— Спроси об этом Николса, — посоветовала Скалли.
— Нет, — Малдер покачал головой. — Слишком рано. Но я знаю ещё одного человека, который сможет дать мне ответ…
Биомедицинская лаборатория, Массачусетский технологический институт
Кембридж, штат Массачусетс
14 апреля 1997 года, 22:22
Когда специальные агенты ФБР вошли в лабораторию, Лиза Ианелли работала. Перед ней на экране вращалась трёхмерная модель молекулы хладагента, способного заморозить живую клетку, не разрушив её структуры. Модель пока ещё была далека от совершенства, эксперименты проваливались один за другим, но Лиза не предавалась отчаянию. Ведь нигде не сказано, что путь в науке должен быть лёгок — скорее наоборот, сплошь и рядом мы видим, сколь тернисты и запутаны дороги, ведущие в истине.
Подойдя к Лизе ос спины, Малдер кашлянул, и молодая сотрудница биомедицинской лаборатории резко обернулась, едва не столкнув со стола чашку с остывшим кофе.
— Простите, что напугал вас, — тут же извинился Малдер.
— Ничего, — откликнулась Ианелли. — Я сама виновата. Когда работаю, ничего вокруг не вижу и не замечаю.
Федеральные агенты Малдер и Скалли, — представил Фокс себя и свою напарницу. — Мы хотели бы задать вам несколько вопросов по поводу вашего жениха Джейсона Николса.
— Слушаю вас, — сказала Лиза.
Сейчас она уже не показалась Малдеру столь привлекательной, как при первой встрече. Наверное потому, что сильно волновалась, а душевные переживания не красят любого человека.
Скалли выступила вперёд и достала свои диаграммы:
— Что вы можете сказать по этому поводу?
Лиза была настоящим профессионалом своего дела, и ей хватило беглого взгляда, чтобы понять, какое значение имеют ломкие линии, вычерченные самописцем на бумаге.
— Где вы это взяли? — спросила она, даже не пытаясь скрыть своего глубочайшего изумления.
— Узнаёте? — Скалли сразу же уцепилась за её последнюю реплику, почувствовав, что находится на верном пути.
Лиза явно пребывала в замешательстве, и тогда Скалли надавила посильнее:
— Имейте в виду, либо вы всё расскажете сейчас, либо вам придётся давать показания в суде — мы в любом случае доберёмся до правды.
Лиза сморгнула и наконец ответила:
— Это катализатор.
— Катализатор чего?
— Самопроизвольной эндотермической реакции. Он способствует мгновенному замораживанию…
Специальные агенты переглянулись.
— …Джейсон много лет пытается синтезировать катализатор, — продолжала Лиза. — Это одна из серьёзнейших проблем биологической криогеники. При обычном замораживании организма внутриклеточная жидкость превращается в кристаллы, которые буквально раздирают клетку изнутри. Но если процесс ускорить до нескольких микросекунд, то вместо кристаллов формируется гладкая стекловидная структура, и при оттаивании клетка оживает.
Подумав, Скалли задала новый вопрос:
— Скажите, а Джейсон ещё не опробовал это соединение?
Лиза покачала головой:
— Нет. Ведь этот катализатор существует только на бумаге и на жёстком диске компьютера. Пока наша работа сводится к изучению виртуальных моделей. Например, вот таких…
Лиза отошла в сторону, чтобы Скалли могла взглянуть на дисплей её компьютера. Дэйна всмотрелась в экран, но увиденное мало что ей сказало. На чёрном фоне вращалась вокруг вертикальной оси симметрии странная фигура, состоящая из десятка слившихся в единое целое сфероидов — синих, зелёных, коричневых.
— А Джейсон не мог синтезировать катализатор без вашего ведома? — спросили Скалли, переводя взгляд с экрана на Лизу.
— Ни в коем случае, — заявила Ианелли уверенно. — Такая технология появится лет через пять-десять. Это дело будущего.
— Как видно, — обронил Малдер, — будущее уже наступило.
— Что вы хотите этим сказать? — удивилась Лиза.
Тут инициативу снова перехватила Скалли:
— Следы этого вещества обнаружены в организме человека, который вчера вечером был найден мёртвым — окоченел.
— Должно быть, это ошибка!
— А сегодня точно так же в своём номере отеля замёрз доктор Йонечи.
Лиза была буквально ошарашена этим известием. Ведь имя японца, занимавшегося одной из серьёзнейших проблем биологической криогеники, было ей хорошо знакомо. Более того, только позавчера она получила от него письмо по электронной почте, в котором Йонечи окончательно подтверждал своё намерение принять участие в конференции по прикладной криогенике, которая не далее как завтра начнёт работу в стенах Технологического института. Правда, за всеми неприятностями с Джейсоном Лиза совершенно забыла о японце, но теперь, видно, придётся вспомнить. Ведь если эти двое говорят правду, и Йонечи действительно «замёрз» под действием катализатора эндотермической реакции, тогда получается… получается…
— В каком часу вы обнаружили тело? — спросила Ианелли у агентов.
— Два часа назад, — сообщил Малдер.
На лице Лизы появилось очень странное выражение — смесь радости и озабоченности.
— В таком случае, — медленно произнесла она, — Йонечи ещё жив…
Реанимационное отделение, Биомедицинская лаборатория, Массачусетский технологический институт
Кембридж, штат Массачусетс
15 апреля 1997 года, 9:18
— Какая температура? — спросила Лиза Ианелли.
— Девяносто шесть и восемь, — ответила процедурная сестра.
— Вынимаем, — распорядилась Лиза. — на счёт три. Раз! Два! Три!
Йонечи был аккуратно извлечён из тёплой ванны, в которой он находился последние сорок минут, и помещён на стандартную госпитальную каталку. Теперь японец не походил на ледяную статую — тело его размякло, конечности гнулись в суставах, кожа порозовела.
— Что теперь? — поинтересовался врач — реаниматолог.
— Теперь мы попробуем его оживить… — отозвалась Лиза.
Она сама встала к каталке, чтобы перевезти тело в соседнее помещение — к стойке системы реанимации.
— Ничего у неё не получится, — шепнула Скалли Малдеру.
Специальный агенты стояли в сторонке, наблюдая за работой реанимационной бригады.
— Почему ты так думаешь?
— У него была температура семь градусов, а нижний предел для выживания — семьдесят.
— Но если он всё равно мёртв, — заметил Малдер, — то ему терять уже нечего.
— О’кей, — сказал врач — реаниматолог, — давайте начинать.
В горло японца вставили интубационную трубку, через шланг подключив её к аппарату искусственной вентиляции лёгких.
— Доктор Ианелли, вы готовы?
Лиза кивнула.
— Начнём с трёхсот джоулей и ампулы адреналина внутрисердечно.
Процедурная сестра сделала укол, а врач — реаниматолог взял в руки пластины электродов и наложил их на обнажённую грудь японца.
— Приступим, — объявил он. — Разряд!
Тело Йонечи дёрнулось.
— Пульса нет, — доложила сестра, бросив взгляд на экран кардиомонитора.
— Поднимаю до трёхсот шестидесяти. Разряд!
Никакой реакции.
— Её кубик адреналина. Снова триста шестьдесят. Разряд!
На идеально прямой горизонтальной линии, пересекающей экран кардиомонитора вдруг появился излом, за ним — ещё один и ещё один. Всплески, свидетельствующие о сердечной деятельности, участились, амплитуда пульсаций увеличивалась на глазах.
— Появился ритм, — отметила процедурная сестра невозмутимо.
Будучи не в силах больше сдерживать себя, Скалли импульсно подалась к операционному столу.
— Доктор Йонечи, — позвала Лиза, наклонившись к японцу, — вы слышите меня?
Тот захрипел, всасывая кислород через интубационную трубку.
— Вы находитесь в Бостоне, в госпитале, — продолжала Лиза. — Вы двенадцать часов были без сознания.
Веки у Йонечи задёргались. Ещё через секунду он открыл глаза. И забулькал, словно пытаясь ответить Лизе.
— Пока вам лучше помолчать, — вмешалась Скалли. — У вас в горле трубка аппарата искусственного дыхания. Не сопротивляйтесь ему — пусть аппарат дышит за вас.
Однако Йонечи продолжал дёргаться и хрипеть. Он явно не чувствовал себя комфортабельно на этом столе.
— Что-то не так, — озабоченно сказала Ианелли.
— Взгляните на термометр! — крикнул Малдер.
На панели реанимационной системы, показывающей температура тела пациента, светилась надпись «100». Тут же сменившаяся на «105».
Не поверив своим глазам, Скалли тронула ладонью лоб Йонечи и тут же отдёрнула руку.
— Боже мой! — воскликнула она. — Он весь горит!
«110»… «120»… «130»…
— Такого не может быть! — заявил врач-реаниматолог, опуская руки.
Тело Йонечи забилось в конвульсиях и едва не свалилось со стола.
«140»… «150»… «160»…
— Держите его!
Процедурная сестра и Скалли попытались удержать японца, но тут его тело вспыхнуло ярким и жарким пламенем, словно лист бумаги, упавший в костёр.
Реанимационное отделение, Биомедицинская лаборатория, Массачусетский технологический институт
Кембридж, штат Массачусетс
15 апреля 1997 года, 10:03
Тибор ФИШЕР
— Надо же, — пробормотал Малдер, разглядывая обуглившееся до полной неузнаваемости тело. — А ведь он почти уже был жив.
ПУТЕШЕСТВИЕ НА КРАЙ КОМНАТЫ
Реанимационное отделение выглядело так, будто здесь взорвалась небольшая бомба. Стойка аппарата искусственного дыхания была свёрнута, экран кардиомотора разбит, под ногами хрустело стекло, на полу и стенах были видны потёки от пены.
Пожарники деловито сматывали шланги, а Скалли допрашивала доктора Ианелли:
Моим родителям
— Что произошло, Лиза? Что могло вызвать такую бурную реакцию клеток?
Лиза в расстройстве качала головой:
— Я не знаю. Наверное, соединение, с помощью которого заморозили Йонечи, нестабильно.
Здесь
— И повышение температуры тела вызвало обратную реакцию — внутренний перегрев?
В пятницу в половине пятого я была дома. Вот так я и стала богатой.
— Да. Может быть, не стоило вынимать его из ванны… Мы могли его спасти…
— По-моему, — сказал подошедший Малдер, — основной вопрос состоит в том, откуда взялось несуществующее в природе соединение?
Богатой? Богатой – для многих. Для некоторых – обеспеченной. Состоятельной, я бы сказала так. По общепринятым меркам. У меня есть своя собственная квартира, где места – для одного человека – более чем достаточно. В большинстве городов мира (где жизнь дорогая, и где дешевая) такие квартиры считаются непомерным роскошеством и излишеством. У меня есть отдельная комната под кабинет. Две спальни, хотя вторая может считаться спальней весьма условно – так ее называют агенты по недвижимости, но если поставить туда кровать, больше там не поместится ничего. Просторная лоджия, большая кухня, ванная и – вот оно, истинное расточительство – еще одна мини-ванная, где стоит унитаз и раковина. Квартира у меня двухэтажная, и широкая лестница зрительно увеличивает пространство. Лестница покрыта пушистым ковром с длинным ворсом, и мне очень нравится подниматься по ней и спускаться. Это меня успокаивает. Я живу на последнем этаже, и у меня в квартире всегда светло. Дом у нас старый, добротный, с толстыми стенами, так что соседей не слышно. Шума с улицы тоже не слышно: у меня третий этаж, а перед домом растут деревья (их посадили лет сто назад, и они еще не совсем зачахли от выхлопных газов). Да, еще у меня из квартиры есть выход на крышу, где оборудована небольшая терраса, так что за те две недели тепла и солнца, которые в этой стране сходят за лето, я успеваю немножечко погреться на солнышке и «прогулять» свои комнатные растения.
Лиза почувствовала, как на ней скрестились подозрительные (и почти обвиняющие) взгляды двоих спецагентов. Это добавило смятения в её душу. Краска залило лицо, и, опустив глаза, Ианелли сказала:
— Извините, но мне срочно нужно переговорить с Джейсоном…
Раньше я часто задумывалась, почему я так люблю растения; сперва мне казалось, что это навязчивое стремление к природе происходит из-за острой нехватки зелени моему сугубо городскому организму. Но потом я подумала, что растения – это домашние животные для тех, кто не уверен в своей способности нормально заботиться о настоящих животных. Если растение умирает, потому что ты не умеешь за ним ухаживать, ты, безусловно, чувствуешь какую-то вину, но азиатский ландыш не будет смотреть на тебя с укором, если тебе лень выводить его на прогулку, и никто не скорбит об увядшем кактусе. Да и как еще получить кислород в наше время?
Бостон, штат Массачусетс
В общем, места у меня достаточно. Тем более что я одна. А такая квартира, как у меня, есть далеко не у каждой семьи. Зато я смогла оборудовать гардеробную, так чтобы вся моя одежда «просматривалась» с одного беглого взгляда. Моя коллекция компактов тоже смотрится очень внушительно, а в маленькой спальне – вот где излишество и роскошество! – я устроила обувное хранилище. Для своих ста девятнадцати пар туфель. Да, я согласна, что это тщеславие и блажь, потому что я редко выхожу из дома, а по дому предпочитаю ходить босиком. В свою защиту скажу только, что эти туфли я «собирала» в течение десяти лет. Когда я считаю, что хорошо поработала, я покупаю себе в награду новые туфли – надо же чем-то побаловать себя, любимую. Да, такая вот у меня слабость. Но вполне безобидная.
15 апреля 1997 года, 10:42
Лиза ещё а автобусе поняла, что за ней следят. Ощущение чужого буравящего взгляда вызывало зуд между лопатками, и девушка, не выдержав, оглянулась. Худой, болезненного вида старик, расположившийся у задней двери, поспешно отвернулся, но Ианелли уловила его интерес, и ей сразу всё стало ясно.
И хотя я живу нестесненно и ни в чем себя не ограничиваю, мой дом расположен далеко не в самом престижном районе Лондона. Общественный парк у меня перед домом – крошечный островок зелени в бетонно-асфальтовой тундре – привлекает не столько птиц (похоже, что городская летучая фауна уже окончательно вымерла из-за плохой экологии; вымерла в полном составе, за исключением самых противных и гадких голубей), сколько всякий двуногий сброд. Нарушение общественной тишины и порядка, вооруженное ограбление, ограбление автомобилей, драки, попытки изнасилования, незаконный вывоз мусора, отправление физиологических нужд, как малых, так и больших, в общественном месте – вполне внушительный список малоприятных деяний, поддающихся непосредственному наблюдению из плетеного кресла у меня на балконе.
На ближайшей остановке она выскочила из автобуса, перешла проспект и лёгким быстрым шагом направилась к Бостонской публичной библиотеке. Задержавшись у лотка торговца шляпами, Лиза сделала вид, будто бы разглядывает себя в зеркале, но на самом деле — изучала улицу у себя за спиной. Простейший, знакомый оп фильмам приём, но всегда действенный. Сработал он и на этот раз. Старик шёл следом, а значит, его интерес не был случайным.
Продолжив путь к библиотеке, Лиза задумалась о том, кем может быть этот старик. Его лицо показалось ей смутно знакомым, но сразу вспомнить, где она его видела, девушка не смогла. Вряд ли он из ФБР: таких древних и дряхлых там не держат. Но тогда получается, что за ней идёт тот самый «прорицатель», о котором рассказывал Джейсон. А если ещё приплюсовать услышанное от агентов Малдера и Скалли, то это означает, за ней идёт сам убийца!
В самом начале, когда я только сюда переехала, я пыталась звонить в полицию, но потом поняла, что они не хотят ничего этого знать. Они либо не приезжали вообще, либо приезжали, но минут через сорок после звонка: за это время правонарушитель – даже самый тормознутый – успевал благополучно смыться. Решение этой проблемы вполне очевидно, но интересно другое: почему наши политики и министры, работники на государственной службе и многочисленные чиновники, которым платят – и платят очень неплохо – как раз за то, чтобы они решали все эти проблемы, их не решают ни разу.
Вот такой интересный вопрос.
Впрочем, Лиза была не из робкого десятка и полагала, что способна справиться с семидесятилетним стариком, несмотря даже на то, что тот умудрился убить полицейского офицера и доктора Йонечи. Наверняка это получилось у него только потому, что он застал их врасплох, а Лиза была готова к встрече. Кроме того, её разбирало любопытство — ведь загадочный «прорицатель» использовал вещество, которое при правильном применении способно перевернуть мир. Где он взял его? Почему мы ничего не знаем о том, что проблема, над которой вся лаборатория бьётся уже несколько лет, кем-то успешно разрешена? Это секретный эксперимент правительства? Но кто в таком случае допустил, чтобы уникальный и дорогостоящий препарат использовался в столь низменных целях?…
У меня есть и вторая квартира. В том же подъезде, этажом ниже. Она не такая роскошная, как та, где я живу, но там более чем достаточно места для одного или даже для двух человек – если я когда-нибудь соберусь ее сдавать. Я купила ее на первой волне, скажем так, привалившего мне богатства, тем более что недвижимость – неплохое вложение денег. И особенно в Лондоне, куда сейчас рвутся все: эфиопские таксисты, албанские гармонисты, шведские доткомеры (то есть служащие интернет-компаний, если вдруг кто не знает), русские алюминиевые бароны. И потом, это очень удобно: когда квартира этажом ниже тоже твоя, и там никто не живет. Можно включать громко музыку по ночам, не опасаясь кого-нибудь потревожить.
Вопросов больше, чем ответов, и Лиза понимала, что если сейчас они обратится за помощью в полицию или в ФБР, то никогда не услышит эти ответы.
«Мне нужно поговорить со стариком», — решилась Ианелли.
Но это еще не все. Как это ни противно, но у меня есть еще деньги в банке. Вклад под высокий процент. Не сказать, чтобы очень много, но хватит, чтобы семья могла прожить пару лет, ни о чем не задумываясь. И разумеется, я работаю и зарабатываю. Так что мой капитал прирастает. Конечно, есть и другие способы приумножить свое состояние. Например, вложить деньги в какое-нибудь предприятие. Но – да, я понимаю, что это звучит ужасно, и все же меня мало волнуют деньги. То есть мне нравится тратить их на себя, но я вовсе не собираюсь ломать себе голову и выдумывать, как бы их половчее вложить, с большей выгодой. В глубине души мне все равно. Кстати, меня не особенно радует, что мои деньги лежат где-то в банке, потому что они там портятся, по большому-то счету; и как все нормальные люди, я ненавижу банкиров. (Есть один старенький анекдот про банкира и киллеров, мне очень нравится. Стоят киллеры, как обычно, на лестничной клетке, поджидая очередного банкира. Час стоят, два, три. Банкира нет. И тут один не выдерживает и говорит: «Я уже начинаю переживать, может, с ним что случилось?»)
Она буквально взлетела по парадной каменной лестнице Публичной библиотеки, знаю наверняка, что старик последует за ней. Оказавшись в холле, девушка огляделась, соображая, куда направиться дальше, и свернула направо к двери с надписью: «Служебное помещение: вход только для персонала библиотеки». За дверью обнаружился длинный и пустой коридор. Лиза сочла, что это подходящее место для «засады».
На самом деле я трачу мало. Много я трачу только на путешествия. В плане одежды я подготовлена ко всему. Свадьбы, похороны, вечеринки, интервью, сцены коварного обольщения: у меня куча костюмов и платьев от известных модельеров, все висит выглаженное в шкафу, обернутое в целлофан, чтобы не запылилось. Дорогущее соблазнительное белье так и лежит нетронутым в фирменных упаковках. Вся одежда – как новая, в смысле совсем не заношенная; потому что я работаю дома, а дома «треплю» в основном пижамы и старые спортивные костюмы.
Она заняла место за дверью, и вовремя — та распахнулась, и в коридор, тяжело дыша, ввалился престарелый преследователь. Он торопился вперёд, но тут Ианелли окликнула его:
Что касается музыки, у меня ее столько, что я даже не знаю, когда мне все это слушать.
— Кто вы такой?
Да, квартира у меня большая, но не сказать, чтобы огромная, и у меня есть тысячи верных рабов, которые исполняют все мои прихоти и капризы. У меня есть литовские пианисты, корейские скрипачи, исландские теноры, голландские примадонны, американские клавесионисты, сенегальские виолончелисты, барабанщики из Бали, рабы живые и мертвые, почти со всего мира. Они играют для меня музыку. Когда мне этого хочется. Столько раз, сколько я захочу. Тише, громче – как у меня настроение.
Старик на секунду приостановился, а потом, не оборачиваясь, зашагал дальше по коридору. Лиза нагнала его.
— Я к вам обращаюсь! Кто вы такой? Зачем вы меня преследуете?
Выбрать, что я хочу послушать, – дело такое… не то чтобы сложное, но утомительное. На первом этапе все просто. Зависит от сиюминутного настроения: хочется или чего-нибудь бодрого, или, наоборот, грустного и задумчивого, или просто какого-нибудь музыкального фона, абсолютно нейтрального, «чтоб шуршало». Но потом начинаются сложности: если бодрого и веселого, но насколько? Если задумчивого и грустного, то опять же – насколько? Допустим, ты пребываешь в подавленном настроении и хочешь усугубить, так сказать, – но до какой степени? Можно поставить совсем уже мрачную музыку и окончательно впасть в уныние, а можно включить что-нибудь легкое, грустное и красивое для создания атмосферы печальной, но светлой. Или, наоборот, тебе нужно встряхнуться и развеять тоску? А если тебе хорошо и радостно, надо ли доводить эту радость до полного буйства? Да, нелегкое это дело – подобрать музыку под настроение, и далеко не всегда получается выбрать правильно, но, кстати сказать, откровенно неправильный выбор иногда может быть на удивление приятственным.
— Извините, конечно, — откликнулся старик, — но мне кажется, это вы меня преследуете.
И еще вопрос: сколько вообще можно слушать музыку? В смысле по времени. Я работаю дома, а это значит, что у меня есть возможность слушать музыку хоть с утра до ночи в отличие от среднестатистического офисного служащего, но у меня в коллекции больше пятисот дисков, собранных за пятнадцать лет: что-то я покупала сама, что-то мне покупали поклонники – маленькие знаки внимания из серии «ну давай же скорее в постельку, мои котик», – что-то дарили друзья и знакомые, на день рождения и на Рождество. Если слушать их без перерыва, скажем, по двенадцать часов в день, каждый день, получается полтора месяца, без повторов. А ведь многие музыкальные произведения, как правило, самые стоящие, надо послушать как минимум раз пять-шесть, пока ты начнешь в них въезжать. Потом, есть любимые вещи, которые хочется слушать снова и снова, и с каждым разом они тебе нравятся больше и больше, потому что всегда открываешь в них что-то новое. В последнее время я не покупаю компактов. Я решила, что это будет ненужное расточительство: в моей коллекции уже представлены все направления и стили, и под каждый нюанс настроения у меня есть по два-три-четыре компакта, – хотя, если появится что-то действительно новое и интересное, чего у меня еще нет, я, конечно же, это куплю.
— Я вас давно заметила, — наседала Лиза.
А великое произведение великого композитора – это почти бесконечное удовольствие. У меня есть двадцать пять разных записей одного и того же фортепианного концерта; хотя когда я покупала двадцать пятый компакт, я всерьез призадумалась, что у меня с головой?
— Вы меня с кем-то перепутали, — не сдавался старик.
Лиза ухватила его за рукав, и старику пришлось повернуться к ней лицом.
Любить великого композитора – это как-то неловко. Конечно, ты любишь хорошую музыку. Это вполне очевидно, и происходит, я думаю, от общей лености организма и интеллектуального занудства. Классика – это классика. Классика – это серьезно. Удовольствие не для всех. Каждому хочется выделяться, быть выше толпы: не мычать вместе со стадом, а петь соловьем. Это стремление противоречит извечной тяге к новым открытиям, вот почему наши пристрастия и вкусы всегда пребывают в некотором напряжении; и если нам что-то нравится, нам хочется разделить удовольствие с окружающими. Даже если ты слушаешь самую невразумительную и кошмарную музыку, тебе хочется, чтобы ее слушали и другие. Может быть, мы без особой охоты делимся с ближним деньгами или, скажем, едой, но поделиться своими суждениями – это святое. Потому что нам хочется, чтобы все восхищались нашим умом или тонкой душевной организацией. Потому что нам хочется, чтобы другие подумали, будто мы живем более насыщенной и богатой духовной жизнью. Но для этого необходимы некие точки соприкосновения умов. Килиманджаро духа, где побывали мы все и теперь можем сказать о других вещах; это ниже, а это выше, а это одной высоты с Килиманджаро.
— Джейсон тоже видел вас, да? — спросила Ианелли. — Это ведь вы убили патрульного полицейского и доктора Йонечи?
Кроме музыки, у меня есть еще неплохая коллекция фильмов на видео и спутниковая тарелка, то есть больше сотни каналов на телевизоре. И хотя телекомпании очень строго следят, чтобы в эфир, не дай бог, не попало ничего мало-мальски пристойного или интеллектуального, у них все же случаются периодические упущения. И хотя я не считаю себя такой уж богатой, я могу с полной ответственностью заявить: в плане домашних развлечений у меня ничуть не меньше возможностей, чем у какого-нибудь диктатора, или монарха, или миллиардера. Даже у самых богатых людей, чье состояние в принципе неисчерпаемо, – у них все равно только одна голова, один рот, два уха, два глаза и один домашний кинотеатр (то есть их может быть при желании хоть за сотню, но ты же не будешь смотреть сотню фильмов одновременно). В наше время с развлечениями все просто. Сто лет назад ничего этого не было и в помине – то есть, конечно, люди как-то себя развлекали, но у них были не те возможности. Пятьдесят лет назад только магнаты и очень богатые люди могли позволять себе развлекаться «по последнему слову науки и техники», а сегодня все это доступно любому, причем доступно настолько, что многие просто не знают, что со всем этим делать.
Она тут же пожалела о том, что вызвало старика на откровенность. Его морщинистое лицо исказилось. Рот растянулся в зверином оскале. Старик перехватил руку Лизы, и притянул девушку к себе.
— Я и тебя могу убить, — сообщил он безжалостно. — И убью. Ведь я пришёл сюда именно за этим.
Богатство определяется не количеством автомобилей и яхт, а степенью личной свободы – когда у тебя есть достаточно средств, чтобы жить так, как хочешь, и ни в чем себе не отказывать. Причем, как правило, человек все-таки понимает, что больше, чем нужно, ему не нужно. Потому что всего не укупишь, да и зачем? Но я знаю, что я в состоянии купить себе новую мебель и все, что мне нравится из одежды. Если мне вдруг захочется, я могу взять билет и поехать в любую страну, и снять там на месяц роскошный номер в самом шикарном отеле, с гигантским мини-баром и ванной размером со средний амбар. Это не значит, что я сорвусь и куда-то поеду вот прямо сейчас. Просто я знаю, что могу себе это позволить.
Лиза попыталась вырваться, но старик оказался крепче, чем она думала. Он поднял свободную руку, и Ианелли увидела, что убийца сжимает в кулаке стальной цилиндр с карандаш величиной, заканчивающийся большой и острой иглой.
Дистанция между финансовым изобилием и «еле-еле хватает на жизнь» в принципе небольшая, если живешь один. Конечно, если ты собираешься вырастить восемь детей – это другое дело. Но как только ты расплатился по всем кредитам, жизнь становится действительно удивительной и прекрасной. Потому что теперь ты свободен. На свете нет большего удовольствия, чем запереться у себя дома, полностью отгородиться от внешнего мира и сотворить себе собственный мир.
Однако Лиза не позволила волне слепого ужаса взять над собой верх.
Больше того, я вообще не стремилась разбогатеть. То есть каждый, конечно, мечтает о том, чтобы стать богатым, но я ничего в этом плане не предпринимала. Я не работала на износ, не выдумывала никаких хитроумных планов. Я вообще ничего не делала. Мое теперешнее богатство – это побочный продукт моего настойчивого желания записаться в какую-нибудь танцевальную школу на класс фламенко.
— Кто вы? — тихо спросила она.
Танцы – это как культ. Стоит ими увлечься, и если первый порыв не пройдет, тебя затянет уже с головой; причем, как и всякое удовольствие, оно стоит денег, а вот заработать на этом… можно, конечно, но такая возможность выпадает не всем и не часто.
С лицом старика произошла новая метаморфоза. Ожесточение исчезло, сменившись выражением отчаяния и боли. Он вдруг отпустил Лизу, спрятал своё оружие в карман и, закрыв лицо руками, бросился прочь.
Помню, как я изводила отца, когда мне было шестнадцать, чтобы он дал мне денег на класс фламенко вдобавок ко всем остальным танцевальным классам, куда я уже ходила. Отец долго сопротивлялся, но денег все-таки дал. При одном условии: что я запишусь и на «что-нибудь стоящее и полезное». Мы с папой всегда хорошо понимали друг друга, и я знала, что он имеет в виду: «что-нибудь стоящее и полезное» – это чтобы потом можно было устроиться на работу и зарабатывать деньги. Я дала папе слово, и слово сдержала, вот только раскачивалась слишком долго, и когда все-таки собралась записаться на курсы в нашем местном колледже, оказалось, что все интересные курсы, хоть сколько-нибудь увлекательные и заманчивые – например, по компьютерной графике, куда я, собственно, и хотела пойти, – уже полностью укомплектованы. Хуже того: свободных мест не осталось вообще нигде. Места были только на курсе по усложненной математике. Я спросила, а нет ли у них математики упрощенной, но упрощенной не было. В общем, все было за то, что моя блистательная карьера на поприще компьютерной графики и дизайна благополучно накрылась еще на стадии благих намерений, и я стиснула зубы и приготовилась познавать усложненную математику.
Бостон, штат Массачусетс
Но с математикой у меня не склалось, потому что наш усложненно-математический препод неожиданно продал машину, купил пневматическую дрель и засел у себя в подвале: сверлил дырку в полу, чтобы добраться до земного ядра и доказать какую-то там теорию, – а нам на замену поставили человека, который вел курс по компьютерной графике, так что наша усложненная математика превратилась в никакую вообще математику с сильным компьютерно-графическим уклоном, и я все-таки выучилась на компьютерного художника, хотя это было в то время, когда на занятиях по компьютерной графике студентов учили в основном включать-выключать компьютер. Но папа был прав.
15 апреля 1997 года, 11:21
Когда мне в конечном итоге пришлось бросить танцы, я достаточно быстро устроилась на работу в дизайнерскую фирму: я хорошо рисовала и умела включать компьютер – а что еще нужно? Сегодня меня – при моей тогдашней квалификации – не взяли бы в той конторе даже на место девочки в приемной.
Так что, пожалуй, единственное, что я сделала для своего последующего обогащения: я все-таки стала дизайнером. Широко известным в узких кругах, скажем так. У меня было имя и был телефон, и поэтому я и стала богатой. Была пятница, время – полпятого. Я уже выходила из дома – у меня закончился мятный чай, и я собралась в магазин, – и тут зазвонил телефон. Я могла бы спокойно уйти, а потом просто прослушать запись на автоответчике, но я почему-то вернулась и взяла трубку, и мне предложили работу.
— Очень похож, — сказала Лиза, возвращая Скалли словесный портрет, сделанный полицейским художником на оснований показаний коридорного из отеля «Капитан Морган».
Я не хотела за это браться. Это была работа из тех, которую, как правило, и предлагают «свободным художникам». Из серии: срочно, крайний срок сдачи – вчера. Им нужен еще один дополнительный персонаж для какой-то компьютерной игры. Повторяю: я не хотела за это браться. У меня не было настроения, и мне вовсе не улыбалось превращать выходные в бессонный ад. Мой предполагаемый работодатель, раздраженный, озлобленный японец, руководитель проекта, тоже не слишком горел желанием подрядить меня на эту работу. Он объявил, что его злобно кинули – дизайнер, который уже было взялся за эту работу, в последний момент объявил, что он уезжает в Бангкок, работать в шоу трансвеститов, а остальные две сотни опытных, высококвалифицированных дизайнеров, которых он знает в Японии, все поголовно заняты, или в отпуске, или пребывают в депрессии, или в творческом кризисе, или сломали ногу, катаясь на лыжах, или вот только-только родили ребенка, или получили приглашение поучаствовать в телеигре. Он буквально кипел праведным негодованием, называя мне страны, куда он уже обращался за помощью: Америка, Германия, Франция, Испания, Болгария, Польша и Индия.
— Возьмите себе, — разрешила Скалли. — Может быть, пригодится.
Они сидели на скамейке в сквере перед Публичной библиотекой. Рядом, внимательно слушая рассказ Ианелли, расхаживал Малдер. Когда Лиза, устав говорить, сделала паузу. Фокс немедленно остановился и, повернувшись к ней, спросил:
Он перечислял все невероятные события и обстоятельства, помешавшие сотням талантливых и одаренных дизайнеров принять его предложение, а мне казалось, что я чувствую запах его едкого пота и табачную вонь от его прокуренного пиджака (я только потом сообразила, что у нас с Токио разница девять часов, и там уже глубокая ночь, и по всему выходит, что день у него был действительно долгим и трудным); он был зол на меня, на самом деле он меня ненавидел, и у меня было чувство, что он ждет от меня извинений за то, что ему пришлось так напрягаться. Да, ему позарез нужен художник, и срочно, но при этом он очень дотошно прошелся по каждому пункту моего резюме, прежде чем неохотно – и очень грубо – предложить мне работу.
— Итак, он преследовал вас от самого автобуса?
Я не хотела за это браться. Но фрилансеры не говорят «нет» потенциальным заказчикам. Потому что мы, фрилансеры, вольные стрелки, живем в постоянном страхе, что если раз отказать заказчику, больше никто не предложит тебе работу. Никто даже не станет с тобой разговаривать. Так что в нашем словаре в отношении работы просто нет слова «нет». Одно такое «нет» – и все, карьера накрылась: ты навлек на себя гнев богов. Богов, которые платят деньги. Но мне ТАК не хотелось за это браться.
— Да. В библиотеке я его подкараулила. Он вошёл за мной в дверь. А потом схватил за руку.
И поэтому я сказала:
В подтверждении своих слов Лиза закатала рукав плаща, и федеральные агенты получили возможность «полюбоваться» на багровые синяки у неё на запястье.
– Вам надо связаться с моим адвокатом.
— И что он сказал? — спросила Скалли.
После чего я спокойно ушла за чаем, уверенная, что больше уже никогда не услышу про эту работу по причине отсутствия у меня адвоката. Тем более что этот адвокат, которого у меня нет, наверняка смылся куда-нибудь на выходные; а если даже не смылся, то давно уже про меня забыл.
— Что мог бы меня убить, — ответила Лиза. — Для того он меня и преследовал.
А вот я про него не забыла. Дело было на вечеринке, и я уже собиралась домой, как раз надевала пальто, когда этот самый «не мой» адвокат подвалил ко мне и объявил:
— А потом взял и отпустил?
– Я специализируюсь на интеллектуальной собственности, и я бы с большим удовольствием вам заправил, к обоюдному удовольствию. – Фраза вышла корявенькая и убогая, зато сказано это было с большим чувством и, главное, без плотоядных улыбочек и подмигиваний, без которых бы точно не обошлось, будь на его месте какой-нибудь младший менеджер по кадрам. Предложение гнусное и непристойное – да. Но не оскорбительное. Не из тех предложений, когда все удовольствие для мужика заключается именно в том, чтобы унизить и оскорбить женщину. Он был пьян, я была в настроении поразвлечься. На прощание он дал мне свою визитку и сказал, что если мне вдруг понадобится толковый юрист, чтобы представлять мои интересы в профессиональном плане, я могу обращаться к нему, не стесняясь. Но я не стала к нему обращаться. Во-первых, мне это было не нужно, а во-вторых, каждая женщина знает, что обещания частенько даются «до», но редко когда исполняются «после».
Лиза неуверенно кивнула. Скалли взглянула на Малдера. Тот воздел брови, показывая напарнице, что тоже не верит в искренность этого свидетеля.
И вот в чем самый прикол: как раз в ту пятницу, утром, я решила разобраться в столе, и мне случайно попалась его визитка. Я ее разорвала и выбросила в мусор. Не люблю копить дома ненужный хлам и вообще всякие лишние вещи (туфли – это необходимая составляющая для поддержания душевного равновесия); я люблю, чтобы у меня был порядок – все на своих местах, – и у меня в доме точно нет места для визитки женатого адвоката, специализирующегося на интеллектуальной собственности. Хотя… это был бы как раз подходящий способ увильнуть от работы, которая меня совершенно не привлекала. В общем, я выудила половинки разорванной карточки из мусорного ведра и набрала номер.
Потом я узнала, что, когда зазвонил телефон, адвокат уже вышел из офиса и как раз запирал за собой дверь, но вернулся, чтобы взять трубку – потому что он ждал звонка от какого-то сирийского лакроссиста. Я принялась сбивчиво объяснять, кто я такая, но оказалось, что он меня помнит. Больше того: пока я ходила за чаем, он уже заключил для меня контракт, по которому мне причиталась не только почти запредельная сумма в качестве авторского гонорара, но еще и процент с продаж.
— Лиза, — обратилась Дэйна к девушке, стараясь говорить как можно мягче, — поймите одну простую вещь. Если вы о чём-то умалчиваете, если вы скрываете правду, вас могут счесть сообщницей Джейсона.
– Обожаю, когда они горько рыдают в трубку.
Лиза в отчаянии оглянулась вокруг, но наткнулась лишь на суровый взор Малдера.
Я была злая как черт. Мне хотелось его придушить, но я, понятное дело, не стала высказываться в этом смысле.
— Хорошо, я скажу вам, — решилась она. — Джейсон ни в чём не виноват! Это я… Это я скорректировала данные, чтобы получить тему и грант. А Джейсон просто прикрывает меня… В тюрьму за меня пошёл…
В те выходные я спала в общей сложности часа четыре – за двое суток, – но закончила все в понедельник к полудню, а дальше, как говорится, денежки потекли полноводной рекой. Вообще странно, что мне заплатили. На самом деле я даже на это и не надеялась. Потому что я знаю, что это такое: выбивать из компаний заработанные тобой деньги. Получить деньги с фирмы, что в двух кварталах от дома – это уже геморрой. А тут – Япония. Пойди до них доберись.
— Поэтому вы и скрытничаете?
Я не знаю ни одного человека, который играл в эту игру. Я не видела, чтобы ее продавали у нас (хотя, честно сказать, я не искала ее специально), но, судя по чекам, которые мне приходили, в Японии эта игра пользовалась успехом. Обычно моих гонораров хватало на две-три пары хороших туфель, а тут я в конечном итоге приобрела в собственность половину дома и обеспечила себе безбедную старость.
Так что если кто хочет разбогатеть, мой вам совет: не надо ничего делать.
— Да.
* * *
— Но есть люди, которые могут раскрыть тайну? Лукас Менанд, доктор Йонечи… Поэтому вы их убили?
Спускаюсь за почтой. Прихожая в нашем подъезде напоминает мне пляж, куда море выносит водоросли и всякий мусор.
Это было серьёзное обвинение, но Ианелли не дрогнула.
На полу, у входной двери – несколько писем, лицевой стороной вниз. Значит, никто из других жильцов еще не выходил. Или ушел раньше, чем принесли почту. Для меня – ничего. Четыре конверта, что валяются тут в уголке уже пару недель, начинают меня раздражать. Подбираю их, чтобы выкинуть в мусорку. Честно сказать, я немного расстроилась, что никто мне не пишет, потому что, хотя мне приносят по большей части рекламную макулатуру – как и всем остальным, – в душе все равно теплится лучик неугомонной надежды, что вот однажды придет письмо, и там обязательно будет что-то хорошее, светлое и приятное.
— Нет, — сказала она, — вы неправильно меня поняли… Я подделала данные, но никогда никого не убивала!
Поднимаюсь обратно к себе. Шесть лестничных пролетов – пешком. Я специально выбирала квартиру на верхнем этаже в доме без лифта. Потому что тут хочешь не хочешь, а приходится заниматься зарядкой. Даже поход вниз за почтой превращается в скромную ежедневную тренировку. Готовлю завтрак и сажусь разбираться с невостребованными конвертами, предназначенными на выброс. Вообще-то их можно было бы выбрасывать сразу, а не выдерживать по две недели внизу – адресаты давно переехали, и я точно знаю, что никто из них не придет за своими письмами. Сколько лет я здесь живу, еще никто не пришел, ни разу. Так с чего бы кому-то вдруг клюкнуло припереться теперь: типа отдайте немедленно мои письма? Просто мне кажется, что любая корреспонденция заслуживает уважения, пусть даже это вполне очевидный рекламный хлам, и я оставляю все эти не нужные никому послания у входной двери, пока они не начинают меня раздражать или пока их не накапливается там столько, что я боюсь проглядеть в этой куче свои письма – где обязательно будет что-то хорошее, светлое и приятное.
— Вы ведь знаете, кто такой этот старик, верно?
Если бы у меня были новые адреса прежних жильцов, многих из которых я знаю (в смысле знаю в лицо), я, может быть, и пересылала бы им эти письма – ну, то есть если б меня вдруг загрызла совесть, – но у меня их нет. Так что вся невостребованная корреспонденция тщетно ждет своих выбывших адресатов у нас под дверью и загромождает наш пляж.
Лиза пожала плечами:
Пью кофе, вскрываю конверты. Интересно, зачем? Как говорится, оно мне надо? Да, я знаю, что это нехорошо – читать чужие письма. Но зато так увлекательно. Впрочем, первый волнительный трепет, подогреваемый легким чувством вины, очень быстро проходит, когда понимаешь, что жизнь у других людей такая же монументально унылая и небогатая событиями, как и у тебя самого, или когда это чужое письмо из банка, из отдела кредитных карточек. Сразу ясно, что ничего интересного там не будет. Но я все равно вскрываю все письма, прежде чем выбросить их на помойку. Просто чтобы удостовериться, что там нет ничего жизненно важного: скажем, истошного вопля о помощи жертвы злобного похищения, которая уже отчаялась ждать, когда за нее заплатят выкуп. И опять же, помимо надежды на что-то хорошее, светлое и приятное, есть еще и надежда на то, что тебя что-нибудь развлечет.
— Даже не берусь предположить. Клянусь, это правда!
Первый конверт – большой, из плотной бумаги. Я немного волнуюсь, потому что внутри могут быть письма и для меня, письма с чем-то хорошим, приятным и светлым. Письмо адресовано некоему Е. Ламберту. Или некой Е. Ламберт. Я живу в этом доме уже десять лет, и никаких Е. Ламбертов здесь не было. То есть за эти последние десять лет. И никто никогда не писал Е. Ламберту на этот адрес.
В конверте – толстый цветной каталог интимных товаров. Там на первой странице написано, что ежегодно у нас в стране продается несколько миллионов подобных изделий, так что поневоле задаешься вопросом: выходит, у нас в стране все поголовно – и мужчины, и женщины, и дети дошкольного возраста – прибегают к сему незатейливому утешению в виде различных приборов и приспособлений для искусственного совокупления? Проверяю адрес на конверте. Все правильно, вплоть до последней цифирьки в индексе. Так что это не ошибка невнимательного почтальона. Неужели они рассылают свои каталоги по всем существующим адресам в надежде, что кто-нибудь да польстится на их товары (если даст себе труд вскрыть конверт)?
— Тогда Джейсон должен знать. Потому что старик делает то, что сейчас Джейсону не под силу: охраняет вашу тайну.
Второе письмо – пресс-релиз для журналиста, который съехал отсюда четыре года назад. Это исправленный вариант предыдущего пресс-релиза, который я выбросила на помойку месяца два-три-четыре назад. Насчет какого-то нового бренда ватных палочек. Что само по себе странно, потому что Митч, журналист, писал исключительно про кино – обзоры фильмов и все такое, – и потом, может быть, я чего-то не понимаю, но что значит: новый бренд ватных палочек? Что там может быть принципиально нового? И кто вообще смотрит, какой там бренд? Пресс-релиз тем не менее смотрится очень внушительно: две страницы убористым мелким шрифтом, и ничего – по существу. Просто какое-то половодье пустых словес. Признаюсь, я была в полном восторге.
— Он дал мне слово, что никому не скажет о фальсификации данных.
По моей личной шкале раздражающих факторов Митч относился к разряду факторов раздражающих, даже очень. Однажды он выставил в коридор свой бильярдный стол, и стол простоял в коридоре несколько лет. Он никогда не помогал убирать места общего пользования, но всякий раз, когда видел, как я пытаюсь отмыть коридор и лестницу, говорил: «В следующий раз – моя очередь». Интересно, а если бы он вообще ничего не говорил, меня бы это бесило больше, меньше или так же? Наверное, все-таки меньше. Потому что он говорил это не мне, а себе. Пытался себя убедить, что он не такая уж дрянь на палочке.
— Джейсон лжёт, чтобы спасти вас. Следовательно, он мог соврать и по другому поводу.
А еще Митч слушал музыку. Сальсу. Очень громко. Один раз – в три часа ночи. Меня буквально выбросило из постели убойной звуковой волной. Я подумала, что это гуляют соседи снизу; оделась и пошла ругаться. Но оказалось, что у этих соседей все тихо (это было еще до того, как я купила ту квартиру), а музыка надрывается этажом ниже, у Митча. Я стучала, наверное, минут сорок, но Митч, понятное дело, меня не слышал. Во-первых, музыка так орала, что он и не мог ничего услышать, а во-вторых, я так думаю, он там совсем одурел от своей сальсы и наркоты.
Лиза в растерянности заморгала. Такая мысль, по всему, не приходила ей в голову.
На следующий день он извинился и сказал, что я могу брать у него фильмы на видео – в любое время и в любых количествах, – их у него целые залежи. Я не взяла у него ни одной кассеты и потом поняла почему: мне было удобнее и дальше считать его полным мудилой.
— Скалли, отойдём? — попросил Малдер.
Третий конверт. Розовато-лиловый флаер месячной давности. На концерт какой-то там группы в каком-то там клубе. Его прислали девчонке, которая переехала два года назад. В последнем конверте, на имя Сильвии, был бланк заявления на получение кредитной карточки. Сильвия съехала три года назад, но если бы она тут осталась, сейчас у нее было бы уже штук тридцать всевозможных кредитных карточек. Раньше отделы кредитных карточек донимали своим непрестанным вниманием только богатых потенциальных клиентов, а теперь, значит, активно набросились на неимущих. Сильвия жила в подсобном чулане, который в риэлторских документах гордо именовался квартирой с отдельным входом со двора.
Мы познакомились с ней на одной вечеринке в Северном Лондоне: на крайнем севере Северного Лондона – так что я вся измучилась, пока добралась. А когда добралась, поняла, что надо срочно отсюда линять. Веселье уже выдыхалось, хотя было всего десять вечера. Я решила все-таки выпить стаканчик перед долгой дорогой домой, и как-то так получилось, что мы разговорились с Сильвией. Оказалось, что она тоже живет в Южном Лондоне. Причем в том же районе, на той же улице и, наконец, в том же доме, что и я. Мы с ней прожили в одном доме почти девять месяцев и ни разу друг друга не видели.
Оставив Ианелли на скамейке, спецагенты отошли в сторону.
Сперва Сильвия мне не поверила. Наверное, решила, что я какая-нибудь маньячка и извращенка, которая знакомится с молодыми девицами и преследует их до дома под предлогом того, что она тоже живет в том же доме – ради каких-то своих гнусных целей порочного свойства.
— Скалли, это нелогично, — вполголоса сказал Малдер. — Если старик охраняет тайну Лизы, зачем ему угрожать ей?
Я уже начинаю всерьез опасаться, что я – воплощенное совершенство. И это меня и погубит.
— Это не только её тайна, — упрямо заявила Дэйна. — Это и его, Джейсона, тайна. А старик защищает Джейсона.
* * *
— С помощью шприца?
Когда неумолимое колесо цивилизации затянуло в свои жесткие спицы дикие племена, затерянные в дебрях джунглей, оно покалечило всех, а многих вообще раздавило. И дело не в том, что они были слабее своих окультуренных истребителей или хуже вооружены; и не в том, что они не смогли приспособиться к новым условиям или что им было нечем торговать. Их убило другое: их вера, вера их предков, оказалась несостоятельной в «большом мире». Потому что еще никто не умирал о того, что есть более надежные, быстрые и простые способы охоты на диких свиней, что в хозяйстве можно использовать и синтетические ткани тоже или что для успешной торговли нужно выучить хотя бы один иностранный язык. Когда нам это нужно и выгодно, мы приспособимся к чему угодно. Причем без особых напрягов. Разочароваться в чем-то одном – это всегда неприятно, да. Обидно, досадно, но не смертельно. Но когда все, чем ты жил и во что верил, оказалось никчемной трухой, мусором на улицах городов твоих завоевателей… Проиграть в лотерею, не угадав нужные номера, или промокнуть под дождем, потому что ты думал, что дождя сегодня не будет, и не взял с собой зонтик, – это совсем не то, что узнать, что тебя ненавидят жена и дети или что банка, куда ты вложил все свои сбережения, не существует в природе.
Когда ты теряешь уверенность в том, что все обязательно будет хорошо, – это что, признак взросления или тревожный сигнал, что у тебя что-то не то с головой? Я давно перестала мечтать. Вернее, мечтать-то я, может быть, и мечтаю, просто теперь я уже не верю, что мои мечты сбудутся. Как будто смотришь футбольный матч, но не болеешь ни за одну из команд, и не знаешь никого из игроков, и вообще не интересуешься спортом – просто сидишь, убиваешь время, и тебе все равно.
* * *
Скалли вздохнула.
Когда я сказала, что я – совершенство, я не имела в виду идеальное совершенство. Все зависит от смысла, который ты вкладываешь в это слово. У меня в жизни было два случая, когда я поступила по-настоящему плохо, то есть не то чтобы совсем уж подло, но все-таки нехорошо, и мне вовсе не стыдно за эти поступки, мне это даже понравилось, если честно. А если ты – совершенство, ты такого не сделаешь. Или сделаешь, но потом тебя загрызет совесть. Один из этих двух случаев был связан с футбольным клубом.
— Орудие убийства и впрямь странное, — признала она.
Сегодня я жутко злая. Меня все бесит. Причем бесят всякие мелочи. Интересно, что лучше: беситься по поводу мелочей или действительно важных вещей? Когда случается что-нибудь по-настоящему неприятное и ты психуешь по этому поводу, это можно понять. Тут любой распсихуется, да. Но, с другой стороны, если ты не психуешь – или все-таки психуешь, но никак этого не проявляешь – это, наверное, говорит о твоей потрясающей выдержке и железных нервах. Так что, думаю, это вполне допустимо: беситься по мелочам, если ты в состоянии сдержать раздражение «по-крупному». А вы как считаете? Такой маленький отдых от внутренней дисциплины. Хотя, с другой стороны, у меня еще не было повода испытать свою выдержку в чем-то действительно важном; все, что со мной происходит досадного и неприятного, – это так, мелочи жизни, которые тем не менее меня жутко бесят. Так что, наверное, я и вправду психованная. По жизни.
Сегодня утром меня взбесило, что чек опять не пришел.
— А что если это не орудие убийства? — предположил Малдер. — Погоди, не перебивай! Что если «шприц» старика предназначен для другой цели?…
Я жду этот чек уже год. На самом деле сумма там небольшая. Я бы даже сказала, совсем небольшая. Но меня раздражает, что эта компания «Хватай-беги» – вы оцените, какое название! – не может выплатить мне такие смешные деньги. Если бы они задолжали мне крупную сумму, я бы, наверное, так не бесилась. Да, мне было бы гадко и неприятно, но я бы еще поняла, почему мне не платят: большие деньги – они никогда не лишние, и любая компания стремится к тому, чтобы подольше держать у себя наличность. Хотя, с другой стороны, «Хватай-беги» – фирма отнюдь не бедная. То, что они мне должны, – для них это тьфу, вообще не деньги. Ежедневно они тратят больше на корм для рыбок у них в приемной.
Беседу федеральных агентов прервал подошедший полицейский детектив:
Мне не нужны эти деньги. Я прекрасно без них обойдусь. Больше того: даже если бы я остро нуждалась в деньгах, эти гроши все равно бы меня не спасли. Я сейчас объясню, что меня так напрягает.
— Агент Малдер? — спросил он у Фокса.
Это они обратились ко мне с предложением на них поработать, а не я пришла к ним предлагать свои услуги. Они сами мне позвонили. Женщина, с которой я разговаривала, была на грани отчаяния. У них там срывался какой-то проект. Работа была несложная, как говорится, раз плюнуть. Для меня это было как вымыть посуду. Я согласилась – не из-за денег, конечно, там денег-то было всего ничего, а исключительно по доброте душевной. Сделала им одолжение. Оказала любезность. Потом я послала им счет. Все как положено. Так началась эпопея под названием «ждем денег».
Сперва у нас был период исчезающих счетов. Я послала им целых три штуки. Причем исчезали не только счета, но и ответственные секретарши, с которыми я обсуждала свою проблему. Сначала была Хитер, потом – Дона, которая быстро преобразовалась в Гейл; после Гейл была еще одна девушка, не помню, как ее звали, а после той – Николя. Никто из них ничего не знал о причитающихся мне деньгах, и никому не хотелось особенно заморачиваться и выяснять, что там и как.
— Слушаю вас.
Я звонила им где-то раз в три недели, мне не хотелось им надоедать, и мы всегда очень мило болтали с девчонками-секретаршами: я у них спрашивала, как дела, как они провели выходные, и проявляла трогательную заботу об их здоровье и благополучии. С Гейл, например, мы почти полчаса обсуждали спортивную обувь. Я вообще равнодушна к спортивной обуви, просто мне нравится быть обходительной, вежливой и любезной. Вежливость – она ничего не стоит, а с людьми надо ладить, и в душе я надеялась, что моя искренняя сердечность так или иначе поторопит прибытие чека.
Блажен, кто верует.
— Мы прочёсываем район, — сообщил детектив. — Управляющий отеля, расположенного в нескольких кварталах отсюда, кажется, опознал вашего старика. Это на Макини — стрит, отель называется «Майами».
Если ты должен кому-то денег, но не хочешь платить, самая лучшая отговорка – сказать, что ты обязательно им заплатишь. Если бы они начали сразу с «Да мы скорее себе ноги отрежем, чем заплатим тебе хоть пенни», это хотя бы дало мне право подать на них в суд – во всяком случае, серьезно об этом подумать, хотя услуги хорошего адвоката обошлись бы мне явно дороже той мизерной суммы, которую мне надо выбить из этих «Хватай-беги».
— Передайте, чтобы старика не выпускали из виду, — распорядился Малдер. — И отвезите мисс Ианелли домой.
И что меня бесит больше всего: они не платят вовсе не потому, что хотят мне досадить. Просто у них там с делами такой бардак, что лучше сразу убиться. Сейчас мы, похоже, вступили в фазу под кодовым названием «в ближайший четверг». Теперь, когда я туда звоню, со мной разговаривают раздраженно и как-то даже удивленно, типа ну надо же, снова звонит, вот ведь никак человек не уймется; я очень вежливо им объясняю, что обещанный чек до сих пор не пришел, а мне так же вежливо дают понять, что я сама виновата: незачем дергать людей, которым и без моего разнесчастного чека есть чем заняться. Мой собеседник делает нарочито глубокий вдох и говорит:
— Слушаюсь, сэр!
– Я сейчас все узнаю, не вешайте трубку.
Лиза слышала всё, что сказал детектив, но пока не придала его словам особого значения. Оставшись одна, девушка вернулась к словесному портрету, и ей вновь почудилось, что она уже где-то видела этого старика.
Я жду минут десять, прижав трубку к уху, а потом, раздраженный голос объявляет:
Внезапное воспоминание пронзило её, подобно молнии. Да! Она знает это лицо! Именно так выглядел отец Джейсона, Николс-старший, на фотоснимке, сделанном за две недели до его смерти…
– Чек вышлют в ближайший четверг.
Собравшись с духом, звоню. Теперь на месте Николя сидит какой-то Мубарак. Смена пола меня ободряет. Излагаю подробно историю своего чека, который вроде бы должен быть, но его почему-то нет. Мубарак слушает очень внимательно: он не вздыхает, не хмыкает и вообще никак не проявляет своего нетерпения. Он говорит:
– Я сейчас все узнаю и сразу вам перезвоню.
Отель «Майами»
Обычно я не покупаюсь на эти дешевенькие приемчики, но то внимание, с которым меня выслушал Мубарак, придало мне уверенности. Мне хотелось ему поверить.
И он действительно перезванивает.
Бостон, штат Массачусетс
В тот же день.
15 апреля 1997 года, 11:52
– Вы, должно быть, ошиблись. Вы не выполняли для нас никакой работы.
– Прошу прощения?
Сверив номер на двери с записью, сделанной управляющим, Малдер решительно постучал. С той стороны никто не отозвался, и тогда Фокс провозгласил громко:
– Я проверил. Вы не выполняли для нас никакой работы.
— Немедленно откройте, здесь ФБР!
– Как же не выполняла, когда выполняла?
Но вновь тишина и молчание были ему ответом.
– Я все проверил. Вы, наверное, просто ошиблись, спутали нашу компанию с какой-то другой. Боюсь, я ничем не могу вам помочь.
Вытащив из кармана ключ, также переданный ему управляющим, Малдер открыл замок и толкнул дверь; пропуская Скалли вперед. Она вошла и сразу остановилась на пороге.
Я в полной растерянности. Не знаю, что и сказать. Будь это нарочно, это было бы великолепно. Тактика пусть и порочная, но достойная восхищения своей изощренной изобретательностью. Ты собираешься сделать в квартире ремонт и нанимаешь людей, а когда придет время расплачиваться, говоришь этим людям, честно глядя им прямо в глаза, что они ничего не сделали, и платить, стало быть, не за что. И как, интересно, они докажут, что это они выкрасили эту стену в желтый? Может, ну его на фиг? Это не те деньги, ради которых стоит напрягаться. Я на звонки им потратила больше, чем они мне должны. Сижу – размышляю. Пытаюсь понять, готова ли я смириться со своим поражением. Внутри все кипит праведным гневом. Живот сводит от злости. Организм протестует. Может, я бы и плюнула на это дело – но вот не могу. Как говорится, зачем же насиловать организм?
— Ты уверен, что мы попали в нужный нам номер? — спросила она у напарника. Фокс пожал плечами:
Я вдруг вспоминаю, что, хотя они не заплатили мне денег и хотя я, по сути, не сделала ничего, только подправила пару пикселов, они по какой-то неясной причине указали мою фамилию в списке создателей сайта на главной странице.
Снова звоню Мубараку и отсылаю его на главную страницу официального сайта «Хватай-беги», где среди прочих виртуальных лудильщиков есть и моя фамилия тоже. Возразить нечего. Мубарак молчит, но молчит как-то злобно. Это неопровержимое доказательство моей правоты явно его раздражает. Я жду, что он скажет. Жду минут десять. Наконец он бурчит:
— Управляющий сказал, что старик живет здесь уже пятый день.