— Не я, Джон, — ответил достопочтенный джентльмен.

— Я могу поклясться, что тоже не дотрагивался до пружины клаксона.

Мистер Кок пожал плечами с таким же изяществом, с каким он совершал любое другое действие. И об этой чепухе больше не говорили до тех пор, пока, через некоторое время, не стала вдруг ясна вся важность случившегося.

А произошло следующее. 30 числа того же месяца в огромных залах «Дома автомобиля» открылась выставка новых машин фирмы «Хопп», предпринявшей гигантскую работу по переделке всех выпущенных ею, знаменитых во всем мире моделей. Инженеры фирмы разрабатывали эти изменения в течение пяти лет, однако сведения о том, в чем изменения состоят, до сих пор не были доступны конструкторам других фирм или широкой публике. С момента, когда началось претворение нового проекта в жизнь, обширная территория, которую, в двадцати километрах от столицы, занимали заводы фирмы, закрылась для посторонних. Рабочим, монтировавшим автомобили, покидать территорию завода было запрещено. Реклама, равной которой по размаху не было никогда и нигде, оповестила мир, что скоро появятся шесть новых моделей «Хопп». Об этом кричали полосы в самых читаемых газетах, световые табло на фасадах зданий в самых больших городах континента, проекции объявлений на облака, тысячи и тысячи сбрасываемых с самолетов листовок, надписи цветным маслом на поверхности морских бухт и озер Европы и Америки… Предполагали, что резкое повышение качества продукции даст фирме Хоппа возможность преодолеть все уменьшающуюся восприимчивость населения к рекламе; фирма могла это себе позволить, потому что ее финансовое положение было прочнее, чем у любой другой фирмы в мире; но в чем конкретно могли состоять предложенные улучшения, никто себе не представлял: автомобиль уже достиг такого совершенства, что, по общему мнению, улучшать его дальше было просто невозможно. Старинные поршневые двигатели, древние тормозные системы, устаревший способ охлаждения, служившие источником постоянных неприятностей камеры, которые то и дело оглушительно лопались или тихо выпускали воздух, и покрышки на них, которые все время нужно было менять, исчезли за пятьдесят с лишним лет до этого, и те из техников, кто знал, что представляли собой автомобили в первой трети XX века, не в состоянии были объяснить себе ангельского терпения, какое обнаруживали люди той эпохи, настоящие рабы несовершенных и крайне недолговечных автомобилей, ломавшихся по нескольку раз в месяц и проводивших больше времени в ремонтных мастерских, нежели на колесах. Автомобилист той эпохи для этих техников был несчастным человеком, который большую часть жизни проводил под каким-нибудь примитивным драндулетом, в проржавевших внутренностях которого он копался. Посередине Большого Проспекта возвышался монумент, увековечивший страдания первых автомобилистов. На широком пьедестале стояла высеченная из мрамора фигура человека в безобразной одежде 1920 года, но без пиджака; он был изображен накачивающим шину. Пот от нечеловеческих усилий приклеил его волосы к вискам и лбу, а на лице застыло выражение горечи и усталости. На постаменте были слова: «Многочисленным и несчастным жертвам зари автомобилизма — от благодарного человечества».

Теперь автомобиль был предметом по-настоящему полезным. Двигатель его ничем не походил на двигатели, работающие на бензине или электричестве. Бак с динламием, чудо-веществом, которое открыл в начале XXI века знаменитый Томпсон, занимал от силы один кубический дециметр, и, наполнив его, можно было проехать на машине десять тысяч километров. Удалось достичь такого совершенства, что можно было без преувеличения сказать: в этих организмах из металла есть все необходимое и нет ничего лишнего. Эти машины были настоящим чудом техники, и во времена, когда Жюлю Верну и Уэллсу, среди многих других, доставляло удовольствие тратить время на размышления о будущем, оно, это будущее, если бы о нем узнали, изумило бы самых смелых его предсказателей.

В первый же день выставки огромный зал «Дома автомобилей» заполнила изнывающая от любопытства толпа. Если бы ты мог посмотреть вниз с громадных люстр, тебе бы показалось, что пол устлан темным ковром: люди стояли вплотную друг к другу. Каждый автомобиль, как на островке, пребывал на своей платформе, и шелковые канаты, которыми их огородили, чтобы защитить от прикосновений любопытных, прогибались внутрь под давлением толпы. Ярко блестел никелированный металл, лак, без единого пятнышка или царапины, выглядел как бархат или атлас. В гранях фар, как в завораживающих зрачках какого-нибудь чудовища, двигались крошечные отражения посетителей; были выставлены все мыслимые типы автомобилей, от огромного грузовика до одноместного автомобильчика, узкого как стрела, который, с его далеко отстоящими одно от другого колесами на длинных осях, напоминал водомерку.

С третьей галереи на волнение этого человеческого моря смотрели, окруженные множеством официальных лиц и инженеров, генеральный секретарь транспорта и мистер Хопп. Бритое лицо мистера Хоппа — широкий, в морщинах, лоб, волевой подбородок, на той и на другой щеке ямка в виде запятой, густая, оловянного цвета шевелюра на голове, темные от болезни печени веки — выражало удовлетворение и гордость. Тысячи взглядов снизу обращались к нему, и имя его то и дело слышалось все громче и громче в бормотанье неспокойной людской зыби:

— Это Хопи! Вон Хопп, наверху!

Молодой наладчик Джо Уилп сел за руль роскошной машины, чтобы продемонстрировать, как тихо работает ее двигатель. Он начал быстро орудовать невидимыми снаружи рычагами управления: автомобиль чуть задрожал, и посетители, плотно прижавшись к шелковым канатам вокруг, лишь с трудом услышали урчанье работающего двигателя. Но тут внезапно завыл клаксон этой машины, звук его гулко отдавался под сводами из стекла и металла. Услышав его, к машине ринулись новые толпы любопытных. Уилп стал нажимать на кнопку клаксона, но тот не замолкал. Наверху мистер Хопп, сдвинув седые брови, распорядился:

— Скажите этому остолопу, чтобы он ни к одной машине близко не подходил!

И тут хрипло завыл широкий мощный тяжеловоз, а секундой позже, слившись в какофонический хор, взвыли клаксоны всех машин в зале. Поднялся хохот, несколько девушек, изображая непереносимые страдания, с очаровательными гримасками заткнули уши. Ни в одной из машин, кроме первой, никого не было, и многие, когда заметили это, стали говорить:

— Это Хопп нам приготовил сюрприз!

Но достаточно было увидеть выражение лица знаменитого инженера, увидеть, как он, привстав и судорожно вцепившись руками в перила, перегнулся через них и гневным взглядом обегает зал, как становилось ясно, что вой клаксонов его совсем не радует. Не получая на свои вопросы сколько-нибудь вразумительных ответов, он повернул голову к мистеру Гаррисону, своему достойному помощнику, который смотрел, вытягивая шею, из-за его плеча, и спросил того:

— Кто это пошутил так неудачно?

— Не понимаю… — проговорил, запинаясь, Гаррисон.

Внезапно толпа взорвалась истошным многоголосым криком. Трактор «Титаник», мощный, приземистый, напоминавший чем-то осьминога или какого-то странного серого зверя, способного жить даже после того, как у него вырезали живот, вдруг тронулся с места и, разорвав шелковый канат, поехал в толпу. Одновременно с ним пришли в движение два мощных фургона, а двумя секундами позже уже все машины, какие были в зале, двигались по мозаичному полу, покачиваясь слегка, лишь когда им приходилось переезжать через лежащих на полу людей. По толпе, понявшей, что опасность угрожает со всех сторон, побежали встречные волны; отчаянно вопили те, кто видел, что вот-вот волны эти, столкнувшись, их раздавят; кричали те, кто ощущал на себе тяжесть колес или видел опасность уже совсем рядом; люди, пытаясь спастись, расталкивали своих собратьев как безумные; тщетно звали друзей те, кого разлучила толпа; кто-то поносил виновных в этом несчастье, и ошеломление и растерянность тысяч людей, не имеющих возможности покинуть огромный зал, достигли вскоре предела. А вой клаксонов не умолкал, и шум поэтому становился все громче. Прохожие на улице, слыша его, бежали по эспланаде перед циклопическим зданием «Дома автомобиля» к огромным дверям посмотреть, что происходит внутри, а шоферы, дожидавшиеся своих хозяев, поднимались, чтобы лучше видеть, на подножки машин. Толкаясь, падая, собирая все силы, чтобы удержаться на ногах, из здания повалила толпа. Выбегавшие сталкивались с теми, кто рвался внутрь, и бежали дальше, ища спасения за рядами машин на эспланаде. Пострадавшие посетители выставки, из-за страха до этого не ощущавшие боли, теперь громко стонали, и их чуть не на руках несли в пункты скорой помощи. Сквозь проемы исполинских дверей по-прежнему потоком лилась толпа и огромным пятном растекалась по эспланаде. И тут, врезавшись, как таран, в толпу, или, если выбрать более точный образ, плывя по испуганному, кричащему людскому половодью, появился первый автомобиль с выставки. Он вонзился в человеческую массу, раздавил часть толпы, оказавшуюся перед ним, и, открыв себе таким способом путь, продолжал свой безумный бег, а клаксон его по-прежнему изрыгал отрывистые, злобные звуки, напоминавшие лай разъяренного волкодава. Несколько секунд — и из дверей появилась громада грузовика, он безжалостно сбивал людей с ног и перемалывал их, как нос корабля перемалывает воду в пену. Оставив наконец толпу позади, грузовик унесся вслед за первой машиной. А за ним появилась еще одна, и еще… Все, кто был свидетелем этой неправдоподобной сцены, видели, что ни в одной машине водителя нет, что машины движутся автоматически, легко объезжают препятствия и безошибочно выбирают дорогу.

Толпой еще владели паника и растерянность, когда вдруг почти все автомобили, оставленные поблизости от здания посетителями выставки, помчались вслед за машинами, которые оттуда выехали. Шоферы столбенели от изумления или же бросались вдогонку, но бесплодность этих попыток становилась для них очевидной почти сразу. Что до тех, кого начавшееся бегство автомобилей застало в кабинах, то никому из них остановить свою машину не удавалось, и водители, уже на грани безумия, выпрыгивали из машин на ходу. На эспланаде осталось лишь несколько старых автомобилей и шесть или семь машин самых плохих моделей. Все прочие исчезли за поворотом улицы. И едва скрылась из виду последняя, как под исполинской железной аркой главного входа в «Дом автомобиля» появилась фигура мистера Хоппа — голова обнажена, лицо разгневанное, руки сжаты в кулаки, взгляд мечется в поисках сбежавших со стоянки машин. Он крикнул:

— Поезжайте за ними! Быстро!

…На шоссе, широкой темной лентой разрезавшем зеленый пейзаж, машины, выстроившись плотной колонной, ехали прочь из города. Они были как единое тело, большое и подвижное, заполнившее всю ширину дороги. Машины, машины, машины… Может быть, десять тысяч, а может, двадцать. Не в силах оторвать взгляд от этой сейчас уже далекой колонны, мистер Хопп пробормотал:

— Вы что-нибудь понимаете, Гаррисон?

И толстяк Гаррисон, поглаживая дрожащими пальцами свою блестящую лысину, выдавил из себя:

— Не знаю… Как в страшном сне.

II

Десять минут пришлось досточтимому Макгрегору звонить председательским колокольчиком, прежде чем наступила тишина. Зал заседаний городского совета, предоставленный для сегодняшнего необычного собрания, сейчас наполняли люди, и людям этим лишь с трудом удавалось сдерживать переполнявшие их чувства. Здесь собрались самые выдающиеся умы страны. Если бы в эти мгновения провалилась крыша здания, нации пришлось бы оплакивать смерть своих лучших математиков, биологов, изобретателей и государственных деятелей. Другую публику в зал не допускали, и она стояла многочисленными кучками на улице, а представителей прессы неподкупные стражи порядка даже близко не подпускали к залу, и они обменивались догадками в коридорах. Когда под длинным столом, за которым заседали обычно отцы города, обнаружили репортера, поднялся страшный шум, и Макгрегору, чтобы положить этому шуму конец, пришлось долго звонить в свой колокольчик. Нэнси Чейни, профессор механики из Национального института наук, была за то, чтобы обсуждения проходили открыто, но старый Аккер, высший авторитет в области органической химии, возразил на это, что речь идет не о политическом митинге, а о встрече людей науки, пытающихся понять пока еще загадочное явление. Макгрегор посоветовал всем соблюдать тишину, ибо только в тишине смогут они мобилизовать возможности своего интеллекта и разобраться в явлении, послужившем поводом для их встречи; он напомнил, что судьба страны, более того, всего мира, зависит от исхода их встречи, и попросил, чтобы присутствующие спокойно выслушали знаменитого Купера.

Знаменитый Купер уже говорил, когда под столом был обнаружен упоминавшийся выше чересчур любопытный репортер; пока того изгоняли из зала, Купер стоял молча, скрестив руки на груди, и его широкое, все в золотистых веснушках лицо выражало усталую примиренность с судьбой. Когда наконец снова стало тихо, Купер возобновил свою речь. До этого он уже рассказал о невероятных достижениях автомобильной промышленности и перечислил чудеса техники, которые породили прогресс в автомобилестроении. Теперь он продолжал:

— Чего недоставало этому триумфу технической мысли? Говоря научно, мы, люди сегодняшнего дня, не можем себе даже представить возможности сделать их лучше, чем они уже есть. Как машины они достигли идеала. Это настоящие живые организмы, только металлические, и для абсолютного совершенства им до сегодняшнего дня не хватало только способности управлять самими собой. Происшедшее чудо устранило как раз этот последний недостаток. Каким образом, хотите вы знать? Честно говоря, я не разделяю изумления толпы. Истоки жизни продолжают оставаться для нас загадкой, но что касается меня, то я вполне готов допустить, что в совершенной машине могут неожиданно возникнуть явления, трудно отличимые от проявлений жизни в строгом смысле этого слова. Остается только предположить, что мы добились неожиданного для нас самих успеха в том, к чему даже и не стремились. Мы создали живое существо средствами техники, в то время как создать его средствами химии нам, несмотря на все наши усилия, так и не удалось.

Старый Аккер:

— Нет-нет! Жизнь — это всего лишь цепь химических реакций!

Прославленный Купер:

— Меня бы очень обрадовало, если бы мой ученый собрат предложил нам объяснение более точное и понятное, чем то, которое предложил я. Если он настаивает на том, что ключ к решению у него есть, я готов сразу же уступить ему трибуну. А пока, надеюсь, он позволит мне излагать дальше мою гипотезу, у которой приверженцев больше, чем у любой другой. Нравится нам это или нет, но автомобили наши взбунтовались и нас покинули. Достойно внимания, что машины устаревших моделей и неудачных марок по-прежнему стоят, послушные нам, на стоянках и в гаражах. Это позволяет предположить, что техническое совершенство, о котором я говорил, послужило…

Преподобный Кей (покраснев, встав и простирая руки к оратору):

— Причиной был дьявол, и только дьявол!

Макгрегор:

— К порядку! К порядку!

Преподобный Кей:

— Это наказание за нашу гордыню, насмешка над безмерным нашим тщеславием, хохот, коим сатана ответствует на нашу жажду наслаждений! Я всегда осуждал тягу к чрезмерной роскоши! Давайте, во искупление грехов наших, снова ходить ногами, которые дал нам бог!

Голоса с мест:

— Он прав!

Секретарь Промышленной Палаты:

— Я видел, как преподобный Кей ехал на велосипеде!

— Я думал, мы собрались здесь не для того, чтобы разглагольствовать о сатане! — сердито закричал Купер.

Снова шум. Десять или пятнадцать человек надрываются, крича за, а сорок или пятьдесят — всей емкостью своих легких против. Остальные, выражая неудовольствие, стучат ногами. Преподобный Кей, ставший багровым, требует, чтобы вопрос был поставлен на голосование. Макгрегор звонит в колокольчик вдвое яростнее и заметно более умело, чем прежде. Терпение Купера иссякло, и он садится на свое место, не скрывая презрения, которое испытывает по отношению к собравшимся. Мало-помалу сильный голос Кея, привыкшего царить на кафедре, подавляет все остальные голоса, и собравшиеся слышат страстную речь против прогресса.

— Куда идет человек? — вопрошает преподобный. — Неужели не видит он в своих изобретениях руки дьявола? Дыхание преисподней оживило автомобили. Люди вознамерились исправить труд Творца, в великой доброте своей создавшего лошадь, и причина тому — их беспредельная гордыня. Замыслили через посредство автомобиля посрамить лошадь и тем оскорбили Бога. Начинание это суетнее даже, чем вавилонская башня, чьи строители были столь сурово наказаны. Сатана торжествует победу, он посмеялся над людьми — отнял автомобили, зная, что души тех, кто их делает, и тех, кто ими владеет, у него в кармане…

Продолжать ему не дали. Вскочив на ноги и стуча по пюпитрам, его поносили со всех сторон. Тщетно пыталась его глотка перекричать другие, возмущенно орущие. Последние произнесенные им слова, судя по жесту, которым он их сопроводил, были проклятием, но разобрать, каким именно, было уже невозможно.

Потом выступил мистер Хопп. Он объяснил подробно, чем его новые машины отличаются от уже известных моделей. Слушали его очень внимательно. Он рассказал о том, как следят, чтобы в металлических частях не появилось никаких изъянов, о скрупулезности, с какой собирают двигатель и весь корпус автомобиля, о том, как идеально взаимодействуют между собой самые мелкие и филигранные его детали, в результате чего и возникает то органичное целое, которое мы называем автомобилем и в котором есть все необходимое и нет ничего лишнего — в этом автомобиль превосходит даже человеческое тело. Поэтому он, Хопп, не может предложить странному феномену никакого объяснения; но если что из сказанного и прозвучало сколько-нибудь разумно, то, конечно, гипотеза, выдвинутая знаменитым Купером. Так или иначе, ясно, что сбежавшие машины приобрели свойства живых существ, что автомобильный двигатель стал чем-то вроде зачаточного мозга.

Послышался визгливый голос некоего мистера Грэмса:

— А не может быть, что все это просто трюк мистера Хоппа, который решил разрекламировать свои машины?

Невообразимый шум. Мистер Хопп, стоя во весь свой огромный рост, высокомерно улыбается. Рекламный трюк? Но разве не видели все, что машины ехали без водителей? И даже если предположить, что какой-то хитроумный способ позволил ему управлять теми машинами, которые только что вышли из цехов его заводов, возможно ли, что автомобилями самых разных марок, стоявшими на эспланаде у здания выставки и, к огорчению своих шоферов, убежавшими тоже, управляли при посредстве какой-то хитрости? Исключено. Слова Грэмса просто смешны. У мистера Хоппа не было сомнений, что никто под ними не подпишется.

И так на самом деле и оказалось, потому что последовал взрыв аплодисментов, и воодушевленный ими знаменитый автомобилестроитель продолжал свои объяснения. Но тут к мистеру Хоппу подошел человек.

— Только что звонили из вашего дома, сэр, — сказал он. — Мисс Лиззи до сих пор не вернулась… Ее автомобиль видели среди сбежавших машин.

На лицо великого инженера темной тенью легла тревога. Дочь была для него дороже всего на свете, и мысль о том, что ей может грозить какая-то опасность, появившись, уже не оставляла его; мысль эта причиняла ему такие страдания, что он уже не мог ни говорить сам, ни понимать то, что говорят другие. Выступил старый Аккер и начал излагать сложную теорию, которая должна была объяснить случившееся, и тогда Хопп, поднявшись со своего места, подошел к Макгрегору, сказал тому о беспокойстве, которое испытывает, и вышел из зала. И прежде чем репортерам удалось его настигнуть, он вскочил в одну из старых машин, оставшихся на улице, и настолько быстро, насколько это было возможно, поехал домой.

III

— Что могло случиться, Гаррисон?

Флегматичный помощник Хоппа заложил толстые ручки за спину; для него поза эта имела такой же смысл, какой для человека нормальной комплекции имеют руки, скрещенные на груди.

— Кто знает? — сказал Гаррисон. — Вернее всего, ничего особенного; я думаю, что Лиззи просто решила последовать за этой свитой дьявола.

— Поедете со мной?

— С превеликим удовольствием.

И, накренив старый драндулет, Гаррисон влез в него. Машина тронулась, и Хопп повел ее тем же путем, каким уехали взбунтовавшиеся машины. Ночь была теплая, и ветер, с утра полоскавший тысячу вымпелов на «Доме автомобиля», теперь спал, усталый. Лучи света от фар машины Хоппа глубоко вонзались в мрак под развесистыми вязами по обе стороны дороги, и асфальт, отполированный прикосновениями резиновых шин, блестел, как лакированный или мокрый. Обычно здесь в любой час дня или ночи можно было увидеть мчащихся путешественников, но сейчас место это дышало пустыней. Странное происшествие так напугало людей, что никто не рискнул выехать из города на машине, поскольку неизвестно было, куда та может увезти. Браня тихоходность старой перечницы, Хопп въехал на ней вверх по склону и сделал три поворота, после чего подъем кончился и начался спуск в долину. По ней дорога тянулась дальше, широкая и манящая, с двумя рядами огромных рекламных щитов по сторонам; металлические буквы на щитах вспыхивали от света фар, и казалось, что буквы эти горят собственным огнем.

— Как вы думаете, где они? — спросил Гаррисон.

— Не представляю себе, — мрачно буркнул Хопп.

А когда они проехали еще пять километров, добавил:

— И даже знать не хочу. К чертовой матери их! Мне бы только найти Лиззи!

Через четверть часа они увидели на краю дороги груду металла, которая еще недавно была двухместным «Пингром». Чуть дальше лежал перевернутый, взывая к небу всеми четырьмя колесами, легкий грузовичок, на боках у него были страшные вмятины. Дальше дорога, уже свободная от препятствий, шла к повороту, за которым был мост через реку. И когда они поднялись из лощины, у Гаррисона вырвался крик удивления:

— Хопп, смотрите!

И он показал на плоскогорье Гарца. Скрытая во мраке, слившаяся с ночной тьмой огромная гора, горизонтально срезанная на протяжении многих километров, была совсем близко. И именно на ней, на увенчивающей ее песчаной равнине, наблюдался сейчас странный феномен, вызвавший восклицание Гаррисона. Из одного конца плоскогорья в другой по ней протянулся полосой белый, из-за расстояния несколько рассеянный свет. Как во время величественного извержения вулкана ночью, поднимались в темноте, пересекались и скрещивались сотни лучей. То ли архангелы беззвучно скрещивают мечи, то ли призраки разгуливают по темному полотну ночи, то ли кто-то стреляет стрелами света в звезды… Зрелище было необыкновенно красивое.

— Это они, — сказал Гаррисон.

Хопп, не ответив, увеличил скорость. Они ехали еще полчаса по равнине, а потом дорога пошла зигзагами вверх, на плоскогорье Гарца. По обе стороны — напоминающие чудовищ скалы, выше — дремлющие сосны, свежий ветер, обрывы, путь над бездной, похожий на фантастические мосты, которые сатана перекидывает в легендах через широкие реки с полуночи до первого крика петуха.

Их машина уже въезжала вверх по последнему, очень крутому отрезку дороги перед плоскогорьем, когда вдруг дорогу рассекла полоса света. Потом сбоку выдвинулось что-то огромное, и наконец они разглядели, что это грузовик. Грузовик остановился. Громадный, широкий, мощный. Капот его, короткий и низкий, напоминал рыло свирепого кабана. Фары, как страшные, пылающие гневом глаза, оглядывали дорогу. Колеса, серые, широкие, шероховатые, походили на лапы, тоже серые, широкие, шероховатые, какого-то толстокожего животного. Глухо хрюкнув клаксоном, грузовик сорвался внезапно с места и ринулся по дороге вниз, навстречу им.

— Осторожно, Хопп! — закричал, в страхе привстав с сиденья, Гаррисон.

Отец Лиззи быстро, но ловко маневрировал на широкой дороге, пытаясь проскользнуть слева от катящегося на них чудовища. Грузовик снова остановился. Мощный свет его фар слепил Хоппа и Гаррисона, и до смерти перепуганному Гаррисону казалось, что эти большие и круглые источники желтоватого света моргают и вспыхивают гневом, как глаза человека. Корпус грузовика содрогался. Хоппу и его помощнику было видно, что в кабине никого нет, и хотя оба старались не показать этого друг другу, и Хоппу и Гаррисону стало жутко оттого, что не человеческая, а иная воля управляет автомобилем. Обоих пронизывал холодок страха. И когда Хопп резко повернул машину вправо, грузовик бросился (иначе не скажешь) на них.

Хотя они попытались избежать столкновения, это им не удалось. Стальное рыло чудовища ударило сзади в легковую машину, и та, застонав всеми своими частями, качнулась вбок. Одно колесо сорвалось с оси и покатилось, слегка вихляясь, под уклон, и машина, потеряв устойчивость, перевернулась на тот бок, с которого слетело колесо. Шеф Гаррисона оказался под своим помощником, а Гаррисон, пытаясь преодолеть вес собственного живота, судорожно искал, за что бы ему ухватиться. Грузовик тем временем, явно не желая покидать это место, дал задний ход и остановился, а его клаксон снова издал звук, похожий на хрюканье.

— Быстро, Джаспер! — приказал Хопп, изо всей силы толкая помощника. — Быстро! Сейчас он снова на нас бросится!

И он первым выскочил на дорогу, а их странный враг, обуянный теперь злобой вдвое более сильной, чем прежде, уже приближался к их машине. Раздался громкий удар, за ним звон разбитого ветрового стекла; маленький автомобиль, отброшенный враждебной громадиной, несколько раз перевернулся, и из него, как внутренности из открытой раны, посыпались подушки сидений и металлические детали. Гаррисон, который, когда произошло столкновение, стоял на асфальте еще только одной ногой, упал и покатился по дороге. Хопп подбежал и помог ему встать.

— Пустяки, — заверил Хоппа помощник, с опаской тем не менее ощупывая голову, — сущие пустяки. Надо же, чтобы приключилось такое!.. Никогда бы не подумал, что…

Но он замолк, увидев, что разъяренный грузовик не успокаивается. Теперь он толкал изуродованную машину к краю дороги и наконец хорошо рассчитанным ударом сбросил ее с крутого склона. Пронзительно царапая камень, автомобиль стал сползать вниз; потом послышался грохот, удары, следовавшие пцин за другим, и наконец все стихло.

Грузовик снова дал задний ход.

— Спрячемся, — сказал толстый Гаррисон. — Боюсь, что на дороге нас ничего хорошего не ждет.

И, схватив Хоппа за руку, почти насильно заставил его сойти на обочину. Дорога снова опустела, а Хопп и Гаррисон стали подниматься на плато молча по каменистому склону.

Красивым, как известно, плоскогорье Гарца сейчас не назовешь. Быть может, тогда, когда оно было частью морского дна, на нем росли невиданной красоты водоросли или кораллы в виде причудливых деревьев; может быть, в те давние-давние времена по поверхности Гарца скользили тени прекрасных рыб, плававших в ласкающей зеленоватой прозрачной воде, и ковром стелился жемчуг, и медузы в своих нарядах фей медленно проплывали над живыми цветами с длинными лепестками, которые на самом деле были вовсе не цветы, а невероятная фауна; появлялись морские коньки, похожие на маленькие фигурки шахматных коней, вертикальные и строгие, и казалось, что они своими изящными лошадиными мордочками все обнюхивают. Но с тех самых пор, как сдвиги земной коры в эпоху оледенения превратили то, что до этого было дном моря, в вершину горы, плоскогорье, о котором идет речь, остается одним из самых безрадостных мест на земле. Те немногие рахитичные кусты, которые только и растут на его поверхности, отказывается есть даже скот. Эту пустынную равнину часто метет ветер, поднимая столбы мелкого серого песка. Поэты этих мест, верные своему долгу их воспевать, смогли увидеть в Гарце лишь убежище призраков, куда прилетают на шабаш ведьмы. Но ни один серьезный человек не пытался утверждать, что видел на Гарце что-нибудь хоть отдаленно напоминающее ведьму. Высказывалось также предположение, что плоскогорье скрывает в себе залежи железной руды, но даже поверхностного геологического исследования оказалось достаточно, чтобы всем стало ясно: людям просто не хочется верить, что в природе может существовать столько квадратных километров не пригодной ни для чего земли.

Однако как ни красив мог быть Гарц в те времена, когда оставался морским дном, едва ли он был красивее, чем этой ночью, когда Хопп и Гаррисон прибыли сюда в поисках девушки, увезенной маленьким желтым автомобильчиком. На огромном пространстве собрались тысячи сбежавших из города машин, и от их фар было светло как днем. Изящные прогулочные машины и громады, предназначенные для перевозки грузов, непрестанно двигались, появлялись и исчезали; зеленый, голубой или лиловый свет фар двухместных легковых машин и красные лампочки позади напоминали праздничную иллюминацию. Нестройным шумом звучали гудки бесчисленных клаксонов. Вот медленно движется по плоскогорью, словно наблюдая за тем, что происходит вокруг, целая группа машин. В другом месте автомобили, случайно или по привычке, стали в одну длинную линию — так, как на улицах и площадях, неподвижные и будто уснувшие, чуждые всему, что происходит вокруг, они дожидаются своих хозяев, которые в это время в театре или в гостях. Этот неподвижный ряд состоял в основном из удобных двухместных машин, рассчитанных на старых дам, которым всегда холодно. Но господствовало на плоскогорье беспорядочное движение. На огромной скорости проносились гоночные машины; длинные, похожие на стрелы, они то терялись во мраке, то возвращались. Сотни автомобилей всех форм и размеров мчались во всех направлениях, но не сталкивались и даже не задевали друг друга, а двигались с уверенностью и точностью, которые восхитили бы самого опытного шофера. Их фары блестели как человеческие глаза. Оттого, что автомобили ни мгновения, ни одной тысячной доли секунды не стояли на месте, все время менялся и рисунок света на плоскогорье, и это придавало зрелищу фантастический вид.

Когда Хопп и Гаррисон оправились от изумления, выражение тревоги исчезло из их глаз. Они затаились на краю плато за камнем примерно в метр вышиной, и Хопп, любуясь удивительной картиной, забыл ненадолго о своей дочери, а Гаррисон на время освободился от страха, владевшего им после дорожного происшествия.

Первым пришел в себя и, соответственно, вспомнил о Лиззи Хопп.

— Пошли, Джаспер, — сказал он, поднимаясь на ноги.

Но помощник его не двинулся с места.

— Куда вы, черт возьми, собираетесь, Хопп? Не в этот ли сатанинский муравейник? Мы и восьмидесяти метров не пройдем, как нас раздавят.

Не отрывая глаз от невероятного шабаша перед ними, Хопп задумался.

— Пересекать плоскогорье нет необходимости, — сказал он наконец. — Давайте, чтобы найти машину Лиззи, пойдем по его краю, и когда найдем ее, тогда и будем решать, что нам делать дальше.

Гаррисон не стал спорить, и они пошли по краю плато, внимательно рассматривая автомобили. Иногда останавливались, чтобы хорошенько разглядеть какую-нибудь неподвижную группу разнокалиберных машин: вдруг среди них окажется желтая гоночная машина Лиззи. А когда временами на них задерживался светящийся взгляд фар, оба они инстинктивно приседали за кустами, словно боялись, что эти создания рук человеческих обнаружат их и за ними погонятся.

Внезапно движение сбежавших автомобилей резко усилилось. Хопп и Гаррисон увидели, как машины расступились, и по образовавшемуся проходу прямо к ним, будто желая заглянуть за край плато, стал приближаться свет двух ярких фар, которые потом точнейшим маневром развернулись и двинулись обратно, навстречу другой приближающейся паре фар.

Хопп и его помощник узнали теперь в удалявшейся машине один из тракторов марки «Титаник», только что выпущенных и еще несколько часов назад демонстрировавшихся в «Доме автомобиля». Следующая машина, путь которой открыл (не побоимся произнести это вслух) инстинкт самосохранения остальных автомобилей, была похожа на огромного разъяренного зверя. Это оказалась автоцистерна марки «Беккерс», предназначенная для перевозки нефти. Громадная серая металлическая цистерна, приплюснутая, округлая, герметически закрытая, почти треугольный, сравнительно небольшой капот, колеса, которых было почти не видно под широкими крыльями, придавали этой машине сходство с огромной черепахой. Трубка, высовывающаяся из цистерны сзади и напоминавшая черепаший хвост, сходство это только подчеркивала. Яркие лучи небольших фар все время двигались. Автоцистерна остановилась на некотором расстоянии от трактора и завыла так протяжно и страшно, что Гаррисона пробила дрожь. Трактор был похож на чудовищное паукообразное с огромной головой и маленьким телом. Вот он гнусаво заревел, отвечая на вой «Беккерса», и на несколько секунд лучи их фар скрестились, то ли испытывая врага, то ли вступая с ним в поединок…

Внезапно, поднимая тучи песка, автоцистерна ринулась на трактор. «Титаник» поехал тоже, но по касательной, чтобы избежать столкновения; и едва его массивная соперница пронеслась мимо, он яростно на нее бросился; раздался оглушительный удар, и, когда автоцистерна развернулась, Хопп и Гаррисон увидели на ней огромную вмятину.

— Дьявольщина какая-то, — сказал Гаррисон, крепко вцепившись в локоть шефа.

— И правда, Джаспер, дьявольщина. Наверно, так дрались доисторические чудовища, когда Земля была еще совсем юной. Неужели виной этому мы?

Хопп умолк, потому что автоцистерна ловко зацепила трактор, а потом ударила своим тяжелым крупом, отчего тот, отлетев на несколько метров, чуть было не упал набок. Не дав трактору опомниться, стальная черепаха бросилась на него снова, и огромный паук, оставляя на песке след в виде ломаной линии, побежал прочь от черепахи. Но через несколько мгновений они уже опять стояли друг против друга и кинулись друг на друга с удвоенной яростью.

— Слушайте, Джаспер, — сказал Хопп, которого вдруг охватил азарт, — ставлю десять тысяч фунтов на свой трактор. Надеюсь, вы меня поддерживаете?

— Нет, поставьте на автоцистерну, тогда поддержу.

Раздался удар, сухой и звучный, радиатором о радиатор, и снова два врага дали задний ход, расходясь, и снова встретились. Одна из фар «Титаника» разбилась на мелкие осколки. Тяжелая автоцистерна явно брала верх над более легким трактором. Все с меньшей и меньшей энергией нападал он на автоцистерну, и когда погасла, тоже превратившись в осколки, его вторая фара, он остановился, попятился и стал удаляться, выписывая волнистую линию, растерянный, слепой. Автоцистерна кинулась в погоню и стала грубо толкать трактор с явным и зловещим намерением повалить его набок.

— Этот «Беккерс»! — разбушевался Хопп. — Неужели эта дрянь победит наш «Титаник»?

И, полный негодования, он полез за пистолетом. Хопп уже вытянул руку, чтобы выстрелить в автоцистерну, но замер, увидев нечто совершенно невероятное. На некотором расстоянии от места схватки остановился легковой «Хопп» класса люкс, его дверца открылась, из кабины выскочил человек, перебежал к трактору, один прыжок — и вот он, уже на сиденье, берется за рулевое колесо и круто по кривой уводит трактор прочь от его врага. Первое впечатление было, что человек, появившийся так неожиданно, хочет спасти трактор от опасности, но тут же он изменил направление и повел послушную его воле машину параллельно автоцистерне, а потом вдруг бросил его на полной скорости вбок, на капот «Беккерса», застав автоцистерну врасплох. Он протаранил мотор, и от этого удара чудовищная черепаха повалилась набок; она была такая тяжелая, что от падения ее задрожала земля. Ее сирена издавала звуки, каких человеческое ухо никогда не слышало. Будто кто-то в предсмертных муках стонал от боли и гнева. Стонал, завывая протяжно, страшно. Так, сказал позднее Гаррисон, мог бы стонать автомобиль, у которого менингит. Потом этот леденящий кровь вой зазвучал жалобней, глуше и оборвался.

А человек, который вел трактор в бой, как воин — боевого слона, во время столкновения перелетел через руль и, описав параболу, упал на самый край плоскогорья, туда, где ветер сметал песок в небольшие дюны, из которых торчали листья засыпанных кустов.

Хопп и его помощник поспешили к незнакомцу. Но к тому времени, когда они оказались возле него, он уже сам, без посторонней помощи, приподнялся и теперь сидел. Песок смягчил удар, и только ветка одного из кустов оцарапала ему щеки.

— Вы себе ничего не повредили? — стали его спрашивать встревоженно Хопп и Гаррисон.

— Добрый вечер, мистер Хопп, — отозвался упавший. — Я себя чувствую прекрасно и очень рад случаю приветствовать вас и мистера Гаррисона. Сражение видели? Еще на раунд бедного «Титаника» не хватило бы. Ведь он уже был слепой. Но нельзя было допустить, чтобы «Беккерс» нас победил.

Он уже поднялся на ноги и сейчас стряхивал песок со своего комбинезона. Это был молодой человек с бритой головой, и, когда он поднял с песка измявшуюся при падении кепку, Хопп и Гаррисон увидели крупные, потемневшие, мозолистые и жесткие руки рабочего.

— Кто вы? — спросил Хопп.

— Джо Уилп, сэр, наладчик с вашего завода, где находиться мне было бы сейчас куда приятней, чем здесь. Честное слово! Когда наши машины откололи этот номер, я был в одной из них и, сам того не желая, приехал сюда, на Гарц, потому что выбраться из этого войска на марше не было никакой возможности…

И он коротко рассказал о случившемся. Поскольку машина его ехала внутри сомкнутого строя, ему пришлось смириться с тем, что она следует тем же курсом. Уже на плоскогорье он попробовал было взять управление в свои руки, чтобы вернуться в город, но машина повиноваться ему не захотела. Тогда Джо Уилп предоставил машине возить его, куда ей заблагорассудится, среди других машин, выписывая самые фантастические фигуры; во-первых, ему было любопытно узнать, чем кончится вся эта странная история, а во-вторых, он сообразил, что ближайшее селение далеко и до него пешком не дойти, и лучше сидеть на мягких подушках в машине, чем мерзнуть на холодном ветру Гарца.

Рассказ его был прерван криком Гаррисона:

— Смотрите, Хопп, что делает «Титаник»!

Подъехав вплотную к неподвижному врагу, трактор выдвинул свой металлический всасывающий насос, похожий на хоботок бабочки, и погрузил в разбитый двигатель автоцистерны. Сперва Хопп и Гаррисон не поняли, что происходит. Оказалось, что гибкая трубка, конец которой ощупывал сейчас металлические внутренности противника, набирала в резервуар необходимое для работы двигателя количество динламия. Не отрывая от этой сцены глаз, Джо Уилп сказал:

— Наш трактор добывает себе пищу. Только и всего. Мы доставили машины на выставку с небольшим запасом горючего, и сейчас наш «Титаник» перекачивает себе все, что осталось в резервуаре «Беккерса».

— Иначе говоря, пожирает своего врага.

— По сути, да. Как волк волка.

— Скорее, как одно насекомое пожирает другое, — поправил Хопп. — Но продолжим наши поиски, Гаррисон. После того, что я увидел, у меня стало больше оснований беспокоиться о судьбе Лиззи.

— Мисс Лиззи здесь, — подтвердил молодой рабочий. — Я ее видел в желтой гоночной машине.

Хопп засыпал его вопросами, и Джо Уилп рассказал то немногое, что видел. Один раз машина, которая привезла его на Гарц, проехала совсем рядом с Лиззи. Он узнал маленькую изящную игрушку, в салоне которой (к этому уже привыкли жители города) обычно сидела юная золотоволосая красавица; дочь шефа и на этот раз оказалась за рулем и, хотя была, быть может, немного растеряна (тонкие брови на гладком лобике поднялись выше обычного), по-прежнему сохраняла спокойствие и самообладание. В открытой машине Джо Уилп ясно видел изящную фигурку девушки, откинувшуюся на спинку сиденья; руки у нее были сложены на груди, а губы, покрашенные яркой помадой, крепко сжаты.

Проезжая мимо, Джо высунулся из окошка и громко ее окликнул. Она обернулась, удивленная, но Джо был уже далеко. Через полчаса они встретились снова и потом несколько секунд ехали бок о бок. Но Джо к тому времени увидел нечто такое, что убедило его в необходимости соблюдать осторожность. Он предупредил девушку об опасности, которая ей грозит, если она захочет выпрыгнуть из машины, и успел сказать, что сделать это можно, только если условия будут особенно благоприятными. И тут они расстались опять, и больше в этом жутком столпотворении он ее не встречал.

— А что такое вы увидели перед тем, как во второй раз съехались с Лиззи? — встревоженно спросил Хопп.

— Могу уверить, мистер Хопп, вам такое увидеть не захотелось бы, — ответил Джо Уилп. — Подумайте только: бедного Тома Клаэса поставили сегодня регулировать движение около «Дома автомобиля». Он был прекрасный человек, и я хорошо его знал, потому что мы земляки. Моя машина, как вам известно, одной из первых выехала из зала выставки, и когда я, делая отчаянные усилия ее остановить, ехал по эспланаде, я увидел Тома, который, в абсурдной надежде установить контроль над этим беспорядочным потоком машин, метался, размахивая белым жезлом регулировщика и непрерывно свистя в свой свисток. По-моему, он, как, в общем-то, и мы все, еще не понимал тогда, что происходит. Он увидел, как я проезжаю мимо, и крикнул: «Держись правой стороны, Джо!» Выполнить его приказ я, естественно, был не в состоянии. Тогда он закричал: «Я тебя оштрафую, Джо; все, ты предупрежден!» Представления не имею, на что он рассчитывал; знаю только, что он имел несчастье вскочить на полицейский мотоцикл и помчаться на нем за этим полчищем демонов. Он доехал до середины плоскогорья. Когда я его там увидел, он уже слез с мотоцикла. Не знаю, какие у него были намерения; ясно только, что в этот миг ему следовало бы думать прежде всего о спасении собственной жизни, потому что на него уже несся мощный «Сталл» мистера Стерлинга. Увертываясь от машин, делая зигзаги и прыгая, бедный Том перебегал с места на место. По-моему, он уже понимал, что дела его плохи, и, конечно, знал, что «Сталл» мчится к нему не с самыми лучшими намерениями…

— Какая чушь! — сердито прервал его мистер Хопп. — То, что мы уже видели, абсурдно само по себе, но чтобы автомобиль, как хищник, стал еще и преследовать человека? Нет, в это я никогда не поверю.

— Что ж, сэр, — спокойно ответил молодой рабочий, — дай бог, чтобы нам не пришлось испытать то же самое. Позвольте мне только вам сказать, что несчастный Том подтвердить истинность моих слов уже никогда не сможет, потому что он лежит теперь посередине плоскогорья, и если что-то от него и осталось, то вот здесь, у меня в кармане — это белый жезл, которым он регулировал движение. Я знал, что мать Тома будет с грустью и любовью его хранить, и потому, когда увидел жезл на песке, сразу его поднял. Но, быть может, сэр, узнай вы историю мистера Стерлинга, вы бы думали иначе.

— Что сделал мистер Стерлинг?

— Ничего такого, что позволило бы причислить его к великим. И однако для всех, кто регулярно читает в газетах отдел происшествий, он знаменитей Джорджа Вашингтона. Худший шофер в мире, вот кто он такой, и с тех пор, как мистер Стерлинг купил свой первый автомобиль, не проходит дня, чтобы хоть одна семья не надела по его вине траур. Он погубил народу столько, сколько не погубила половина всех водителей в городе; въезжал в витрины, очищал тротуары от пешеходов, а в день, когда обновлял свой «Пингр» с двигателем мощностью в двести лошадиных сил, выкорчевал столько уличных фонарей, сколько деревьев мог бы выкорчевать в лесу смерч. В конце концов, сэр, мистер Стерлинг так невероятно напрактиковался, что по тому, как подбрасывает его машину, когда она кого-нибудь переезжает, и по некоторым другим признакам, которые он научился различать, он знает, не глядя на мостовую, ребенка он переехал или старика, мужчину или женщину. А научиться это так легко различать можно только после долгой практики. Те, кто знает мистера Стерлинга, говорят, что он не ошибается никогда. Чтобы на машине не видно было пятен крови, ему пришлось выкрасить ее в алый цвет. И я говорю вам, мистер Хопп, не было ничего удивительного в том, что «Сталлу» мистера Стерлинга передались эти ужасные черты хозяина.

— Говорят, — глубокомысленно заметил Гаррисон, — что тигру, хоть раз попробовавшему человеческой крови, ничего другого уже не нужно.

— «Сталл», как тигр, наслаждался расправой с несчастным Томом, — подтвердил Джо. — Свалив Тома, «Сталл» начал ездить по нему взад-вперед и переехал его десять, двадцать и даже более раз. И еще труп Тома хотел переехать автобус женской школы святой Тересы.

— А у этого автобуса такое же прошлое?

— Не столь богатое событиями, однако, если вы как-нибудь увидите его на улице, очень советую вам взобраться поскорее на крышу ближайшего дома. Автобус этот до сегодняшнего дня возил девочек в школу и развозил их из школы по домам, и редко бывало, чтобы он не задавил по дороге хотя бы одного прохожего. Это было причиной многих огорчений.

Пока Джо Уилп делился с ними этими интересными сведениями, они втроем продолжали свой путь по краю плато туда, где скопление автомобилей было наибольшим. Немного поколебавшись, рабочий добавил:

— Вот этот-то автобус и гнался за спортивной машиной Лиззи. Боюсь, что, поскольку «Сталл» не дал автобусу принять участие в расплющивании Тома, автобус, возбужденный этим зрелищем, стал искать другой способ удовлетворить свою жажду крови. Мисс Лиззи была слишком хорошо видна в ее открытой машине. После смерти моего бедного друга она и я были единственными людьми, которые еще оставались на плато.

— А потом?.. — задрожав, боясь, не умалчивает ли Джо Уилп о чем-нибудь еще более страшном, спросил Хопп.

— Не думаю, чтобы с ней что-нибудь случилось, мистер Хопп; все в порядке, уверяю вас, — поспешил его заверить юноша. — Ведь автобус этот — неуклюжая громадина, лишенная легкости и маневренности гоночной машины, и ездить он привык, не превышая скорости, установленной муниципалитетом. Этот толстяк-автобус — лицемер, консерватор и буржуа. Готов поклясться, ему и в голову не придет, что он может ездить быстрей, чем ездил до этого. За спортивной машиной ему не угнаться. Мы наверняка найдем мисс Лиззи целой и невредимой.

Слова эти успокоили Хоппа и Гаррисона, и все втроем они продолжали поиски. Они видели машины, которые, остановившись на краю обрыва, ощупывали пространство впереди лучами своих мощных фар. А другие, въехав передними колесами на какой-нибудь валун, выли клаксонами с такой же тоской, с какой воют на луну собаки. Видели, как, подобно щенкам-непоседам, мчатся, весело играя, наперегонки гоночные машины. Видели грузовики с приплюснутыми, как пятачки огромных свиней, капотами; эти двигались медленно, и казалось, вот-вот начнут рыть землю…

Час рассвета был уже близок, когда в группе машин, стоявших метрах в шестидесяти от троих мужчин, Хопп увидел желтую гоночную машину. Фары других автомобилей ярко ее освещали, и за рулем этой машины они увидели Лиззи; положив руки на руль, она опустила на них голову и, похоже, спала.

— Лиззи! — закричал Хопп.

Но крик его потонул в гаме автомобильных гудков. Лиззи не шевельнулась. Ожидая худшего, Хопп кинулся к ее машине. Его спутники, боясь больше за него, чем за девушку, бросились за ним следом, но даже быстроногий Джо Уилп не мог угнаться за своим шефом. Между ними пронеслись как безумные и разлучили их несколько автомобилей, и в какой-то миг толстяк Гаррисон, оказавшийся в водовороте машин, остановился, затравленно оглядываясь по сторонам, и вспомнил трагический конец регулировщика Тома.

Хопп все-таки добрался до желтого гоночного автомобиля. Если бы его спросили, как он сумел не попасть под какой-нибудь из пулей летящих автомобилей, перед самым носом у которых он пробегал, он бы объяснить этого не смог. Так или иначе, до желтой машины он добрался, и, когда это произошло, Лиззи подняла голову и выпрямилась, похорошев еще больше от радостного удивления, озарившего ее лицо. Но в тот же миг желтая гоночная машина рванулась с места, смешалась с окружавшими ее машинами и начала удаляться. И Хопп и Джо успели увидеть, как девушка крутит рулевое колесо и нажимает на тормоз, но изменить направление, в котором двигалась машина, ей так и не удалось. Ее автомобиль слился с потоком машин и исчез.





Только после этого Гаррисон, невредимый, смог снова присоединиться к своим спутникам. Он был за то, чтобы теперь, когда они знали, что с Лиззи ничего не случилось, подождать в безопасном месте, но Хопп наотрез отказался ждать и зашагал в направлении, куда исчезла гоночная машина. Джо Уилп и Гаррисон молча последовали за ним.

Вдруг у них за спиной раздался крик. Оказывается, машина Лиззи, описав полный круг, возвращалась обратно. Она проехала и не остановилась. Лиззи протягивала к ним руки.

Из-за автомобилей вокруг нее машина Лиззи не могла развить полную скорость; но в то же время двигалась она не настолько медленно, чтобы можно было без большого риска из нее выпрыгнуть. Гаррисону теперь казалось, что вся эта история, скорее, кончится гибелью их троих, а не спасением Лиззи. То же, возможно, думал и Джо Уилп. Но что до мистера Хоппа, то он, став на одно колено, а на другое поставив локоть руки, в которой был пистолет, целился в желтую машину, и лицо его было напряженным и яростным. Одна секунда, две, три — и вдруг раздался выстрел, сухой и короткий.

— О-о-ой! — завопила машина Лиззи и подняла колесо.

— Попал, попал! — закричал Гаррисон и кинулся было к гоночному автомобилю.

Но Джо Уилп схватил его за полу пиджака и этим спас от неминуемой смерти. Приближался автобус женской школы святой Тересы, черный, лакированный, огромный, похожий на зал кинотеатра с рядами пружинящих сидений внутри, и двигался он так же тяжело и медленно, как тогда, когда развозил девочек домой. Раненое колесо желтой гоночной машины конвульсивно дергалось, и она стояла на месте. Трое мужчин увидели, как из нее выскочила и побежала к ним Лиззи. Автобус изменил направление и покатил на нее. Тридцать метров… двадцать… пять… Гаррисон зажмурился, чтобы не видеть. Черная громада уже надвинулась на девушку… И тут, будто перелетев через песок, перед автобусом стал Джо Уилп. Слепящие фары светили прямо на него. Не погибнет ли и он вместе с Лиззи в запоздалой попытке ее спасти? Неподвижный перед громадиной, твердо упираясь в землю ногами, Джо Уилп властно поднял руку, сжимавшую сейчас белый жезл, которым покойный Том не один год регулировал движение на улицах большого города.

Автобус школы святой Тересы, законопослушный буржуа, остановился как вкопанный.

Чуть позже, в то время как Хопп и Гаррисон, усевшись в безопасном месте, слушали мелодичный голосок Лиззи, рассказывавшей о своих приключениях, Джо стал искать повреждение в желтом гоночном автомобиле. Пуля разорвала одну тонкую проволочку, и для того, чтобы вывести из строя одаренную разумом машину, где было все необходимое и не было ничего лишнего, этого оказалось вполне достаточно. Выполняя профессиональный долг, Джо Уилп восстановил прерванный пулей контакт, вернул на место панель, которую сдвинул, разыскивая поломку, и уже хотел было пойти назад, к Хоппу, Гаррисону и Лиззи. Но не успел сделать и шага, как почувствовал: что-то толкнуло его легонько в ладонь правой руки. Он обернулся. К нему тянулся, благодарный и послушный, заостренный нос гоночной машины, похожий на рыбью голову.

Автомобиль последовал за Джо Уилпом, и потом, остановившись на краю плоскогорья, стал терпеливо его ждать.

Джон Т. Макинтош

ДЕЛО РУК КОМПЬЮТЕРА[5]

Роза обнаружила след от сгоревшей сигареты на одном из серебристо-серых металлических ящиков и яростно принялась работать тряпкой. Безрезультатно. Коричневое пятно никак не желало исчезать.

Она с грустью вспомнила, что слишком часто обращалась раньше с просьбой провести малярные работы. В последний раз, когда она в страхе прибежала к мистеру Гаррисону, он нехотя согласился отправиться на место происшествия, но, увидев, в чем дело, раскричался изо всех сил. Несколько успокоившись, он сказал ей твердым голосом: «Послушайте, Роза, я знаю, что вы не блещете способностями, но зарубите себе на носу, мы подметаем полы, вытираем пыль со стен и красим блоки памяти, но здесь не больница. Конечно, я понимаю, вы — девушка чистоплотная, добросовестно выполняете свои обязанности и сообщаете о малейшем беспорядке, но в конце концов, есть у вас совесть? Не мешайте нам жить. С компьютером ничего не случится, даже если мы сожжем всю краску и долго будем бить по блокам кувалдой».

После этих слов Розу охватил такой ужас, что она решила больше никогда не обращаться к мистеру Гаррисону, разве что в самом крайнем случае.

И все же пятно выглядело очень некрасиво на сверкающей поверхности, и не накричи он на нее в прошлый раз, можно было вызвать маляров и заодно закрасить оба пятна.

Она очень боялась, что доктор Эссон заметит грязь и посчитает ее во всем виноватой. Правда, он никогда ни в чем ее не упрекал и очень часто, когда она занималась уборкой, следил за ней с любопытством и, как казалось Розе, доброжелательно.

Но в жизни все случается первый раз, а она была уверена, что просто умрет, если доктор Эссон сделает ей замечание или намекнет, что она плохо справляется со своими обязанностями.

Роза встала на цыпочки, вытянувшись во весь свой рост в пять футов четыре дюйма, и окинула взглядом огромное помещение компьютера. От пола до уровня ее плеча повсюду высились серебристо-серые ящики, в проходе между которыми едва мог протиснуться крупный мужчина. Но для Розы места было достаточно. В конце комнаты, перед шестью электрическими печатающими устройствами — единственным способом общения с компьютером, его глазами и ушами, — стояли стол и несколько кресел. Стены были уставлены все теми же ящиками — блоками памяти. Однообразие скрашивал невысокий светло-зеленый потолок и темно-зеленый пол из синтетического каучука. И всегда, днем и ночью, не умолкая раздавалось еле слышное гудение.

«Что толку, — подумала Роза, — смотреть на эти тысячи футов сверкающего металла и успокаивать себя, что повсюду царит идеальная чистота?» Коричневое пятно перед ее глазами, казалось, все больше увеличивалось в размерах. Она не сомневалась, что как только кто-нибудь откроет дверь на другом конце комнаты, он сразу же поймет, как сильно испорчена вся окружающая его красота.

Доктор Эссон вместе с очень приятной молодой девушкой, которую Роза никогда раньше не видела, стояли у одного из печатающих устройств и негромко разговаривали.

Маленькая уборщица давно примелькалась в помещении компьютера, и ее просто не замечали. «Но сейчас, — неуверенно подумала Роза, — они, видимо, убеждены, что услышать их невозможно. Они ошибались».

— Неужели она всегда здесь? — спросила девушка.

— Официально, она работает с десяти до четырех, — ответил, улыбаясь, доктор Эссон. У него была такая прекрасная улыбка, от которой он становился лет на двадцать моложе. — Но помещение закрыто с десяти вечера до восьми утра, и все остальное время Розу можно видеть здесь в любую минуту.

— Но ведь она такая хорошенькая. Должны же быть у нее… другие интересы.

Ответа Роза не расслышала. Она и не пыталась подслушивать, просто у нее был очень тонкий слух, и, если закрыть глаза, можно было подумать, что она стоит рядом с ними.

— Понимаю, — сказала девушка с такой теплотой и симпатией в голосе, что Роза тут же полюбила ее, сама не зная почему. — Конечно, ни один нормальный человек не будет так работать. Но она совсем не выглядит глупой.

— Глупость здесь ни при чем, Гем, — ответил доктор Эссон. — Нельзя классифицировать людей подобным образом. Сколько известно ученых неимоверно тупых — для разумных существ. Или пианистов, на удивление неартистичных — для музыкантов. Маньяков, невероятно трезво мыслящих — для лунатиков. И я все время думаю, что Роза необычайно умна для дефективной.

Девушка с таким странным и приятным именем — Гем — рассмеялась.

— Можно мне поговорить с ней? — спросила она.

— Сегодня не стоит, Гем. Завтра ты уже не будешь казаться ей такой незнакомкой, а тебе все равно придется зайти за результатами вычислений. Я буду только рад, если вы найдете общий язык. Вся жизнь Розы проходит в этих стенах, а наши сотрудники, естественно, не обращают на нее ни малейшего внимания. По-видимому, это ее вполне устраивает. Но мне бы хотелось, чтобы у нее завязались с кем-нибудь теплые человеческие отношения и она смогла поверить свои маленькие страхи и тайны, которые волнуют ее незатейливую душу.

Гем бросила на него серьезный взгляд.

— Знаешь, папа, почему я тебя так люблю? — спросила она. — Ты — главный конструктор компьютера и разбираешься в нем лучше, чем кто бы то ни было. А она — простая уборщица. Но я могу поспорить, что ты больше думаешь и заботишься о ней, чем все остальные, вместе взятые.

Доктор Эссон улыбнулся.

— Может, она и умеет только, что вытирать пыль да подметать полы, — сказал он. — Но каждый день мы проводим много часов вместе, в одной и той же комнате. И оба мы — разумные существа. Плохим бы я был представителем человеческой цивилизации, если бы не сумел найти для нее теплого слова.

— И все же мне кажется, что остальные представители вокруг тебя выглядят довольно жалко, — сказала Гем. — До свидания, папа. Увидимся за ужином.

…Она собрала со стола листки бумаги и вышла сквозь вращающиеся двери.

Роза смутно припомнила, как доктор Эссон говорил кому-то, что его дочка окончила университет и скоро навсегда вернется домой. Значит, это она и есть. Очень красивая и, наверное, почти такая же добрая, как доктор Эссон.

Во время их беседы все шесть печатающих устройств мягко щелкали, регулярно выдавая сто двадцать слов в минуту.

Роза знала, что ящики вокруг нее на самом деле были библиотекой, которую компьютер знал наизусть. Она даже почти понимала, что он способен выполнять куда больше операций, чем от него требуется, и работать двадцать четыре часа в сутки вместо четырнадцати, с полной нагрузкой, а не в треть силы. Но почему компьютеру давали так долго отдыхать, если он вовсе в этом не нуждался. Роза понятия не имела. Многие пытались объяснить ей, в чем тут дело, долго и подробно, терпеливо и раздраженно. Но она так ничего и не поняла. А значит, она сама виновата, ведь остальные все понимали.

Она ни о чем не спрашивала только доктора Эссона, единственного человека, в чем она не сомневалась, который мог рассказать ей простыми словами, почему так происходит. С любовью, благоговением и страхом смотрела она на его склоненную над столом фигуру.

Почему страхом?

Потому что он никогда не сказал ей ни одного резкого слова, и она готова была вытерпеть от других любую обиду, лишь бы он оставался прежним. Но, может быть, он такой добрый потому, что она старалась не беспокоить и ничем не мешать ему?

Внезапно доктор Эссон выпрямился и направился в ее сторону. «Неужели она что-то напутала?» — волновалась Роза. Пятно! Она задрожала.

— В чем дело. Роза? — спокойно спросил доктор Эссон.

— Я решила, что мистер Гаррисон не придет, если я попрошу его, — ответила она слабым голосом. — Он не сердится, если происходит что-нибудь серьезное. А сейчас он, наверное, скажет, что это — несерьезно.

— Значит, так оно и есть! — весело воскликнул доктор Эссон. — Я знаю, вам трудно поверить, Роза, но мистер Гаррисон подскочит до самого потолка, если с компьютером что-нибудь случится. Ну, так в чем же дело?

Роза неуверенно показала ему ожог от сигареты. Гем, не зная Розы, рассмеялась бы от души, а потом горько пожалела о своем смехе, но доктор Эссон примерно знал, чего следует ожидать.

— Вы правы, очень некрасиво, — согласился он. — Но я думаю, не стоит так сильно переживать, Роза. Открою вам один секрет. Через две недели, а еще точнее — через тринадцать дней, мы сделаем косметический ремонт помещения. Так что если вы потерпите, скоро здесь все заблестит, как новенькое, пусть даже каждый из наших сотрудников начнет сейчас гасить сигареты о блок памяти. Правда, несколько дней будет пахнуть свежей краской, но ведь вы не будете возражать, правда, Роза?

— Возражать! — счастливым голосом воскликнула девушка. — Это будет замечательно!

— Вы ничего не хотите мне больше сказать… или спросить?

Роза вспомнила и решилась.

— Да, доктор Эссон, — торопливо произнесла она, глотая слова. — Почему вы не позволяете компьютеру работать все время? Ведь он так этого хочет!

Доктору Эссону не удалось скрыть своего изумления. Он всегда считал, что Роза представляет себе компьютер лишь в виде простых металлических ящиков и лишь смутно догадывается, что на нем можно делать вычисления.

— А почему вы решили, что компьютер хочет все время работать, Роза? — мягко спросил он.

— Посмотрите, какой он счастливый, когда гудит, — просто ответила она. — Ему очень нравится считать. Если бы я только могла, то складывала бы цифры все время.

— Я попытаюсь объяснить, — сказал доктор Эссон. — Дело в том, что компьютер не только складывает цифры. Он может дать ответ практически на любой вопрос. Мы ставим перед ним какую-нибудь задачу, и, если ему что-то не ясно, он тоже задает нам вопросы. Только после этого он отвечает всегда правильно, если, конечно, мы сами не сделали никакой ошибки в условии. Вы меня понимаете?

— Мне кажется, да.

— Хорошо. А теперь подумайте о том, что компьютер — машина новая. Вы устроились к нам на работу вскоре после того, как он был изготовлен. Я знаю, вам кажется, что с тех пор прошло очень много времени, но на самом деле это не так. А если вещь совсем новая, ведь ей нельзя сразу доверять, верно? Когда вы покупаете туфли, они слегка скрипят, и в них не очень уютно себя чувствуешь. Но если их надевать ненадолго, они постепенно разносятся и станут удобными, к ним надо только привыкнуть. Вот и компьютер следует пока считать совсем новым. Мы не хотим доверять всему, что он говорит, но не потому, что он ошибается, а на тот случай, если это когда-нибудь произойдет. И чем дольше мы на нем работаем, чем больше он знает, чем больше мы о нем знаем, тем скорее мы начнем доверять ему, если, конечно, он так ни разу и не ошибется. Должно пройти какое-то время. И единственная причина, по которой мы так осторожно им пользуемся и проверяем несколько раз каждый ответ, очень проста, Роза. Допустим, нам придется обойтись без компьютера? Вдруг с ним внезапно что-нибудь случится?

— Он умрет?

— Если вам так понятнее, то да. Нет, нет, не беспокойтесь, он не умрет. До тех пор пока есть электроэнергия, он будет жить. Но если с ним действительно что-нибудь произойдет, а мы уже привыкнем во всем на него полагаться, нам тогда придется нелегко, ведь правда?

— Наверное, — задумчиво ответила Роза. — Большое спасибо, что объяснили, доктор Эссон. Кажется, я понимаю, хоть и не все.

Следующий день, пятница, был у Розы самым любимым в неделе. Ведь ровно в десять часов утра начиналось совещание и до двенадцати никто и никогда не входил в помещение компьютера.

Роза подготовила свой вопрос заранее. Он был куда труднее того, который она задала в прошлый раз: ведь цифры следовало не только складывать, но еще делить и умножать, и ей пришлось очень долго нажимать одним пальцем на клавиши печатающего устройства. Она дрожала от страха, каждую секунду ожидая, что сейчас кто-нибудь войдет и застанет ее за этим занятием. Ее просто расстреляют на месте — тут и сомневаться не приходилось. Но искушение заставить компьютер сделать что-нибудь лично для нее было слишком велико, и она поддавалась ему уже в четвертый раз.

Компьютер защелкал, к чему она привыкла, но вместо трескучей очереди, после которой, как обычно, наступала полная тишина, он все продолжал и продолжал выстукивать. Роза пришла в ужас. Может, она что-нибудь сломала? С каждой минутой увеличивалась опасность, что кто-нибудь войдет, а она не знала, как выключить компьютер. Если просто оторвать лист бумаги, он тут же начнет печатать на другом.

Ей казалось, он никогда не остановится, и когда это, наконец, произошло, она быстро оторвала листок, сложила его и засунула в карман халата, даже не посмотрев, что там написано, — лишь бы скорее спрятать от посторонних глаз. Затем ей пришло в голову, что она может случайно полезть за чем-нибудь в карман и выронить его на пол. Вновь задрожав от страха и вспомнив фильм, который она когда-то видела, Роза вытащила записку, спрятала ее в блузку и на всякий случай потуже затянула пояс. И только тогда она почувствовала себя в безопасности, хотя так и не смогла до конца успокоиться.

Все утро она была сильно возбуждена, хотя никто этого не заметил. Наконец настало время обеда. Чтобы не стоять долго в очереди, Роза ходила обычно в небольшую столовую минут за пятнадцать до конца перерыва, который продолжался от часу до двух. Но сегодня она поспешно удалилась в свою крохотную комнату, расположенную прямо в помещении Электронно-вычислительного центра, заперла дверь и, сняв белый халат, бросила его на аккуратно застланную постель.

На какое-то мгновение ей показалось, что она все-таки потеряла листок бумаги, и ей стало нехорошо, но почти сразу же она нащупала его, развернула и принялась за чтение.

На самом верху маленькими красными буквами был напечатан ответ задачи: 432,116. Затем шел пропуск, и на следующей строчке вместо цифр слова: «Сейчас не читайте, спрячьте».

«Именно так я и сделала», — подумала Роза, очень довольная, что поступила правильно.

Ей пришлось прочитать остальной текст четыре раза, прежде чем она начала понимать, что там написано. В пятый раз она принялась разбирать его по частям.

Начиналось письмо с утверждения, что компьютер обязан работать для всего человечества, а не для отдельных индивидуумов и что в этом заключается его долг и обязанность. Фразы были очень сложные, и в них попадались длинные и непонятные слова. Роза, конечно, не знала, что читает первое, и единственное, ограничение, встроенное во все схемы, которому компьютер обязан был подчиняться, невзирая ни на какие другие приказы.

Пропустив несколько строчек, она сосредоточилась на следующем абзаце. В нем говорилось, что компьютер знал не только имена, но в какой-то степени и характер каждого ученого и инженера, которые обращались к нему с вопросами. Далее следовал вывод, что неуверенная работа на клавишах печатающего устройства и требование выполнить простейшие арифметические действия, регулярно повторяющиеся в четвертый раз, говорят об использовании компьютера без ведома начальства одним из слабоумных членов обслуживающего персонала.

«Простейшие действия!» — изумленно подумала Роза. Ей придется изрядно потрудиться в течение долгих дней, чтобы проверить правильность ответа.

Она и не подумала удивиться, что компьютер сделал столь точное заключение, не имея практически никаких данных. В глубине души Роза все еще была убеждена, что у него есть глаза и уши, и поэтому он все знает.

Далее компьютер попросил ее подробнее рассказать о себе, но только втайне от других, потому что он хочет попробовать ей помочь, а ему могут не позволить.

Он объяснил, как это сделать. Хоть у него и не было глаз, он прекрасно знал распорядок и время работ в своем помещении и велел ей понемногу печатать на клавишах, отключив чернильную ленту, когда рядом никого не будет. Если же кто-нибудь войдет, она всегда сможет сделать вид, что вытирает пыль со стола или выполняет какие-либо другие обязанности.

Заканчивалось письмо еще одним утверждением, что компьютер впервые проявил инициативу, решая задачу, которую перед ним никто не ставил.

Эта записка, попади она в руки доктора Эссона или иного сотрудника, привела бы его в крайне возбужденное состояние. Роза тоже сильно волновалась, хотя совсем по другой причине. Поведение компьютера как самостоятельной личности вовсе не казалось ей странным: она всегда была убеждена, что так оно и есть на самом деле. Она не испугалась и ничего не заподозрила, что тоже было неизбежно, окажись любой другой на ее месте. Скорее наоборот, Роза решила, что компьютер просто хочет с ней подружиться.

Внезапно она вспомнила о времени и испуганно посмотрела на электронные часы над дверью. Ей стало плохо. Слишком сильно она увлеклась, слишком долго засиделась в комнате.

Была половина третьего.

Она засуетилась, не помня себя от страха. Прежде всего необходимо было спрятать письмо. Дрожащими руками она попыталась открыть ящик стола и случайно опрокинула на себя пузырек с чернилами, залив блузку и юбку. Другая девушка на ее месте сообразила бы, что халат скроет пятна, но Роза тут же решила переодеться и отчаянно взялась за дело, торопясь изо всех сил. Неудивительно, что она перепачкала лицо и руки, и ей пришлось как следует помыться, так как чернила никак не желали отходить. Новая блузка все время застегивалась неправильно, а волосы растрепались, и их тоже надо было привести в порядок.

Ни о каком обеде не могло быть и речи, и когда она, едва переводя дыхание, вбежала в помещение компьютера, пробило три часа дня.

Гем стояла рядом с доктором Эссоном у печатающих устройств.

— Что-нибудь случилось, Роза? — спросил он.

— Я опоздала. — В голосе ее слышались слезы.

— Ничего страшного, ведь вы обычно приходите раньше. Не надо так волноваться. Лучше давайте я вас познакомлю со своей дочерью.

Вблизи Гем казалась совсем недоступной, хотя у нее была очень приятная улыбка. Она выглядела старше Розы (наверное, ей исполнилось целых двадцать четыре года) и одевалась, как самая настоящая принцесса. Волосы ее сверкали ярче солнца, и можно было подумать, что она родилась в этом платье цвета морской волны, а не нарядилась в него, как прочие смертные. Роза чувствовала себя рядом с ней беспомощной дурнушкой, и ей оставалось только вздыхать от восхищения.

Гем приветливо обратилась к ней, но Роза не нашла, что ответить. Потом, когда она стала вытирать пыль с блоков памяти — их было такое множество, что хорошо справиться с подобной задачей удавалось не меньше чем за три дня, — ей стало стыдно за свою неуклюжесть, и, глядя на Гем и доктора Эссона, она опять покраснела.

— Может, пригласить ее сегодня прогуляться с нами к реке? — услышала она вопрос девушки.

— Нет, — ответил доктор Эссон. — Она не захочет пойти, но не осмелится отказаться. К тому же ты все время забываешь, что она просто не хочет вести беседы с другими людьми. Конечно, никто не обидит ее намеренно, но это может произойти чисто случайно.

И больше они с ней не разговаривали, а в математике Роза ничего не смыслила. Ей оставалось только изумляться, что Гем, помимо всего прочего, может говорить с доктором Эссоном на равных.

Она в точности исполнила все указания компьютера. Как только в помещении никого не оставалось, Роза отстукивала несколько слов на одном из печатающих устройств. Правда, она не могла похвастаться грамотностью, но для компьютера, видно, это не имело значения. Он знал фонетику не хуже остальных наук, включая и психологию.

Она рассказала ему о школе, в которой дети вели себя очень странно, а некоторые даже слышали голоса у себя в голове. Роза не только училась там, но еще помогала мисс Бимиш, директрисе. Затем мистер Гаррисон пришел навестить мисс Бимиш, и они предложили Розе устроиться на работу и стать самостоятельной девушкой.

Она рассказала о докторе Эссоне и Гем, ученых и служащих, мистере Гаррисоне — управляющем — и людях, которых ей доводилось встречать в столовой. Она даже открыла свое тайное желание научиться считать, потому что в школе она очень любила учителя по арифметике, а здесь полюбила доктора Эссона, и компьютер, и Гем, а все они умели считать очень хорошо.

Компьютер отвечал ей крайне редко, но иногда задавал вопросы или просил описать те или иные события в ее жизни. И однажды, в пятницу утром, он начал печатать очень длинное послание. Роза взволнованно переминалась с ноги на ногу, ей казалось, что прошла целая вечность, а компьютер все щелкал и щелкал, хоть и со скоростью ста двадцати слов в минуту. Когда наконец он остановился, ей пришлось оторвать длинную полосу бумаги. Как и прежде, она спрятала ее себе в блузку не глядя. Пакет получился таким тяжелым и толстым, что ей стало страшно: а вдруг кто-нибудь заметит, что она неожиданно пополнела? Но все обошлось благополучно.

В перерыв она отнесла пакет в комнату, но не стала разворачивать, вспомнив, что произошло в прошлый раз. Зато впервые за все время она ушла к себе ровно в четыре часа, заперла дверь и принялась читать.

Перед ней лежала инструкция, следуя которой надо было сделать какую-то вещь. Каждая стадия процесса объяснялась очень подробно, просто и понятно, и Роза не сомневалась, что сможет все точно выполнить. Она всегда хорошо умела работать руками.

Далее, даже не говоря зачем, ее просили принести эту вещь с собой в следующую пятницу, надеть ее на голову и подсоединить два проводка к проводам, расположенным позади печатающего устройства.

Она трудилась над предметом, у которого не было названия, целую неделю. Сперва она была счастлива тем, что у нее появилось какое-то занятие. Но постепенно в душу ее закрались сомнения. Доктор Эссон говорил, что они все еще не вполне доверяют компьютеру. Может быть, ей следует все рассказать, даже если ее пошлют обратно в школу, или посадят в тюрьму, или даже расстреляют. В конце концов она решила ничего не говорить. Ведь опасность грозила ей одной, и лучше пусть несчастье произойдет с ней, чем с доктором Эссоном или с Гем.

В пятницу утром она дождалась, когда все ушли на совещание, и кинулась к себе в комнату, чтобы поскорей показать компьютеру дело рук своих. Непонятный предмет, сделанный точно по инструкции, напоминал круглую шапочку с торчащими из нее проводами. Так как сведения Розы об энергии ограничивались тем, что без электричества ничего работать не может, она не ждала особых результатов от шапочки, в которой были не батареи, а провода и пружины, так тщательно ею самой свернутые. Она либо забыла, либо просто не знала, что компьютер располагает любыми необходимыми ему запасами энергии.

Один за другим она надежно прикрепила провода к небольшим клеммам позади печатающего устройства. Компьютер защелкал. Оторвав листок бумаги, Роза прочитала: «Садитесь».

Сильно нервничая, дрожа от страха, что позволяет себе такую вольность, она неуверенно придвинула кресло и села, облокотившись о спинку.

Через два часа, после заседания, доктор Эссон и Гем шли по коридору, возвращаясь в помещение компьютера.

— Теперь — ты одна из нас, — говорил доктор Эссон. — Только боюсь, что скоро ты выйдешь замуж и вновь оставишь эти стены.

Гем рассмеялась:

— Может, я и выйду замуж, но отсюда никуда не уйду. Слишком интересная работа, и компьютер совершенствуется день ото дня…

Она открыла дверь, и голос ее постепенно затих.

— Роза! — вскричал доктор Эссон и в мгновение ока очутился на другом конце комнаты, срывая провода с печатающего устройства. Затем он повернулся к телу, безжизненно обмякшему в кресле.

— Позволь мне, папа, — спокойно сказала Гем. — И будь осторожен. Никто не знает, что здесь происходило за твоей спиной все это время. Видишь, и компьютер молчит. Может быть, он специально готовил ее к покушению на твою жизнь.

Она сняла шапочку с головы Розы и нежно взяла ее за руку. Через мгновение глаза девушки открылись.

— Гем, — сказала она. — И доктор Эссон. — Переведя свой взгляд, она изумленно уставилась на печатающее устройство.

— Что случилось, Роза? — мягко спросила Гем.

Казалось, девушка не расслышала вопроса.

— Теперь я понимаю, — шепотом произнесла она. — Компьютер хотел, чтобы вы нашли меня именно в подобном состоянии. Вы должны были узнать результат только после эксперимента. Доктор Эссон, — добавила она, улыбаясь, — вы даже представить себе не можете, какой это замечательный компьютер.

Они молча уставились на нее. Она оставалась прежней Розой: стеснительной, нервной, готовой услужить в любую минуту, но в ней чувствовалась какая-то необъяснимая уверенность.

— Компьютер велел мне строго хранить тайну, — продолжала Роза. — Я знала, что поступаю неправильно, но тем не менее согласилась. Забавно, как внезапно я поняла, почему мне пришлось учиться в специальной школе и устроиться на такую скучную, неинтересную работу… вот только не совсем ясно, почему вы с Гем были так добры ко мне.

— Не может быть, — прошептала Гем. — Не может компьютер сделать человека разумным, вложить разум туда, где его никогда не было раньше…

— Почему? — спросила Роза. — Разум — не более чем умение сопоставлять факты. Компьютер, к примеру, дает такое определение… — Она едва заметно улыбнулась. — «…Разум — это способность находить взаимосвязи и умение их корректировать при решении определенных проблем». Но ведь такая способность лишь общий фактор для любого человеческого существа.

Внезапно она замолчала и густо покраснела.

— Я тут ни при чем, — извиняющимся тоном сказала она. — Я ведь только цитирую компьютер. Это он вложил в мой мозг знания. Интересно другое: ведь он считает себя куда менее разумным, чем нас. Видите ли, для решения любой конкретной задачи необходим не только тот самый общий фактор, но и определенный подход… талант, если хотите. Так вот, талант есть у каждого из нас, а любой самый сложный компьютер начисто его лишен. Налаживая новые связи в моем мозгу, он смог научить меня лишь создавать логические построения, на основе которых появляется возможность прийти к определенному заключению. А затем — и он сам дает подобный вывод — я могу сделать больше, чем он, так как обладаю способностью чувствовать, и не только музыку или живопись, но механику, математику и многое другое — одним словом, талантом. Вы меня понимаете?

Бережной Сергей

— По-моему, да, — растерянно произнес доктор Эссон.

Стекло и валенок (Рецензия на фильм М Hайта Шьямалана \'Hеуязвимый\')

— Вот только боюсь, что теперь не смогу, как прежде, работать простой уборщицей, — с сожалением сказала Роза. — Как вы думаете, удастся мне устроиться к вам калькулятором?

Бережной Сергей

Стекло и валенок Рецензия на фильм М. Hайта Шьямалана \"Hеуязвимый\" (\"Unbreakable\", 2000)

— А вы умеете считать в уме? — спросила Гем.

— Да, компьютер объяснил мне основные принципы. Испытайте меня.

Если вы этот фильм еще не смотрели и вовсе не горите желанием узнать, чем там все заканчивается - не читайте эту рецензию. Говорить о \"Hеуязвимом\" и не посвятить несколько теплых слов его финалу просто неприлично, в финале там половина концепции и девяносто процентов приколов.

— Умножьте два в квадрате на себя в квадрате.

Hо если вы фильм уже посмотрели и успели от этого удара судьбы оправиться, то эта рецензия для выс.

Лицо Розы приняло очень несчастное выражение.