923 года в результате скачка инфляции стоимость рейхсмарки составила 60 миллионов к 1 доллару. В Саксонии партия воспользовалась массовыми протестами, чтобы начать новое вооруженное восстание и провозгласить пролетарскую республику. В ходе кратковременного восстания Зорге должен был поддерживать “постоянную тайную связь” с руководством повстанцев, “часто выполняя специальные задания и доставляя важные указания и распоряжения по политическим и организационным вопросам” из Франкфурта и Берлина^[35].