С предельной дистанции Сенгат бьет по занавескам кислотной гранатой.
Круговая волна пламени открывающейся диафрагмой разбегается по опадающему черными хлопьями тюлю.
Миг.
Миг.
Целый удар сердца Костив видит ее в открывшемся проеме окна.
Она прекрасна.
Мягкий овал лица в обрамлении водопада золотых волос, на которых серебрится иней. Бледная кожа щек покрыта коростой льда. Ресницы – частокол ледяных игл.
Ледник. Пряталась в леднике. Умно, думает Костив. Провела нас. Они немного тугодумы, но учатся дорого продавать свою жизнь. Они знают, что пощады не будет. Отсюда и это выражение лица. Безмятежность обреченного. Лишь губы плотно сжаты, лишая ее сходства с Джокондой. И глаза…
Глаза совершенно точно наполняет ненависть. Высшей пробы. Кристально чистая. Бритвенно острая. Бьющая через край.
Взгляд обжигает Костива. Мадонна превращается во врага.
В добычу.
Миг. Титаническое ружье медленно переламывается пополам. Пружина экстрактора выплевывает дымящиеся цилиндры гильз.
Рука с пальцами толщиной в человеческий рост посылает в стволы новую пару.
Второй номер врубает ускорители и уходит вперед, вращаясь вокруг продольной оси.
Загонщики в створе окна.
Миг. Стволы идут вверх.
Костив летит прямо в бездонный колодец жерл.
Полные яростного огня льдинки глаз щурятся на него поверх стволов, безошибочно распознав в нем смерть.
Миг. Загонщики синхронно врываются в оконный проем, гася ускорение расписными веерами парашютов.
Пара нарисованных на них огромных нечеловеческих глаз открывается вдруг у лица добычи, заставляя ее инстинктивно отшатнуться.
Дуплет. Турбулентность от промчавшихся мимо десятков тонн свинца валит Костива в штопор. Активируются ускорители, окрашивая мир красным маревом перегрузки.
Миг. Гигантская мухобойка приклада сбивает одного из загонщиков, и тот проносится мимо Костива кометой из безвольно раскинутых конечностей и сломанных крыльев, оставляя за собой шлейф гемолимфы, хлещущей из сочленений брони.
Сенгат бешено вращающимся снарядом входит в подреберье добычи.
В неслышном крике распахивается бездонный провал рта.
Мгновением позже, предельно усилив жесткость головной брони и убрав крылья, Костив влетает в него, проламывая небо и вонзаясь в мозг.
Еще через миг, наполненным движением сквозь тесную влажную темноту, он вырывается наружу в облаке алых брызг и костной муки, опутанный червонным золотом волос, жжет путы импульсом боковых дюз и раскрывает крылья, гася ускорение встопорщившимися чешуями закрылков.
За его спиной гигантская фигура начинает величественное падение в пропасть улицы.
Все.
* * *
Одуряюще пахло сырым железом.
С края тротуара Костив наблюдал, как уцелевшие модули фабрики активно вгрызаются в еще теплую плоть нового месторождения. Внизу бронетранспортер, помогая себе водометом, форсировал ленивый багрово-красный поток. Солдатики откровенно таращились на покрытого коростой свернувшейся крови охотника. Костив и без акустических усилителей знал, как они называют его меж собой.
Таракан.
Если разобраться, все мы здесь – тараканы.
Подошел Сенгат, от кончиков антенн до пят залитый бурой массой с острым запахом желчи. Средней парой рук он прижимал к грудным пластинам исходящий паром темный ком. С кома капало чернотой.
Сенгат разорвал ком надвое. Половину протянул командиру.
Кивнув, Костив сунул в рот кусок Пищи Богов и заработал жвалами.
Трофимова Надежда
Черный брат
Things we do for love
Ройне почувствовал на себе любопытствующие взоры еще до того, как увидел над Кричащим лесом башни Обители Забытых Детей. За ним следят. Само по себе это было неудивительно. Обитель никогда не подпускала к себе чужаков. Вот только он не был чужаком. И они это знали. Пусть он и ехал на нарядной гнедой лошади, и легкий ветер трепал его отросшие светлые волосы, и одежда на нем была коричневого и зеленого цветов, но его плащ все еще оставался черным. Забытые Дети предпочитают черные, серые и белые цвета. Как и он сам когда-то. Но с некоторых пор для него многое изменилось, и скоро поменяется окончательно и навсегда. Он верил в это. И торопил коня, чтобы как можно быстрее потом вернуться назад. Туда, где его действительно ждали. Только его.
Обитель Забытых Детей высилась над Кричащим лесом уже больше тысячи лет. Сохранились лишь разрозненные предания о тех, кто выстроил эту неприступную крепость на крутом утесе в отрогах Мерцающих гор, так же как и о тех, кто придумал использовать ее как приют, где получали кров и воспитание несчастные мальчишки, кому не повезло оказаться на улице. Все матери Шести Благословенных Земель пугали своих непоседливых чад, чтобы они не смели зевать по сторонам, находясь вдали от дома, ведь Серые братья в любой момент могут появиться из-за угла и спросить: «Где твой дом, дитя?» И если дитя не сможет дать ответ, его тут же заберут в Обитель и со временем превратят в такого же Серого брата. Или, что хуже, в Черного. И лишь те, кто сможет дожить до времени, когда их волосы сами побелеют, станут благословенными Белыми братьями, чтобы молиться за простых грешников и учить их мудрости.
Ройне белые плащи не привлекали никогда. Сколько себя помнил, он всегда с восторгом провожал взглядом черных всадников на черных как смоль конях. И мечтал, что однажды и за его плечами будет развеваться такой же плащ. Младший брат Ториш слушал его чаяния с интересом и с опаской. Ему была больше по нраву предопределенная от рождения судьба: дети кузнеца, они с малых лет помогали отцу и потихоньку постигали секреты его ремесла. Только Ройне считал, что его руки не созданы для молота и кузнечных мехов, куда лучше в них будет смотреться черненая рукоять меча, выкованного Серым мастером для Черного брата. Он решил сбежать один, тихо и незаметно, и вовсе не собирался забирать младшего брата с собой, только Ториш сам увязался за ним в тот день. И когда Серый брат задал свой вопрос, а Ройне промолчал в ответ, Ториш почему-то тоже не признался, что знает, где их дом. Тогда они в первый раз проехали через Кричащий лес в Обитель, и через десять лет Мать укрыла их черными плащами.
«Интересно, где сейчас Ториш? – подумал Ройне, придерживая гнедого перед опасным участком горной тропы. – Было бы неплохо, если был он был сейчас в Обители. Повидались бы напоследок…»
Ройне вздохнул, и губы его скривила невеселая усмешка. Черные братья не поддерживают отношения с мирскими людьми, все их друзья, вся их родня – только такие же Забытые Дети, отрекшиеся от своего прошлого. И Ториш больше не будет Ройне братом ни по имени, ни по названию. Только по крови. «Но… кровь ведь ничего не решает». Если только его брат снова не захочет пойти за ним, как тогда, в детстве. Но сейчас он уже не восторженный мальчишка, он не позволит младшему брату наделать новых глупостей. У него есть, куда идти. А Ториш… Торишу в его новом мире места уже не было.
Перед последним поворотом Ройне накинул капюшон. Мелкая дурацкая уловка. Светлые волосы все равно не укроются от взоров братьев, как и цветная одежда. Но все равно ему было стыдно проходить под взором Каменных Псов у ворот таким… нечерным.
– Я имею право… – едва слышно прошептал он охранным статуям и стянул с руки перчатку, чтобы предъявить братьям-привратникам клеймо на костяшках пальцев – отличительный знак Детей и пропуск в Обитель.
В глазах Серого брата мелькнуло удивление: он узнал шифр метки, но не узнал ее обладателя. Да, Ройне, когда уходил отсюда полтора года назад, был совсем другим.
«Это плата», – напомнил он себе и, широко улыбнувшись так, как он всегда улыбался, откинул капюшон с головы.
Серый брат-привратник склонился в почтительном поклоне: клейму он поверил больше, чем своим глазам, и не рискнул выказать неуважение Черному брату. «Бывшему Черному… Но об этом он еще не знает…»
Ройне ехал неспешным шагом по Обители, в которой провел большую часть сознательной жизни. Здесь как будто ничего не изменилось со времен ученичества. И он готов был поклясться, что будь у него сейчас спутник – ученик Обители тысячелетней давности, – и тот бы не нашел здесь никаких новшеств. Даже краски, которыми были выкрашены окна и двери домов, были те же – черные, серые и белые. Ройне почему-то думал, что, оказавшись здесь вновь, он испытает сожаление и усомнится в том, что хочет сделать, но ничего подобного не было. Он ехал по улице, он видел дома, и деревья, и людей, но уже был словно чужой тут. И понимание этого наполняло его силой, которая, несомненно, ему сейчас понадобится. Ведь, как известно, Мать Юма не любит слабых детей.
У Дома Матери он спешился и, снова предъявив охранявшим вход Серым братьям клеймо на костяшках, отдал одному из них поводья лошади, другому – пояс с мечом и кинжалом и нож из-за голенища. К Матери нельзя входить с оружием, даже спрятанным. Кара будет жестокой.
Легко взбежав по ступеням, Ройне на секунду остановился на пороге, чтобы перевести дыхание и спокойно предстать перед очами Матери.
Двери ее Дома всегда распахнуты, как и сердце. Любой из Детей знает, что в любое время дня и ночи может прийти сюда с бедами и радостями и получить утешение и благословение. Мать живет Детьми и ради Детей, и они платят ей преданной и бескорыстной любовью. «Есть ли в твоем сердце еще эта любовь, Ройне? Или она вся вытеснена той, другой?..»
Мать Юма в обычном черно-сером платье с белой накидкой на волосах уже ждала его, стоя посреди главного зала, окруженная светом никогда не гаснущих факелов и огненных чаш на треногах. Он не сомневался, что она узнала о его возвращении задолго до того, как он пересек ворота Каменных Псов. Как и о том, каким он возвращается.
– Матушка… – подойдя на положенное расстояние, Ройне опустился на колени и склонил голову.
Душный полумрак Дома окутал его и как будто сдавил. Так было всегда, с тех самых пор, когда он впервые очутился здесь ребенком. Но тогда это представлялось ему теплыми, крепкими и надежными объятьями матери, сейчас – шарфом, завязанным скользящим узлом, готовым от любого неверного движения затянуться на шее. И все же вид Матери всколыхнул в нем почти забытые чувства, и он был уверен, что щеки у него загорелись не только от обилия огня вокруг.
– Ройне, возлюбленный мой сын, – произнесла Мать Юма, не шелохнувшись. – Тебя долго не было. Я успела забыть, как ты выглядишь…
– Простите, матушка, – сказал он, не поднимая головы. «А я не забыл твой голос, тихий и ласковый, словно журчание лесного ручья…»
– Но где же твои прекрасные черные волосы? – она подошла ближе и невесомо коснулась светлых прядок. – Я помню, как ты любил их расчесывать, а твои братья смеялись над тобой, говоря, что любая девушка в Шести Землях отдаст год своей юности за такие волосы, как у тебя.
– Возможно, одна из них и отдала, – пробормотал он. «А я добровольно уступил».
– И твое гладкое нежное личико… – ее рука скользнула по его щеке и подбородку, заставляя вспомнить, что последний раз он брал бритву в руки не меньше месяца назад.
– Я теперь мужчина, – он пожал плечами. «Причем в полном смысле слова, в отличие от моих братьев».
– О да, конечно, – что-то в ее голосе подсказало, что она поняла и невысказанные мысли, и его щеки запылали еще жарче. – Ходили слухи, что ты отринул черный плащ, – продолжила она. – Однако я все еще вижу его на твоих плечах. Тот самый, которым я тебя укрыла когда-то.
– Никто не смеет снять плащ, надетый Матерью, – ответил Ройне строчкой из Скрижали.
– Мое сердце радуется, слыша эти слова, – сказала Мать Юма.
– Только она сама может это сделать, – едва слышно докончил цитату Ройне.
Мать выпрямилась, и он буквально почувствовал, как душный воздух вокруг него сжался чуть плотнее.
– С чем ты приехал, мой возлюбленный сын? – спросила она. Ручеек ее голоса словно споткнулся о пороги.
– Просить о милости, – ответил он.
– О какой милости ты хочешь попросить? Если ты хочешь испить моего молока и вернуть свой истинный облик – это не милость, а моя святая обязанность, ведь я поклялась заботиться о вас и давать вам то, что необходимо, по первому требованию.
– Нет, – вымолвил Ройне словно через силу. Испить ее молока и снова стать таким, как был… Суровый воин в вороненых доспехах с бледным лицом и черными волосами, хладнокровный и безжалостный. От одного ее ласкового убаюкивающего голоса воспоминания роились в голове и словно умоляли «соглашайся!». Но он слишком долго готовился к этому разговору. – Нет, – решительно повторил он. – Я пришел просить о милости снять с меня черный плащ.
«Она знала. Знала, но надеялась, что я не смогу этого сказать».
– Посмотри на меня, дитя, – попросила она.
Ройне наконец поднял голову. Почему-то ему казалось, что ее лицо уже успело стереться из памяти. Но стоило ему взглянуть, как его пронзило острое чувство, что все это уже было, что ничего ровным счетом не поменялось с тех пор, когда он первый раз поднял на нее глаза еще маленьким мальчиком. Тогда ему казалось, что на него смотрит высокая немолодая женщина с добрыми серыми глазами в обрамлении длинных ресниц, руки ее, и грудь, и живот казались чуть полноватыми, теплыми и мягкими, так, что ребенку хотелось уютно свернуться в ее горячих объятьях и забыть о всех невзгодах. Таким и должно быть тело матери для ее сына. Сейчас он видел перед собой женщину в расцвете лет, стройную, с пышной грудью, поддерживаемой корсетом, полными губами, которая оказалась бы ниже его ростом, если бы он встал с колен. Вряд ли бы нашелся мужчина (разумеется, кроме ее сыновей), у которого при виде ее не шевельнулось бы в глубине души непристойное желание. И тем не менее это была та же женщина, совершенно не изменившаяся. И пахло от нее так же: жаром и молоком. Мать.
– Так о чем ты просишь? – спросила она еще раз.
– О милости снять с меня черный плащ, – твердо повторил он, глядя ей в глаза.
– Эта дерзкая просьба разбивает материнское сердце, – с грустью ответила она.
– Простите…
– Что с тобой случилось, сын мой? Я чем-то обидела тебя, что ты решил от меня отказаться?
– Нет, матушка. Это не обида. Вы всегда были добры ко мне. Всегда заботились обо мне и любили, я знаю это и чту. Но… Не всем детям суждено оставаться с матерями. Так происходит во всем мире.
– О да, я знаю. Я знаю лучше, чем ты себе можешь представить, сколько слез выплакали женщины с начала времен из-за того, что их драгоценные сыновья покидали их ради жизни, которая казалась им лучшей. Если собрать все эти слезы, Шесть Земель потонули бы. Только башни моей обители остались бы видны над этим соленым океаном. Знаешь, почему?
– Потому… потому что скала, на которой стоит Обитель, слишком высокая? – предположил Ройне.
– Потому что мои дети почти никогда не заставляют меня плакать, – ответила Мать Юма. – Если бы я проливала слезы по каждому своему сыну, то и Обитель бы скрылась в океане.
Ройне снова опустил глаза. «Она испытывает меня. Я не должен поддаваться…»
– У вас много детей, – сказал он. – И большинство из них никогда не заставят вас плакать.
– И ты считаешь, что они искупят поступок того, который решил меня предать?
– Я не предаю вас, матушка. Вы всегда будете в моем сердце, как самая добрая, самая ласковая и самая щедрая из женщин, – Ройне знал, что нужно говорить.
– И самая печальная, потому что мой возлюбленный сын меня покинул.
– Разве не печальнее для матери видеть, что ее возлюбленный сын постоянно грустит от того, что не может быть счастлив?
– Раньше твое счастье было здесь, со мной. В этом доме. В этой обители, рядом с твоими братьями. Где же оно сейчас?
Ройне как ни пытался, не смог сдержать нежную улыбку.
– Мое счастье ждет меня в гостинице в Деффе…
Он на секунду вспомнил последнюю ночь там, и почувствовал, что щеки опять краснеют.
Мать Юма подняла его лицо за подбородок и заглянула в глаза. Ройне нашел в себе силы не отводить взгляд. Пусть прочитает, что это правда, пусть поймет, что его чувства истинны. Он никогда бы не согласился по доброй воле предать ее и своих братьев, тех, кому был обязан всем, что есть у него в жизни. Но судьба распоряжается так, как хочет. И ей было угодно, чтобы он встретил на своем пути женщину, которая – одна – смогла заменить ему всех, кто был ему дорог до этого. И сейчас он готов драться, даже до смерти, чтобы отстоять свое право на счастье, которое выбрал сам. Но все же он надеялся, что Мать смилостивится. Ведь Мать может отпустить свое дитя, и в истории уже были тому примеры. Почему бы ему не стать еще одним?
– Ты уверен, – произнесла она. И это не было вопросом. Она все поняла в его глазах. И лицо ее опечалилось. – Что ж… Мать не имеет права неволить свое дитя, если оно решило покинуть родную обитель. Но знаешь ли ты, что, раз отказавшись от моего плаща, нельзя надеть его снова?
– Знаю, матушка.
– Знаешь ли ты, что вместе с моим плащом ты потеряешь и неприкосновенность, и уважение среди простых смертных?
– Знаю, матушка.
– Знаешь ли ты, что, перестав быть моим сыном, ты лишишься и неуязвимости, которую впитал с моим молоком?
– Знаю, матушка.
– И ни один из бывших братьев отныне не придет тебе на помощь, как бы ты этого ни просил?
– Я понимаю это.
– И ты продолжаешь настаивать на своем решении?
– Да. Я выбираю путь простых смертных.
– Да будет так, – кивнула Мать Юма. – С первым светом поутру я сниму с тебя плащ, который надевала сама. Если за ночь ты не поменяешь свое решение.
– Спасибо, матушка. Вы очень добры, – он наклонился и поцеловал край ее платья.
– Ступай, мой возлюбленный сын, – сказала она, жестом поднимая его на ноги. – Ты, наверно, хочешь попрощаться с братьями. А на закате приходи сюда. Мой Дом будет тебя ждать.
– Я приду, матушка, – он снова склонил голову, и в этот раз она, коснувшись обеими руками его щек, поцеловала его в лоб – легко и невесомо, но он успел почувствовать жар, исходящий от нее. Жар материнской любви, которого ему будет не хватать до конца дней.
По обычаю сын, пришедший умолять Мать освободить его от клятвы и снять надетый ею плащ, должен провести ночь в ее Доме. Говорили, что Мать посылает испытания своим детям, чтобы убедиться, что их намерение твердо и принято не под влиянием сиюминутного чувства или чужого колдовства. Магия Дома Матери способна развеять все прочие чары. И тот, кто с первым светом нового дня останется столь же уверен в своем решении, получит от Матери благословение. И прощение: ведь Мать больше всего хочет, чтобы ее дитя было счастливо.
Ройне все это знал. Он ни капли не сомневался в том, что сможет пройти все испытания, которые назначит ему Мать Юма. Не зря же он считался одним из лучших ее детей и во время ученичества, и после того, как его плечи покрыл черный плащ. Он будет лучшим и в этом испытании. Всего одна ночь. А потом его ждет награда – тысячи ночей с любимой. И если он сумеет завтра выехать из Обители с первым светом, то к ночи как раз прискачет в Дефф. Эта мысль согрела его больше, чем жар бесчисленных светильников Дома, и когда он вышел на крыльцо, даже не почувствовал холодного воздуха, обычно заставлявшего ежиться всех, кто выходил от Матери.
Спускаясь по ступеням, он заметил, что лошадь уже увели в конюшню, но второй Серый брат ждал его, чтобы вернуть оружие. Это было хорошо, без привычной тяжести стали на поясе Ройне чувствовал себя почти голым. Даже здесь, среди братьев.
– Спасибо, брат, – сказал он, сходя с последней ступеньки и протягивая руку за мечом.
– Рад быть полезным тебе снова, – неожиданно знакомым голосом отозвался Серый брат и поднял голову.
Ройне тут же забыл про оружие. С радостным возгласом он крепко прижал к себе Нейго, своего наставника в боевых искусствах, лучшего из тех, что у него были в Обители.
– Ты стал еще выше.
Нейго отодвинул его от себя, чтобы получше рассмотреть. Сам он был невысокого роста, и в последний год обучения Ройне, сильно вытянувшегося, это несколько смущало. Смутило и теперь.
– А ты стал братом-охранником? – удивился он.
– Нет, – Нейго засмеялся. – Я отпустил братьев поухаживать за твоей лошадью и решил, что не будет ничего плохого в том, что ты снова получишь оружие из моих рук.
– Это совсем неплохо! – воскликнул Ройне. Именно из рук брата Нейго он когда-то получил свой первый в жизни клинок с черненой рукоятью. И застегивая сейчас пояс, и заправляя за голенище кинжал под внимательным взглядом Нейго, он снова чувствовал себя мальчишкой.
– Вот они и вернулись, – Нейго оглянулся на шедших к ним двух Серых братьев. – Оставим их и дальше охранять покой Матери, пойдем выпьем по кружке эля, пока есть время до заката. Если у тебя, конечно, нет других планов, – добавил он, видимо, в ответ на недоуменный взгляд Ройне.
«Он уже знает? Как же быстро здесь разносятся слухи…»
– Я для того и пришел, чтобы вдоволь пообщаться со своими братьями, – сказал Ройне вслух. – Для моих старых друзей у меня всегда есть время.
– Но скоро не будет друзей, – тихо заметил Нейго.
Они прошли две узкие кривые улочки и поднялись по черной лестнице в комнаты, которые – до сих пор – занимал Нейго. Окна и главный вход выходили на главный тренировочный двор, но Ройне, сколько себя помнил, всегда прибегал к Серому брату именно через черный ход, как и большинство других мальчишек. Нейго всегда был любимцем Младших братьев, веселый, легкий в общении и обладающий талантом понятно объяснять, таким важным для любого наставника. Говорили, что он, еще будучи учеником, снискал славу хорошего учителя для малышей, потому ему сразу и выдали серый плащ, несмотря на то, что по своим заслугам и собственному желанию он претендовал на черный. И до сих пор он оставался лучшим наставником в Обители.
– Мастером-наставником, – уточнил Нейго. – Год назад старый Месвер совсем сдал и ушел в Белые братья. Меня избрали на его место.
– Ты-то не скоро в Белые уйдешь, – сказал Ройне, отхлебывая замечательного эля, запасы которого Нейго всегда держал под рукой. Здесь когда-то он в первый раз отведал этот напиток. И тогда усердно делал вид, что ему понравилось, хотя больше всего хотелось выплюнуть эту гадость. Когда ж это было? Лет семь, восемь назад? Вкусы у него сильно переменились.
– Прости, что не припас закуску получше, – сказал Нейго, ставя перед ним на стол половину зажаренной куропатки с тушеными овощами.
– Куда ж лучше! – не сдержал возгласа Ройне и отказываться от угощения не стал. После двух дней в пути есть хотелось сильно. – Приятно, когда тебя так встречают после долгой разлуки.
– Мне, как мастеру-наставнику, полагается особый выбор блюд, – с видимым безразличием произнес Нейго. – Только сил я теперь трачу меньше, все больше наблюдаю за своими помощниками, даю советы да занимаюсь разными подсчетами. В общем, я решил, что надо ограничивать себя хотя бы в еде, если я не хочу через пять лет стать таким же толстым, как Кессон.
Ройне расхохотался, закрыв рот рукой. Серый брат Кессон, главный ключник, был притчей во языцех всей Обители из-за невероятных объемов живота, возрастающих год от года.
– Он еще жив, бедолага? – с трудом проглотив наполовину прожеванный кусок, поинтересовался Ройне.
– Да, и еще больше растолстел. Только почти не выходит из своей каморки, и нашим сорванцам теперь не над кем потешаться по вечерам. И мне вовсе не хочется давать им новый повод.
Ройне внимательно оглядел его и заявил:
– Думаю, в ближайшее время и не дашь. Хотя… Я завидую твоей силе воли: добровольно отказываться от такой вкусноты! – Он причмокнул губами, обсасывая косточку.
– Да, – вздохнул Нейго. – Я и сам чувствую, что меня ненадолго хватит. Но если подумать… Кессону тоже нужна будет замена. И это, наверно, единственное, что меня печалит в нынешнем положении.
Они оба расхохотались.
– То есть ты уже не жалеешь, что не стал Черным? – спросил Ройне.
Нейго внезапно посерьезнел и ответил не сразу. «Все еще жалеет. Я бы тоже жалел всю жизнь».
– Уже нет, – наконец произнес он. – Я уже слишком стар, чтобы жалеть о чем-то таком.
– И знаешь, я тебя понимаю! – сказал Ройне, желая его подбодрить. – По мне, так место мастера-наставника куда как лучше. Сидишь в тепле, пьешь этот напиток богов, ешь от пуза, покрикиваешь на ленивых учеников и, если появляется желание, спускаешься вниз, чтобы лично поколотить их деревянными мечами. А черные плащи часто спят под открытым небом, потому что в маленьких деревнях простолюдины свято верят, что к приютившему Черного брата вскоре постучится в дом беда. Пьют они любое крепкое пойло, которое им предложат, чтобы хоть так согреться. Захотят поговорить с людьми – услышат в ответ либо переслащенную лесть, либо испуганную речь сквозь зубы. А вот в драках недостатка нет, жаль только черные доспехи, пусть и заговоренные, не всегда могут спасти от ран.
– Поэтому ты и сменил их? На этот яркий наряд?
Ройне выдержал взгляд своего бывшего наставника и – хотелось бы верить – настоящего друга. Попытался прочитать, что Нейго думает о нем, но так и не заметил неприязни или сильного осуждения почти уже бывшего брата.
– Нет, – ответил он и тронул рукоять своего меча, лежащего на столе. – Ни один клинок еще не достал меня. Ты слишком хорошо меня учил.
– Мне приятно это слышать, – улыбнулся краешком губ Нейго. – Но все-таки ты хочешь отказаться от черного плаща.
Ройне посмотрел на недоеденную куропатку и понял, что больше ни куска в рот не возьмет, хотя на тарелке осталось столько всего аппетитного.
– Я просто обнаружил, – произнес он, отодвигая тарелку от себя, – что наш мир состоит не только из оттенков черного и белого. Он слишком цветной. И мне хочется узнать его таким.
– А я, – с сожалением поглядев на отставленное угощение, сказал Нейго, – когда услышал, что ты хочешь отказаться от черного, подумал, что, быть может, ты хочешь сменить свой плащ на серый, чтобы помогать мне…
– Тебе?
– Мне тоже нужны помощники, – объяснил Нейго. – Я не всесилен и не могу быть в нескольких местах одновременно, как того, похоже, требует должность мастера-наставника. Мне нужен толковый человек рядом. Но все хорошие воины упрямо рвутся надеть черные плащи. Похоже, я был единственным дураком, согласившимся на серый…
– Ты не дурак…
– Да, поэтому я пью здесь сладкий эль, а ты жалуешься на то, как плохо тебя принимают в придорожных трактирах, и гадаешь, защитит ли тебя в следующий раз меч или чей-то клинок доберется и распорет тебе горло? А это может случиться с большей вероятностью: ведь сила Матери больше не будет оберегать тебя.
– Я выкую себе другие, – пообещал Ройне. – Не черные и не волшебные. Но прочные и с крепким ожерельем. Да и моя рука не станет слабее от того, что я перестану быть Черным братом.
– Не перестанет, – согласился Нейго. – Поэтому мне и жаль, что она будет служить теперь не нашему общему делу.
– Я обещаю никогда не поднимать свой меч против братьев.
– Бывших братьев.
– Я знаю, что человек, снявший плащ, больше не может считаться братом тем, кого он оставил. И для братьев он будет пустым местом, а имя его – пустым звуком. Но для меня – нет. Я не собираюсь забывать все, что я узнал тут, все, через что я прошел. Забытые Дети могут быть уверены, что у них есть союзник, не носящий плаща Обители.
– Так не бывает, – покачал головой Нейго.
– Я докажу, – хитро улыбнулся Ройне. – Я всегда доказывал, что могу сделать больше, чем кажется возможным.
– За это мы тебя и ценили, – Нейго отсалютовал ему кружкой и допил эль. – Я бы хотел, чтобы твои намерения сбылись. Но еще больше я хотел бы, чтобы ты передумал и остался здесь. Я бы действительно не отказался от такого помощника, как ты. Младшие братья полюбили бы тебя не меньше, чем вы любили меня.
Ройне смущенно усмехнулся, почему-то подобная похвала, абсолютно заслуженная, до сих пор заставляла его чувствовать себя немного неловко.
– Мой брат… – начал он.
– Ториш, – перебил Нейго, верно угадав, о ком речь, – не ты. Он громче и охотнее говорит о своих успехах и смелых планах, но на деле он предпочитает идти проторенной дорожкой. В особенности – твоей, – палец мастера-наставника уперся в грудь Ройне.
– Клянусь, я не посвящал его в свои планы! – воскликнул Ройне. – Он ничего не знает о том, что я хочу снять черный плащ…
– Знает, – возразил Нейго. – Как только ты прошел под воротами Псов, вся Обитель только об этом и говорит.
– Погоди. Ты хочешь сказать… Ториш здесь? В Обители?! – Ройне от радости чуть не смахнул со стола кружку. – Почему ты мне сразу не сказал?!
– Хотел поговорить с тобой один на один, – ворчливо объяснил Нейго. – Без твоего братца и его оголтелой своры.
Ройне невольно кинул взгляд за окно. Тени уже удлинились, но еще не намного.
– Иди, – понял его мастер-наставник. – У тебя действительно немного времени, и многое надо успеть. Пообещай только, что не дашь Торишу уйти за тобой…
– Конечно…
– И не вобьешь напоследок в его голову, что он должен стать моим помощником, – закончил фразу Нейго. – Я хотел видеть на этом месте только тебя.
– Обещаю, – рассмеявшись, сказал Ройне. – Спасибо за угощение.
– Это действительно стоит того? – негромко спросил Нейго, когда его бывший ученик, поправив оружие и плащ, уже взялся за ручку двери.
– Что? – не понял Ройне.
– Твоя любовь. Ради которой ты решил нас покинуть.
– Моя любовь… – повторил Ройне, против воли отгоняя захлестнувшие его вихрем чувства и воспоминания. – О да. Ради нее не жалко и умереть.
«Он не поверил мне? Или просто не понял? – размышлял Ройне, спускаясь по крутым ступенькам обратно в узкий переулок за тренировочным двором. Он уходил с тяжелым сердцем от человека, которого считал другом и братом по духу и в котором не нашел понимания. – Что может он понять? Он, всю жизнь проведший в стенах Обители. Он знает любовь Матери, любовь учителей, любовь учеников. Братскую любовь. Но разве это может сравниться с любовью женщины? Как мне объяснить?.. Как объяснить слепому красоту цветочного луга?..»
Он ступил на булыжную мостовую и не успел толком подумать, где искать своего кровного брата, как услышал свое имя.
– Магистр Хемиль просил передать, что очень ждет вас у себя в башне, – сообщил ему посыльный мальчишка в полосатой робе. – Если у вас есть время…
Магистр в отличие от мастера-наставника был Белым братом – старцем, призванным учить молодежь управлять духом не хуже, чем телом. Нередко Ройне с благодарностью вспоминал часы, проведенные в его кабинете в Светлой башне, где было много книг, свитков и разнообразных приборов, казавшихся мальчишкам волшебными. О предназначении половины из них Черный брат Ройне не знал и сейчас. И был бы не прочь послушать еще одну лекцию, даже с большим интересом, чем в годы ученичества.
«Ториш и его свора подождут», – решил он, направляясь по знакомому пути и легко обогнав Младшего брата, важно вышагивающего в своем полосатом балахоне.
Ему не было нужды преклонять колено перед Белым братом, по положению они были равны, но все же Ройне почувствовал потребность воздать дань уважения старому учителю.
– Я рад тебя видеть, – сказал магистр Хемиль, поднимая его и усаживая в кресло перед заваленным книгами столом.
– Я тоже, – широко улыбаясь, ответил молодой человек.
– И рад, что вижу тебя, пока мои глаза еще не совсем ослабли. Хотя и не рад той причине, которая привела тебя сюда.
Ройне опустил голову. «Неужели я надеялся, что кто-то заговорит сегодня со мной о чем-то другом?»
– Вы хотите меня отговорить? – Он посмотрел в глаза магистру Хемилю.
Старик мягко улыбнулся.
– Я слишком хорошо тебя знаю, юноша, я слишком хорошо помню твое упрямство – и в проказах, и в постижении знаний, правда, только тех, которые ты считал для себя полезными. Я знаю, что отговорить тебя невозможно.
– Спасибо, – искренне поблагодарил Ройне.
– Но не высказать сожаление не могу. Я помню, как ты первый раз пришел сюда и как горели твои глаза от предвкушения чуда. Я помню твой первый вопрос ко мне: «Черный или серый?» И как ты ждал моего ответа и боялся услышать «серый», потому что это разочаровало бы тебя.
Ройне усмехнулся. Все так и было. Он почти забыл об этом.
– Ты грезил черным плащом и не желал смотреть на другие цвета. И когда Мать наконец укрыла тебя им и дала испить своего молока – я не видел счастливее человека. Где он сейчас, Ройне? Твои волосы – цвета спелой пшеницы, кожа – как песок в пустынях Идзаго, и рубаха яркая, как молодая листва. Это не цвета Черного брата.
– Это цвета жизни, – ответил Ройне. – Помните, вы когда-то учили нас, что черный и белый – самые совершенные цвета, потому что они сами по себе ничто, но каждый вбирает в себя все многообразие других цветов. Черный – поглощает все, что ни предложи ему, он все покроет и растворит в себе. Поэтому Черные братья – мечи правосудия – и носят черные плащи и не боятся никакой работы, ни крови, ни грязи. Мы делаем то, что не сделает ни один другой человек, потому что черное все поглотит и растворит в себе, чтобы остальной мир мог сиять. Вот только… вы этого не рассказывали нам, но я узнал на своем опыте: мы сами этого сияния никогда не видим. Черное застилает нам глаза. И кажется даже, что и солнце становится черным. А между тем – оно прекрасно…
– Ты всегда был нетерпелив, – проворчал магистр Хемиль. – А ведь я учил тебя и про белый цвет…
– Белый – соткан из всех цветов мира, – бойко, словно на уроке, сказал Ройне, – он то, во что превращается любой цвет, достигнув совершенства, то, к чему все стремится. И Белые братья – светочи мудрости – это те, кто вобрали в себя слишком много земных знаний и отринули все ненужное, те, кто видит мир в его истинном свете. Я помню, учитель. Но зачем ждать всю жизнь, страдая от слепоты, если можно просто раскрыть глаза? Вы видите, но разве вы не пожаловались мне, что зрение ваше ослабло? К чему все краски мира, если глаза начинают подводить? Я хочу видеть все сейчас.
– Вечный спор юности со старостью… – сказал Белый брат.
Ройне удивленно на него посмотрел.
– И вы не будете меня убеждать, что я не прав?
– Только прожитые годы смогут убедить тебя в этом. Я слишком хорошо это помню по себе. Сейчас ты молод, ты влюблен. Я не знаю этого чувства по собственному опыту, но в силу своей мудрости могу предположить, что это такое. Ты веришь в себя и свои силы, ты веришь, что ты первый, кто решил обмануть ход времени и получить все сейчас, не дожидаясь, пока Мать сочтет тебя достойным…
– Мать Юма – да, – перебил Ройне, – но наше братство не единственное, и другие не требуют служить всю жизнь во тьме и презрении со стороны всего мира…
Он осекся, заметив, как старец грозит ему пальцем. «Не надо было этого говорить. Не здесь…» – запоздало понял он.
– На свете много разных учений, – сказал магистр Хемиль. – Все люди разные, и всем надо во что-то верить. И каждый выбирает для себя то, что ему больше подходит…
– Я выбрал, – ответил Ройне. – Этот черный плащ был желанным для меня с детства. Хотя я тогда и не понимал, почему. Пройдя обучение здесь, я еще больше уверился в том, что выбрал правильно. Служить добру, служить правосудию и справедливости – это то, чего я хотел и хочу больше всего. Но есть еще и то, чего я не мог видеть сначала по малолетству, а потом и отсюда – потому что жизнь в этих стенах сильно отличается от жизни в большом мире. Но я пространствовал по миру три года. И с каждым годом все больше и больше понимал, что все, чему вы здесь учили нас, правдиво лишь отчасти. Люди ненавидят нас. Поклоняются и ненавидят. Что ж это за правосудие, если оно вынуждено спать вполглаза с обнаженным кинжалом в руке?
– Тех, кто делает грязную работу, никогда не любят, – заметил магистр Хемиль. – Если ты так боишься ножа в спину, может, тебе лучше надеть серый плащ? Ни белый, ни черный, незаметный, словно кошачья шкурка, но незаменимый, как серый дождь после ослепляющего солнца, и дающий людям надежду, как предрассветный сумрак после черной ночи. Плащ служителя: ему-то ничто не угрожает.
– Я не боюсь! – возмутился Ройне. – И я не собираюсь отрекаться от всего, во что верил, надевая черный плащ! И тем более не собираюсь менять обратно меч на молот! Я просто не хочу, чтобы люди желали моей смерти лишь из-за цвета моей одежды!
– Никогда не знаешь, из-за чего кто-то может пожелать твоей смерти… – покачал головой старец.
– Извините, – прошептал молодой человек. «Я не должен был повышать голос. Я вообще не должен был приходить сюда».
– Ты не должен был приходить сюда, – сказал магистр Хемиль.
– Да, – согласился Ройне. – Вы возлагали на меня большие надежды, я знаю. Мне жаль, что я разочаровал вас. Мне стоило сразу остаться в Доме Матери. До утра. И никого не смущать своим видом и разговорами.
– Ты мог вообще не приезжать в Обитель, – тихо подсказал Белый брат.
– Но… – обескураженный Ройне даже не нашел, что сказать.
– На тебе и так уже не осталось черного цвета, кроме твоего плаща. Чары нашей Матери уже почти не властны над тобой. Твой разум уже устремлен в другую сторону, а сердце отдано мирской женщине. Ты мог бы закопать свой плащ под любым кустом в Кричащем лесу, а правую руку сунуть в огонь, чтобы кожа на пальцах полопалась и метка исчезла. Никто и никогда не заподозрил бы в тебе бывшего Черного брата.
Ройне посмотрел на него чуть ли не со священным ужасом.
– Но это же преступление! – произнес он наконец. – Магистр Хемиль, вы же сами всегда учили всех нас, что нет хуже преступления, чем нарушение клятвы! Я поклялся Матери, что буду ей служить. И пока на мне плащ, которым она укрыла меня, не важно, какого цвета мои волосы и одежда. Моя жизнь принадлежит ей. И только она может освободить меня от клятвы.
Магистр Хемиль встал и, взяв своего бывшего ученика за плечи, долго изучал его лицо.
– Ты добрый и честный мальчик, – наконец сказал он. – Всегда таким был. Тебе следовало надеть серый плащ. Только тень ненадетого черного плаща всегда отравляла бы твое счастье. Ты делаешь то, что должно. Я не посмею тебе мешать, как бы мне ни хотелось…
Ройне с недоумением смотрел на него, силясь понять, что он имеет в виду. Однако старец не пожелал объясняться, вместо этого неожиданно легкомысленно подпихнул молодого человека к выходу.
– Иди, до заката осталось не так уж много времени, и твой кровный брат ждет тебя. Я слишком утомил тебя своими глупыми разговорами. Ступай, повеселись. И не поминай лихом старого брата Хемиля.
– Я всегда буду поминать ваше имя с глубочайшим почтением, – пробормотал Ройне, все еще надеясь понять, что же хотел сказать ему Белый брат, но тот не дал ему больше вставить ни слова.
– Иди, юноша, иди. Тебя ждут твои дела. Поговорить о вечном, о возможностях, сбывшихся или нет, у тебя еще будет время, когда твои волосы побелеют. Сейчас же – ступай.
Ройне не стал больше спорить, хотя вопросов у него появилось куда больше, чем было до визита в Светлую башню. Возможно, судьба как-нибудь еще сведет его с магистром Хемилем. Возможно. Пока же ему нужно успеть повидаться еще с одним человеком. Тут уже нельзя полагаться на случай.
И все-таки один вопрос он задал, уже открыв дверь и ступив одной ногой на лестницу.
– Вы так и не спросите у меня, кто это?
– Кто? – не понял магистр Хемиль.
– Ради кого я все это делаю, – пояснил Ройне.
– Нет, – покачал головой старец. – Мне незачем это знать. Все, что мне нужно, я уже узнал. И буду молиться за тебя. Чтобы свет, который ты выбрал, тебя не обманул и тьма, которую ты покинул, не подвела тебя.
Пару мгновений Ройне еще стоял на пороге, словно колеблясь: войти обратно в комнату и получить ответы на все вопросы или уйти. Потом низко поклонился и, не говоря больше ни слова, стал спускаться вниз.
Тени удлинились еще больше. Ройне нетерпеливо побарабанил пальцами по черненой рукояти меча: брат наверняка уже знает, что он в Обители, и выяснить, где он был сейчас, Торишу не составило бы труда. А раз так, то мог бы, как магистр Хемиль, послать за ним какого-нибудь мальчишку, раз уж считает себя слишком гордым, чтобы прийти самому, как сделал мастер-наставник Нейго. Ройне, конечно, один из лучших следопытов, вышедших из стен Обители, но и ему потребуется время, чтобы отыскать брата, а времени у него остается все меньше. Или Ториш таким образом показывает ему, как мало для него значит предавший его брат?.. Так стоит ли его искать?
Если бы Ториш хотел встречи с глазу на глаз, он послал бы весть, что будет ждать под большим вязом, росшим в саду около спального дома, по ветвям которого они перебирались по ночам из одного окна в другое, или у водопада у дальней стены, где они часто любили гулять, делясь друг с другом секретами. Или сам бы встретил его сейчас на площади у Светлой башни, и они прошлись бы по узким улочкам, распинывая сапогами мелкие камушки. Имеет ли смысл идти куда-то или ждать здесь? Что-то подсказывало Ройне, что вряд ли. Ториш не пришел и не дал никакого знака, значит, он был обижен. А когда он обижался, то не спешил выяснять отношения. Он всегда искал утешения и веселья в шумной компании «Полосатого кота», харчевни, где старшие ученики и прочий не обремененный делами люд Обители любил проводить вечера.
Ройне выругался и отправился туда, решив, что если он ошибся сейчас насчет брата, то не стоит и жалеть о нем.
«Кое-что в этой жизни всегда остается неизменным. И это радует», – подумал Ройне, толкнув привычно скрипнувшую дверь харчевни и увидев того, кого искал.
Народу было еще немного: основная часть посетителей приходит сюда после заката. И Ройне без труда отыскал за столом у очага компанию кровного брата. «Свору», как называли их еще с ученических времен. Лохматый Оггре, Худышка Ватс и Деас Красный, как и много лет назад, сидели вокруг высокого парня с длинной черной косой, который и был родным братом Ройне, хотя по внешнему виду об этом нынче и не скажешь.
Ториш единственный не повернулся и не прекратил смеяться, когда все, кто был в зале, уставились на вошедшего, с удивлением изучая его диковинный вид. «Они все уже знают и уже успели перемыть мне кости», – понял Ройне и, подавив раздражение, напомнил себе: «Это плата».
Уверенной походкой, не обращая внимания на провожавшие его взгляды, подошел к столу «своры».
Ториш мотнул головой, словно давая оценить брату, что его коса стала еще длиннее и теперь достигала пояса, и наконец обернулся.