Не сейчас. Я хочу продлить это чувство, не хочу говорить о Розе.

– Расскажи мне, во что ты веришь. Ты говоришь, что ты христианка, но при этом не видишь ничего дурного в сексе до брака, в гомосексуализме, в…

– Я верю, что Иисус был сыном Божьим, что Он пришел нам помочь. Помочь всем нам, но прежде всего самым обездоленным, самым бедным, самым угнетаемым. Мой Иисус кормил голодных, выгонял торговцев из храма. Мой Иисус страстно верил в социальную справедливость, в экономическую справедливость, в справедливость во всем. Он хотел сделать мир лучше.

– Ты веришь в зло?

Соджорнер кивает.

– Ты веришь, что некоторые люди и есть чистое зло? Что их не спасти?

– Нет тех, кого нельзя спасти, но есть те, кто… Кто близок к этому.

– Я не верю в зло. Не в такое зло. Я считаю, что зло в людях объясняется морфологией их мозга, их генами и их окружением. Сочетанием этих трех вещей.

Соджорнер пристально смотрит на меня:

– Как… подробно. Ты много об этом думал?

– Ага. А что насчет ада? Ты веришь в ад?

– Я верю, что многие люди прямо сейчас живут в аду. В мире происходят ужасные вещи. В том числе и здесь, в Америке. Копы убивают темнокожих, а им все сходит с рук. Люди без конца причиняют друг другу боль. Разве это не ад?

Когда я расскажу Соджорнер правду, решит ли она, что я живу в аду, где меня без конца мучит моя дьявольская сестрица? Правда ли я живу в аду?

– Я думаю, – говорит Соджорнер, – что представление о рае и аде, куда мы попадем после смерти, – это способ успокоить нас, внушить, что те, кто плохо ведет себя в этой жизни, будут наказаны, а те, кто ведет себя хорошо, получат награду. Но я сомневаюсь, что рай и ад действительно существуют.

– То есть ты не веришь, что в Библии точно переданы слова Бога?

– Я думаю, что Библия – это его слова, неточно записанные людьми. Некоторые книги, вошедшие в Новый Завет, были написаны спустя несколько десятилетий после смерти Иисуса. Я верю в то, что в Библии есть истина. Отчасти она метафорическая, а отчасти буквальная.

Версия христианства, которую излагает мне Соджорнер, не похожа ни на одну из версий, которые мне когда‐либо встречались. Я вдруг понимаю, что раньше имел дело только с консервативными христианами.

– Ты слышал о теологии освобождения?

Слышал, но ничего об этом не знаю.

– Почитай о ней. Это то, во что я верю. А ты во что веришь? Твой бог – наука?

– У меня нет богов. Я верю во многое из того, что ты назвала. В социальную и экономическую справедливость, в то, что надо помогать друг другу при первой же возможности. Но больше всего я верю в эмпатию. Без эмпатии этот мир обречен.

Соджорнер кивает:

– А что насчет любви? Ты веришь в любовь?

Я сжимаю ее руку.

– Любовь и эмпатия? В них я верю безоговорочно.

Я поворачиваюсь, чтобы ее поцеловать, и шепчу ей на ухо:

– А еще в секс. Сейчас я очень сильно верю в секс.

Глава тридцать вторая

Вернувшись домой, я стучу в дверь кабинета. Я хочу задать Дэвиду так много вопросов о Розе. Он зовет меня. Он говорит по телефону. Морщит брови, сжал губы в тонкую ниточку. Так он выглядит, когда изо всех сил пытается не выйти из себя. Я подумываю отложить разговор. Не хочу, чтобы Дэвид вышел из себя при мне.

– Я понимаю, – повторяет он.

Я достаю свой телефон: не хочу подслушивать, о чем он говорит. Отвечаю Джорджи, но не рассказываю, что именно произошло. Вряд ли я смогу в паре сообщений описать, что сделала Роза с Сеймон. Назим получил высший балл за сочинение о том, почему нынешнее поколение австралийских подростков пьет меньше, чем предыдущие. Я его поздравляю. Пишу Лейлани, чтобы узнать, как обстоят дела с Розой и Сеймон. Она не отвечает. Может, она тоже у психолога.

Я пишу Соджорнер: «Я уже скучаю по тебе». Мне плевать, что это звучит сопливо. Я правда по ней скучаю. Я не увижу ее еще несколько часов.

– Чего ты хотел, Че? – спрашивает Дэвид.

Не понимаю, как можно не догадаться, чего именно я хочу.

– Сейчас неподходящее время?

– Да. Но я всегда готов с тобой поговорить. Ты же знаешь.

Я этого не знаю.

– Я хотел снова поговорить о Розе.

Дэвид кивает. Я хочу узнать, почему он не сказал мне, что все знает. Хочу узнать, есть ли у него план.

– Что мы будем делать с Розой?

– То же, что делали. Будем говорить с ней, когда она будет совершать что‐то недопустимое. Я постоянно напоминаю ей, что, если она не будет вести себя как обычный человек, ее жизнь превратится в кошмар.

– Я записывал наши разговоры.

Дэвид внимательно смотрит на меня:

– Ваши с Розой?

Я киваю.

– Если мы дадим их психиатрам, если они услышат, как она спокойно рассуждает о том, что ей на всех плевать, что ей интересно смотреть, как люди мучаются от боли, что ей нравится причинять им вред, они сразу поймут, что с ней.

– Поймут. А дальше что?

Я не знаю.

– У нас проблема практического толка. Как минимизировать ущерб, который наносит Роза? Мы не можем ее вылечить. Лекарства нет. Мы можем только следовать политике сдерживания.

– Значит, мы опустим руки?

– Я этого не говорил. Могло быть и хуже. Я видел куда худшие примеры.

– Ты про дядю Сола или про дедулю?

– Про обоих. Вот почему я понял, что с Розой. Я уже видел это раньше.

– Хочешь сказать, они хуже Розы?

– Как ты думаешь, почему я старался держать нашу семью как можно дальше от них? Я не хотел, чтобы дедуля и дядя Сол влияли на Розу.

У меня кружится голова. Мы говорим о Розе, о психопатии, о нашей семье.

– Я читал исследования, утверждающие, что эмпатии можно научить.

– Розе уже поздно учиться.

Я таращу глаза на Дэвида.

– Как ты можешь быть в этом уверен? Наверняка существует психиатр, психотерапевт или еще кто‐то, способный ей помочь.

– Как Роза обращается с теми, кто пытается ее изменить? Помнишь те последние несколько раз, когда мы водили ее к врачам?

Я помню.

– Она их обыгрывает, – говорит Дэвид. – Она понимает, что именно они хотят от нее услышать, и повторяет это, пока они не решают, что ей больше не нужно к ним приходить.

Я должен быть доволен, потому что Дэвид повторяет мои собственные мысли. Но я не доволен.

– Думаешь, надежды нет?

– Я так не говорил. Мы учим ее быть нормальной. Мы делали это годами. Роза думает иначе, чем большинство людей, но она знает, что может произойти, если другие это поймут. Она научилась хорошо притворяться.

– Слишком хорошо, – говорю я.

Дэвид качает головой. Он наклоняется вперед, не вставая с кресла, ставит локти себе на колени.

– Порой, притворяясь кем‐то другим, ты меняешься сам. Тот, кем ты притворяешься, может стать реальным.

– Ты в это веришь?

– Я это знаю. Когда я встретил Салли, я себя не контролировал. Я тогда совершал ужасные поступки.

Об этом я уже слышал. Это наши семейные легенды. Я знаю, что он устраивал в своей крутой частной школе игры в покер с высокими ставками, что он оставил без гроша нескольких учеников из самых богатых семей. Но выгнали его не поэтому. А потому, что он сломал своему однокласснику челюсть.

– Я хотел произвести впечатление на Салли, хотел быть ее безумным дикарем. Я думал, ей это нравится. Но это ее пугало. А я тогда больше всего на свете боялся ее потерять.

Он резко поднимает плечи, словно извиняясь передо мной. Как будто я не знаю, как сильно он ее любит.

– Я сознательно начал вести себя как она. Начал ходить на занятия, где учат управлять гневом, – так хотела Салли. Ты никогда не видел меня в ярости, Че. В этом все дело. Я изменил себя, стал больше походить на Салли. Я делал то, что делала она, говорил то же, что она. Я перестал ввязываться в драки. Это самое сложное из всего, что я когда‐либо делал. Во мне так много гнева. Он бурлит внутри меня, требует дать ему выход, хочет разрушить все вокруг, – иногда мне приходится от него бежать. Бежать из комнаты, из города, из страны.

– Разве он не остается у тебя внутри? Не переезжает с места на место вместе с тобой?

Дэвид качает головой, потом кивает:

– Не тогда, когда я с Салли. Она научила меня предупреждать гнев. Я изменился. Теперь гнев бурлит во мне не так сильно. Ты когда‐нибудь видел, чтобы я вышел из себя?

Я такого не видел.

– Я видел, как ты не выходишь из себя. У тебя лицо каменеет. Я прямо вижу, как ты борешься с гневом.

– Это борьба не на жизнь, а на смерть.

– Роза не испытывает ярость. Такое с ней бывало только в детстве. – Я пытаюсь представить себе, как Роза меняется. И не могу. – Ты не Роза. Для тебя важно, что думают люди. Для тебя всегда было важно, что думает Салли. И поэтому ты изменился. Розе все равно – ты бы слышал, что она мне говорила. Я дам тебе послушать.

Дэвид выпрямляется в кресле, отъезжает немного назад, словно он вдруг потерял всю наполнявшую его энергию.

– Не нужно. Я знаю, что она говорит. Наша задача дать Розе понять, что единственный выход для нее – притворяться обычным человеком. Она знает: как только ей поставят диагноз, шансы на то, что ей хоть что‐то сойдет с рук, сразу же упадут. Может, если она будет притворяться нормальной, она и правда изменится. Я изменился.

Я хочу ему верить.

– Мы не профессионалы. Мы принимаем очень серьезные решения. Может, нам хотя бы посоветоваться с кем‐то, кто знает больше, чем мы? Если мы отведем ее к кому‐то, кто работал с молодыми… – Я замолкаю, не в силах произнести «психопатами». Я еще не называл ее так в разговоре с Дэвидом.

– Что нам даст официальный диагноз, Че?

– Профессионал поможет нам понять, какие варианты у нас есть.

– Что, как ты думаешь, случится с Розой, как только ей официально поставят диагноз? Закон она пока не нарушала. Ей десять лет. Если мы проведем тесты, что они покажут? Допустим, они подтвердят то, о чем ты говоришь, – что тогда?

– Она психопатка. Разве мы не обязаны защищать от нее окружающих?

– Нельзя называть психопаткой десятилетнюю девочку. Как, по‐твоему, с ней станут обращаться, если у нее будет диагноз? В какую школу ее возьмут? Скорее всего, она попадет в школу для детей с психическими отклонениями. Чему она у них научится?

Я этого не знаю.

– Лучшее, что мы можем делать, – контролировать ее, предупреждать о последствиях поступков, которые она хочет совершать. У нас есть только один выход – та самая политика сдерживания.

Но ведь нам не удается ее сдерживать. Мы дали Розиному вирусу заразить Апинью, а теперь и Сеймон.



Когда я прихожу днем в спортзал, Соджорнер целует меня и берет за руку. У нас и правда все серьезно. Все мысли о Розе и моих полоумных родственничках отступают.

Джейми смеется:

– Похоже, вы разобрались со своими религиозными различиями.

– Именно, – говорит Соджорнер.

– У нас все замечательно, – добавляю я.

Джейми делает вид, что ее сейчас стошнит. Мы вместе разминаемся и отрабатываем удары. Я на долгое время забываю о своей сестре.

Мы идем домой втроем. Сегодня я ужинаю с ними и с мамами Соджорнер.

– Спасибо, что пригласил тогда Олли, – говорит Джейми. – Мы тусовались. Олли что надо.

Олли просто по определению что надо.

– Ты ведь знаешь, что Лейлани бросила Веронику?

Я качаю головой:

– Опять?

– На этот раз по‐настоящему. Вероника без конца рыдает. Порезала себе вены.

Я останавливаюсь и в ужасе смотрю на нее.

– Вышло неубедительно, порезы неглубокие, скорее царапины. Но она рыдает у Олли на плече, а они дружат еще с пеленок. Они очень близки. Олли нужно ее поддержать.

– Бедняжка Олли.

– Именно.

– Не смотри на меня, – говорит Соджорнер. – Я Олли совсем не знаю. Приходите вместе в церковь, Джейми.

Джейми хрюкает от смеха. Я уже понял, что это дежурная шутка – про Джейми и про то, что ноги ее никогда не будет в церкви.

– В воскресенье мы идем протестовать. Мы с Олли сделаем мир лучше.

– Что, правда?

Я вмешиваюсь, чтобы не дать им поссориться:

– Твои мамы ведь знают, что мы вместе?

Я слегка нервничаю из‐за этого ужина.

– Конечно знают, – говорит Джейми. – Сид им обо всем рассказывает. В этом доме нет секретов.

– Ты говоришь так, словно это плохо, – замечает Соджорнер.

– Я никогда не думала, что буду скучать по жизни с родителями и по этому католическому ужасу в духе «все-сплошная-тайна-детям-нельзя-ни-о-чем-рассказывать». Но вы уж слишком откровенны!

– Нет!

– Детка, твоя мама обсуждает цвет и консистенцию своих какашек!

– Она болеет. Это один из показателей ее состояния.

– Это перебор, – отмахивается Джейми. – А еще твои мамы слишком шумно сношаются. Когда мои предки были вместе, они хотя бы вели себя прилично и вообще не занимались сексом. Или, может, занимались, но тихо, как мыши.

– Плохое сравнение. У нас тут шумные мыши.

– Да и хрен бы с ним. Я не хочу об этом знать. Предкам вообще не положено заниматься сексом. Фу. И твоя мама не должна вмешиваться в мои дела и спрашивать, предохраняюсь ли я и – как там она сказала? – а, да, вспомнила, получаю ли я «истинное удовольствие от секса». О. Мой. Бог. Она собиралась рассказать мне про клитор. Как неловко.

Соджорнер смеется. Меня раздирают на части желание узнать, как Джейми удается не богохульствовать в присутствии мам Соджорнер, и дикий хохот, потому что они кажутся мне абсолютно такими же, как мои родоки.

– Подожди. То есть они устроят мне допрос с пристрастием насчет того, доставляю ли я тебе истинное удовольствие?

Теперь смеется и Джейми. Они обе хохочут все громче, не в силах остановиться.

– Может, они попросят тебя нарисовать схему, чтобы убедиться, что ты знаешь, где клитор.

Джейми не может идти, она едва не падает от смеха.

– Ой, смотрите, – говорю я и машу перед ними своим телефоном. – Это мои родители. Они ждут меня дома прямо сейчас. Пока.

Соджорнер отбирает у меня телефон.

– Нет-нет-нет. – Она протягивает телефон Джейми. – Разве там есть такое сообщение?

Джейми качает головой:

– Не вижу ничего подобного.

Я хватаюсь за живот.

– Кажется, меня сейчас стошнит. – Я разворачиваюсь и делаю пару шагов в противоположную сторону.

Соджорнер берет меня за одну руку, Джейми за другую. – Не так быстро, мистер. От материнского допроса с пристрастием тебе не уйти.

– Нет никого хуже лесбиянок, – говорит Джейми. – Никакого стыда, никаких границ. Может, они еще захотят узнать, нормального ли размера у тебя член.

Соджорнер хмыкает и в шутку пинает Джейми в бок:

– Это уже слишком!

– Она ведь шутит, да? – Я уверен, что шутит. – Да? Они снова хохочут.

Мы встречаемся с Диандрой и Элизабетой в венесуэльском ресторане. Мама Элизабеты приехала в Штаты из Венесуэлы. Я впервые в жизни ем арепы. Я съедаю целых шесть штук, и все равно шестая оказывается не хуже первой. Мамы Соджорнер ни слова не говорят про мой пенис. Мы вообще не обсуждаем секс. Мы беседуем о политике, несправедливости, о демонстрации, на которую они ходили, о грядущем бое Соджорнер, о том, какая погода бывает в Сиднее зимой, о том, насколько глупо запрещать людям пить, пока им не исполнится двадцать один.

Мы с Соджорнер прощаемся почти час, за каждым поцелуем следует еще один, и еще, и еще… Я не рассказываю ей о том, что сделала Роза. Я не думаю о том, что сделала Роза.



Я прихожу домой после полуночи. Салли уже вернулась. Они с Дэвидом пьют вино, сидя за барной стойкой. Они знают, что я ужинал с Соджорнер, ее мамами и Джейми, но я пока ни слова не сказал им о нас с Соджорнер. Салли отставляет бокал и притягивает меня к себе.

– Ну и день! Или ночь и день – как ни назови. Ты в порядке?

– Да, а ты?

В ответ она снова обнимает меня.

– Не знаю. Не могу поверить, что они повели себя так безрассудно. Сеймон могла умереть.

Я обнимаю ее в ответ и иду к холодильнику. Он почти пуст. Нет ни ветчины, ни сыра. Никаких протеинов. Я выдвигаю ящик для фруктов и овощей, беру последнее яблоко. Надолго не хватит.

– Ветчины нет?

– Сегодня ни у кого из нас не было возможности сходить в магазин, – говорит Дэвид. – Можешь заняться этим завтра.

– Ладно, – соглашаюсь я, не понимая, чем буду платить за покупки. – У меня снова работает карточка?

– Я дам тебе наличные.

Я усаживаюсь на высокий стул, наливаю себе стакан воды.

– Теперь Сеймон в это верит, – говорит Салли. – В то, что арахис может ее убить.

Вот бы она поверила, что Роза может ее убить.

– Как Лизимайя и Джин?

– Они в шоке. Мне кажется, мы правильно поступили, сходив к психологу. Я как раз говорила Дэвиду, что он зря не пошел с нами.

По лицу Дэвида не скажешь, что он с этим согласен.

– Кто‐то должен работать. До открытия не так много времени.

– Десять месяцев? Это довольно много. Ты вполне можешь позволить себе отвлечься на пару часов.

Дэвид отмахивается от возражений Салли:

– Мне нужно работать.

– Что сказал психолог? – спрашиваю я.

– Он задавал практические вопросы. Попросил их обеих рассказать о том, что именно они собирались сделать. Каких результатов ждали. Подумали ли они о том, что случится, если все пойдет не по плану. Если, – Салли замолкает, – если Сеймон умрет.

Я уверен, что Роза об этом подумала.

– И что они сказали?

– Что они, конечно же, не продумали все настолько подробно. Они были уверены, что их план сработает.

– Он и правда сработал, – говорит Дэвид. – Сеймон жива.

– Да. Но в нашем случае, как сказал психолог, это не имеет значения. Нельзя принимать решения, опираясь на лучший вариант развития событий. Особенно в том случае, когда худший вариант – смерть.

– Как они повели себя, когда психолог заставил их проанализировать, что именно могло произойти?

– Сеймон была в ужасе. Она все время повторяла, что не хотела умереть. Роза тоже сильно расстроилась.

Еще бы. Наверняка Роза попросту повторяла все за Сеймон. Правда, в последнее время она научилась выдавать вполне убедительные слезы.

– Сеймон очень переживает. Поэтому Роза осталась с ней. Она решила ее утешить.

Решила и дальше отравлять ее своим ядом.

– Я думала забрать Розу домой, но у Сеймон едва не случилась истерика, когда я это предложила. Так что Роза снова переночует у них.

– Разве это разумно? – не сдержавшись, спрашиваю я. Дэвид за спиной Салли мотает головой.

– Думаю, да, – отвечает Салли. – Сеймон усвоила урок. И Роза тоже. Они больше не сделают ничего подобного.

«Конечно, – думаю я. – Роза просто придумает что‐нибудь другое».

– Ты считаешь, они обе сразу все усвоили?

– То, что Сеймон едва не умерла, произвело на них огромное впечатление.

Только не на Розу.

– Они еще пойдут к психологу?

Салли кивает.

– Психолог хочет поговорить с ними о том, как нужно себя вести, если кому‐то из них кажется, что другая делает что‐то неправильное. Роза ни в коем случае не должна была позволить всему этому так далеко зайти. Она должна была сказать Сеймон, что неправильно проверять, действительно ли у нее аллергия.

– Конечно, она должна была это сказать.

Салли бросает на меня быстрый взгляд: она явно почувствовала сарказм в моих словах. У меня в кармане жужжит телефон. «Нам надо поговорить, – пишет Лейлани. – Решить, что будем делать».

– Я очень устал, – говорю я.

Мы дольше обычного желаем друг другу спокойной ночи. Салли обнимает меня дважды.

– Не могу даже представить себе, что случилось бы, если бы ты вовремя не вколол Сеймон адреналин. Бедняжка Роза была в ступоре. Спасибо тебе, Че.

Дэвид пожимает плечами. Я прикусываю язык, чтобы ничего не сказать. Я поднимаюсь к себе и договариваюсь встретиться с Лейлани за завтраком. Залезаю в постель и лежу, глядя, как по потолку бегут отражения автомобильных огней. Жаль, что Соджорнер сейчас не со мной. По крайней мере, я могу быть уверен, что Роза вряд ли скоро выкинет что‐нибудь новое. Ей удалось не попасться, хотя она едва не убила Сеймон. На какое‐то время ей этого хватит.

Глава тридцать третья

На следующее утро меня будит стук в дверь. Это Роза. За окном серо, шторы закрыты, в комнате полутемно.

– Че!

– Сейчас, – говорю я, надеясь, что она передумает и уйдет.

Я одеваюсь и открываю дверь.

– Когда ты вернулась?

– Я не хочу, чтобы ты нарушал мои права, – говорит Роза, входит в комнату и забирается ко мне на кровать. Она садится, скрестив ноги, и кладет руки на колени, словно собирается медитировать.

Я в недоумении смотрю на нее.

– Ты вообще о чем? Ты сейчас сидишь на моей кровати, ты в курсе?

– Ты записываешь наши разговоры.

Я не ожидал, что она это скажет. Я сажусь на пол.

– Как ты узнала?

– Я слышала, как ты сказал об этом Дэвиду. – Она смотрит на меня так же, как смотрела на муравьев, прежде чем их раздавить.

– Ты подслушала наш разговор. Как этично, Роза.

– Я не скрывала, что подслушиваю.

– Нет, ты просто не успела вовремя отойти. Я открыл дверь, когда ты этого не ожидала.

– Если ты не хотел, чтобы тебя услышали, не надо было так громко говорить. Ты все время утверждаешь, что никогда не врешь, но ты без моего разрешения записывал наши разговоры. Это и есть ложь. Ты притворялся, что мы просто разговариваем, а на самом деле изучал меня, словно я какое‐то насекомое. Ты лжец.

– Нет, не лжец. – Мне тошно от мысли, что она права. – Если бы ты спросила меня, записываю ли я наши разговоры, я бы тебе ответил. Разве я сейчас это отрицаю?

– Не отрицаешь, но только потому, что тебе известно: я все знаю. Ты такой же проныра, как и я. Ты такой же, как я, Че. Ты просто лучше притворяешься.

– Я совсем не такой, как ты, Роза.

– Ты мой брат. Естественно, ты такой же, как я. Во всем мире нет человека, который был бы похож на меня больше, чем ты.

– Разве я когда‐нибудь угрожал, что убью твоих друзей?

– Я такого никогда не говорила.

– Ты сказала, что столкнешь Со… Сид с лестницы.

– Я такого не говорила.

– Нет, говорила. Ты говорила, что хочешь, чтобы Лейлани и Майя умерли.

– Я никогда не говорила, что убью их. Я обещала никого не убивать. – Роза выглядит до невозможного самодовольной. – Ты сам себе врешь, Че. Я прекрасно понимаю, какая я. Я себе нравлюсь. Ты был бы гораздо счастливее, если бы нравился сам себе.

Мне хочется заорать.

– Что бы ты сказал, если бы узнал, что я записываю наши разговоры? Разве ты не решил бы, что это гадко?

– Конечно. Но тут другое дело, потому что я не такой, как ты, Роза. Я не хочу быть таким, как ты. Я никогда никого не заставлял убивать любимое домашнее животное. Я никогда не пытался убить лучшего друга. Я не вру, не краду, не обманываю. Я не ты.

– Я не убивала морскую свинку. Я не пыталась убить Сеймон. Ты не слушаешь. Я никогда не убью Сеймон. Она моя лучшая подруга. Она мне нужна. Я не хочу, чтобы ты записывал наши разговоры. Это гадко, Че. То, что я другая, еще не значит, что так можно делать.

– Ты не просто другая, Роза. Другой – не обязательно значит опасный.

– Еще ты не должен был врать обо мне Лейлани. Она сказала Сеймон, что я убиваю домашних животных. Я ответила Сеймон, что ты мне завидуешь, потому что ты не такой умный, как я. Она знает, что ты играешь в шахматы не лучше новорожденного. Она тебя жалеет.

– Я рад, что я не такой, как ты.

Роза довольно улыбается.

– Глупые люди всегда рады тому, что они глупые. Я не такая, как девяносто девять процентов населения Земли. Я лучше их всех.

Интересно, она имеет в виду количество психопатов на душу населения? Или количество гениев?

– Ты знал, что такие люди, как я, ведут блоги? Я многое узнала. Они рассказывают, как притворяться обычным человеком. Некоторые из них считают, что таким, как я, нужно изменить имя и как можно скорее уйти из семьи, оборвать все связи. Семья только мешает.

Я представляю себе, как она это делает. Я бы хотел, чтобы она это сделала.

– В комментариях обычно все спорят. Многие психопаты… – Она замолкает и улыбается, показывая, что знает, кем именно я ее считаю, – многие из нас считают, что семья – лучшее прикрытие, ведь принято думать, что психопаты всегда одиноки. Люди не будут считать чудовищем кого‐то, у кого есть любящая семья.

– Я не считаю тебя чудовищем, – говорю я. Она права. Я действительно вру.

– Дэвид не хочет, чтобы ты рассказывал обо мне Макбранайтам, потому что боится, что они откажутся иметь с ним дело. Все дело в деньгах, Че, а не в Салли. Дэвиду нельзя верить. Как тебе кажется, почему он никогда не говорил с тобой обо мне? Он же всегда все понимал.

– Почему, Роза? – Мне страшно хочется услышать ее теорию заговора. Она считает, что всеми людьми движут такие же жуткие мотивы, как и ею. – Почему он не говорил со мной о тебе?

– Он хочет, чтобы мы были обычной, любящей семьей. Иначе мы отпугнем инвесторов. Дэвиду не нравится быть банкротом. Он не хочет снова ходить на обычную работу. Как тебе кажется, почему мы так часто переезжаем? Почему сейчас он так много работает?

– Дэвид всегда много работает.

Роза улыбается.

– Он только притворяется, что много работает. Ты даже не представляешь, как много в мире таких людей, как я. Думаешь, нас всего один процент? Ученые наверняка просто выдумали эту статистику. Почти все люди такие же, как я.

– Роза, ты так считаешь, потому что не можешь представить себе, каково это – быть другим. Единственный способ понять, что большинству людей в мире не плевать на других, – начать самой беспокоиться об окружающих.

Роза пожимает плечами.

– Скоро ты сам все увидишь. Завтра вечером мы с Сеймон приготовим ужин. Это будет семейный ужин, который всех нас сплотит.

Я до смерти хочу на него попасть.



Из-за Розы я опаздываю на несколько минут. Лейлани с Майей сидят за столиком в углу кафе. Лейлани обнимает Майю, наклоняется к ней, о чем‐то говорит, прихлебывая кофе. Я сразу чувствую, как они близки, как любят друг друга. Майя кажется совсем маленькой. У нее круги под глазами. Похоже, она похудела. У нее испуганный вид. Точнее, у них обеих. Это все из‐за Розы.

Иногда мне кажется, что Роза – это инопланетный вирус. Она заражает всех, к кому прикасается, своей нечеловеческой ДНК, вселяя серость и уныние. Я уверен, что до ее рождения был другим человеком. Куда более счастливым. Когда захватчики с ее планеты прибудут на Землю, мы не сможем оказать им сопротивление, потому что Розин вирус отнимет у нас все силы.

Лейлани замечает меня, машет рукой. И Майя тоже. Я подхожу.

– Нам нужен план, – говорит Лейлани, хотя я не успел даже сесть за стол.

Это правда.

– Мы что, генеральный штаб?

Майя растягивает губы, почти улыбается:

– Может, нанесем грим для маскировки?

– Неплохая идея.

– Главное – держать Розу подальше от Сеймон и Майи. – Лейлани не улыбается. – Я могу защитить Майю, но совершенно не понимаю, как достучаться до Сеймон. Роза из нее веревки вьет. Сеймон сказала тебе, что завтра они с Розой приготовят для всех нас ужин?

Майина почти-улыбка сходит с ее лица. Лейлани кивает.

– Очевидно, они обе считают, что следующий их шаг – массовое отравление обеих семей.

– Обхохочешься.

– Сеймон твердит, что Роза – ее лучшая подруга и что все это придумала она сама. Она не слушает меня, когда я говорю ей о Розе.

Майя смотрит на свои руки.

– Это точно придумала не Сеймон, – говорит Лейлани. – Она всегда носит перчатки. Она жутко боится арахиса.

Я умираю от голода.

– Ничего, если я закажу поесть? Я еще не завтракал. – Мы ведь собирались позавтракать вместе.

Лейлани кивает. Я заказываю большой завтрак. Они с Майей просят принести хлопья и фрукты.

– Я все время предупреждаю Сеймон насчет Розы, – говорит Лейлани. – Я предупреждала ее еще до того, как ты мне все рассказал. Я не сказала ей, что Роза – психопатка, но она знает и про морскую свинку, и про жуткие вещи, которые говорила Роза. Но Сеймон мне не верит. Она говорит, что я ревную. Она сказала: «Я люблю тебя. Я люблю Майю. Но Роза – моя лучшая подруга. Она меня понимает».

– Тьфу. – Я живо представляю себе, как Роза говорит Сеймон: «Ты меня понимаешь», точно так же, как она говорит это мне.

– Майя теперь спит в моей комнате.