Хорука Мин.

Прайс Брейди.

Корниер Джозефина.

Алекс упала бы, если бы не стена обеспокоенных родителей, окружавшая ее со всех сторон.

— Извините, — пробормотала она, пропуская к списку другую обезумевшую мать. Она с трудом пробиралась сквозь растущую толпу.

— Простите меня, — опять произнесла Алекс слова, которые были уже не проявлением вежливости, а мольбой о прощении.



— Капитан, — позвал Патрика дежурный офицер, когда он зашел на станцию, и взглядом показал на взвинченную, полную решимости женщину, сидевшую в противоположном конце комнаты. — Это она.

Патрик обернулся. Мать Питера Хьютона оказалась маленькой женщиной, совсем непохожей на своего сына. Ее темные волосы были завернуты в узел на макушке и заколоты карандашом. Одета она была в хирургическую пижаму и шлепанцы. У него мелькнула мысль, что она, возможно, врач. Какая ирония, ведь первый закон врача: «Не навреди».

Она не походила на человека, создавшего чудовище. Хотя Патрик понимал, что действия ее сына оказались для нее такой же неожиданностью, как и для остальных.

— Миссис Хьютон?

— Я хочу увидеть своего сына.

— К сожалению, это невозможно, — ответил Патрик. — Он арестован.

— У него есть адвокат?

— Вашему сыну семнадцать лет. Юридически он является совершеннолетним. А это значит, что Питер должен сам воспользоваться своим правом на защиту адвоката.

— Но он может об этом не знать… — сказала она упавшим голосом. — Он может не знать, что ему нужно делать.

Патрик понимал это. В каком-то смысле эта женщина тоже стала жертвой действий своего сына. Он разговаривал с большим количеством родителей несовершеннолетних и знал, что в последнюю очередь они соглашаются сжечь все мосты.

— Мы делаем все возможное, чтобы выяснить, что произошло сегодня. Честно говоря, я очень надеюсь, что вы согласитесь позже поговорить со мной, чтобы помочь мне понять, о чем Питер думал. — Поколебавшись, он добавил: — Мне очень жаль.

Он вошел в закрытую часть отделения полиции, воспользовавшись своим ключом, и взбежал вверх по лестнице, где рядом с комнатой охраны находился изолятор. Питер Хьютон сидел на полу спиной к решетке и медленно раскачивался из стороны в сторону.

— Питер, — позвал Патрик. — С тобой все в порядке?

Мальчик медленно повернул голову и уставился на Патрика.

— Ты меня помнишь?

Питер кивнул.

Может, ты хочешь кофе или еще что-нибудь?

Колебание, потом Питер опять кивнул.

Патрик приказал сержанту открыть камеру Питера и провел его на кухню. Он распорядился включить камеру слежения, чтобы, если подвернется такая возможность, получить пленку с устным согласием Питера воспользоваться своими правами, а потом разговорить его. Он пригласил Питера присесть за поцарапанный стол и налил две чашки кофе. Он не спросил его, какой кофе тот любит, просто добавил сахар с молоком и поставил чашку перед мальчиком.

Петрик тоже присел. До этого у него не было возможности хорошо рассмотреть мальчика — адреналин затуманил зрение, — и сейчас он разглядывал его. Питер Хьютон был худощавым, бледным, в очках с проволочной оправой и с веснушками. Один из передних зубов кривой, а кадык — размером с кулак. Костяшки на руках узловатые и обветренные. Он тихо плакал и, возможно, вызывал бы жалость, если бы не футболка, забрызганная кровью других учеников.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросил Питер. — Есть хочешь?

Мальчик покачал головой.

— Еще чего-нибудь хочешь?

Питер опустил голову на стол.

— Я хочу к маме, — прошептал он.

Патрик посмотрел на пробор в его волосах. Думал ли он, причесываясь этим утром: «Сегодня настал день, когда я убью десять человек»?

— Я хотел бы поговорить о том, что произошло сегодня. Ты не против?

Питер не ответил.

— Если ты мне объяснишь, — настаивал Патрик, — то, возможно, я смогу объяснить это всем остальным.

Питер поднял лицо, по которому уже ручьем текли слезы. Патрик понял, что продолжать разговор бесполезно. Он вздохнул и отодвинулся от стола.

— Ладно, — сказал он. — Пошли.

Патрик отвел Питера обратно в камеру и смотрел, как тот свернулся на полу, ложась на бок лицом к стене. Он опустился на колени рядом с мальчиком, решив попробовать в последний раз.

— Помоги мне помочь тебе, — сказал он, но Питер только покачал головой и продолжал плакать.

И только когда Патрик вышел из камеры и повернул ключ, Питер заговорил снова:

— Они все начали, — прошептал он.

Доктор Гюнтер Франкенштейн работал судебно-медицинским экспертом уже шесть лет. Ровно столько же времени он был обладателем титула «Мистер Вселенная» в начале семидесятых, прежде чем сменить гантели на скальпель. Или, как он сам любил говорить, вместо того чтобы создавать красивые тела, начал их вскрывать. Его мускулы еще сохранили рельефность и были достаточно заметны под пиджаком, чтобы пресечь какие-либо попытки шутить по поводу его фамилии. Гюнтер нравился Патрику — разве можно не восхищаться человеком, который может поднять вес в три раза больше своего собственного и в то же время на глаз определить приблизительный вес печени?

Время о времени Гюнтер и Патрик выбирались куда-нибудь попить пива, употребляя достаточно алкоголя, чтобы бывший бодибилдер начал рассказывать истории о женщинах, которые жаждали намазать его маслом перед соревнованиями, или хороший анекдот об Арнольде, до того как он стал политиком. Но сегодня Патрику и Гюнтеру было не до шуток, они не разговаривали о прошлом. Ошеломленные настоящим, они молча шли по коридорам, составляя список погибших.

Патрик встретился с Понтером в школе после неудавшегося разговора с Питером Хьютоном. Прокурор только пожала плечами, когда Патрик сообщил ей, что Питер не хочет или не может разговаривать.

— У нас сотни свидетелей, видевших, как он убил десять человек, — сказала Диана. — Арестуйте его.

Гюнтер присел на корточки рядом с телом шестой жертвы. Ее застрелили в женском туалете, и тело лежало лицом вниз возле умывальников. Патрик повернулся к директору школы, Артуру МакАлистеру, который согласился работать с ними по опознанию.

— Кетлин Харви, — сказал директор глухим голосом, — Девочка с особыми потребностями… милый ребенок.

Понтер и Патрик переглянулись. Директор школы не просто опознавал тела. Каждый раз он произносил короткую скорбную речь. Патрик подозревал, что ему просто трудно удержаться — в отличие от Патрика и Гюнтера этот человек не сталкивался на своей работе с трагедиями каждый день.

Патрик попытался воссоздать передвижение Питера: из вестибюля в столовую (жертвы номер один и два — Кортни Игнатио и Меди Шо), оттуда на лестницу (жертва номер три — Уит Обермайер), в мужской туалет (жертва номер четыре — Тофер Мак-Фи), через следующий коридор (жертва номер пять — Грейс Мурто) в женский туалет (жертва номер шесть — Кетлин Харви). А теперь они поднялись вверх по лестнице, и он повернул налево, открыв дверь в первый учебный кабинет, следуя по размазанным кровавым следам, ведущим к доске, где лежало тело единственного погибшего взрослого… а рядом с ним был парень, который прижимал руками стреляную рану на животе учителя.

— Бен? — позвал МакАллистер. — Почему ты все еще здесь? Патрик повернулся к парню.

— Ты не врач «скорой помощи»?

— Я… нет…

— Ты сказал мне, что работаешь в бригаде «скорой помощи»!

— Я сказал, что проходил специальную подготовку!

— Бен возглавляет отряд скаутов, — объяснил директор.

— Я не мог оставить мистера МакКейба. Я… пережал артерию, и это помогло, видите? Кровотечение прекратилось.

Гюнтер мягко убран окровавленную руку парня от живота учителя.

— Это потому, что он умер, сынок.

Лицо Бена сморщилось.

— Но я… я…

— Ты сделал все, что мог, — заверил его Гюнтер.

Патрик повернулся к директору.

— Может, вы проведете Бена на улицу?… Пусть кто-то из врачей его осмотрит.

«Шок», — одними губами произнес он поверх головы парня.



Когда они вышли в коридор, Бен схватился за рукав директора, оставляя ярко-красные следы на ткани.

— О господи, — проговорил Патрик, проведя рукой по лицу.

Гюнтер встал.

— Пошли. Давай уже покончим со всем этим.

Они отправились в спортзал, где Гюнтер засвидетельствовал смерть еще двоих учеников — черного парня и белого, — а затем в раздевалку, где Патрик в конце концов загнал Питера Хьютона в угол. Гюнтер осмотрел тело парня, которого Патрик уже видел, того, в свитере хоккейной команды, чью кепку сорвало выстрелом. Патрик тем временем прошел в соседнюю душевую и выглянул в окно. Во дворе все еще были репортеры, но большинство раненых уже увезли. Остался только один из семи.

Начался дождь. К завтрашнему утру пятна крови на асфальте перед школой смоет водой, словно этого дня никогда и не было.

— Интересно, — сказал Гюнтер.

Патрик закрыл окно.

— Что такое? Он мертвее остальных?

— Да. Он единственная жертва, в которую стреляли дважды. В живот и в голову. — Гюнтер посмотрел на Патрика. — Сколько оружия вы нашли у стрелка?

— Один пистолет у него в руке, один на полу рядом и еще два обреза в рюкзаке.

— Парень капитально подготовился.

— Похоже, — ответил Патрик. — Ты можешь определить, какая пуля была первой?

— Нет. Но тем не менее мой опыт подсказывает, что сначала был выстрел в живот… поскольку погиб он после того, как пуля прошила мозг. — Гюнтер опустился на колени рядом с телом. — Наверное, этого парня он ненавидел больше всего.

Дверь в раздевалку распахнулась, и на пороге возник полицейский, промокший под неожиданно начавшимся ливнем.

— Капитан, — обратился он, — мы только что обнаружили детали еще одной самодельной бомбы в машине Питера Хьютона.

* * *

Когда Джози была маленькой, Алекс часто снился один и тот же кошмар, будто самолет, на котором она летит, начинает падать. Она ощущала силу земного притяжения, которая вдавливала ее в спинку кресла, видела, как сумки, куртки и другие вещи пассажиров падают с полок в проход между креслами. «Нужно достать свой мобильный», — думала она, намереваясь оставить Джози сообщение на автоответчике, которое можно было сохранить навсегда, — цифровое доказательство того, что Алекс любила ее и думала о ней до самого конца. Но даже когда Алекс удавалось достать телефон из сумочки и включить его это занимало слишком много времени. И самолет разбивался прежде, чем телефон мог обнаружить сигнал.

Она просыпалась, дрожа, мокрая от пота, несмотря на то что сделала все возможное, чтобы свести вероятность катастрофы к нулю: она редко ездила куда-либо без Джози и, конечно же, не летала самолетом в командировки. Она отбрасывала одеяло, направлялась в ванную и умывала лицо, но это не помогало избавиться от мысли: «Я опоздала».

Теперь же, сидя в тихой темной больничной палате, где ее дочь спала под действием успокоительного, которое ей дал дежурный врач, Алекс чувствовала то же самое.

Алекс удалось узнать только то, что Джози потеряла сознание во время стрельбы. У нее был разбит лоб, украшенный пластырем в форме бабочки, и легкое сотрясение. Врачи оставили Джози в больнице до утра, чтобы убедиться, что девочка в безопасности.

Слово «безопасность» теперь приобрело совершенно новое значение.

Алекс также узнала из непрерывно транслируемых репортажей имена погибших. Одним из них был Мэттью Ройстон.

Мэтт.

А если Джози была с ним, когда его застрелили?

Пока Алекс была здесь, Джози не приходила в сознание. Она казалась маленькой, неподвижно лежа пол линялой простыней. Завязки больничной рубашки развязались на шее. Время от времени ее правая рука дергалась.

«Проснись, — мысленно просила Алекс. — Покажи мне, что с тобой все в порядке».

Если бы Алекс опоздала на работу сегодня утром, если бы осталась на кухне вместе с Джози, поговорила бы о вещах, о которых, как ее казалось, должны разговаривать мать и дочь, но на это никогда не хватало времени. Если бы она повнимательнее присмотрелась к Джози, спускаясь по лестнице, и отправила ее в постель отдохнуть.

Если бы она взяла Джози, и они ни с того ни с сего просто поехали бы в Пунта Канна, Сан-Диего или на Фиджи — в места, куда она мечтала поехать, но так и не съездила.

Если бы проснулось ее материнское сердце и подсказало оставить дочь сегодня дома.

Конечно, были еще сотни родителей, совершивших точно такую же ошибку. Но это не очень успокаивало Алекс: ведь их дети были не Джози. И конечно же, никто из них не мог потерять больше, чем она.

«Когда все закончится, — обещала себе Алекс, — мы поедем в тропики, или к пирамидам, или на белый песчаный пляж. Мы будем есть виноград прямо с лозы, мы будем плавать с черепахами, часами гулять по мощеным улочкам. Мы будем смеяться, разговаривать, делиться секретами. Будем».

В то же время тоненький внутренний голосок уже подбирал подходящее время для этого рая. «Потом, — говорил он. — Потому что сначала это дело будет рассматриваться в твоем зале суда».

Это было правдой. Такое бело быстро попадет в суд. Алекс занимала пост судьи высшего суда округа Графтон, и будет занимать его еще восемь месяцев. Несмотря на то что Джози была на месте происшествия, формально она не была жертвой. Если бы Джози ранили, Алекс автоматически отстранили бы от дела. Но в данной ситуации никакого юридического конфликта в том, чтобы Алекс была судьей по этому делу, не было. При условии, что она в состоянии отделить личные чувства матери старшеклассницы от профессиональных чувств судьи. Это будет ее первый суд в высшем суде, который задаст тон всему оставшемуся сроку ее пребывания на этом посту.

Но это ее сейчас не очень волновало.

Вдруг Джози заворочалась. Алекс видела, как сознание возвращается к ней.

— Где я?

Алекс провела пальцами по волосам дочери.

— В больнице.

— Почему?

Рука остановилась.

— Ты что-нибудь помнишь о сегодняшнем дне?

— Мэтт заехал перед уроками, — ответила Джози и резко поднялась. — Мы попали в аварию?

Алекс колебалась, не зная, что сказать. Разве не лучше будет, если Джози не узнает правду? Что, если таким образом ее психика защищается от увиденного?

— С тобой все в порядке, — осторожно сказала Алекс. — Ты не пострадала.

Джози с облегчением посмотрела на нее.

— А Мэтт?



Льюис искал адвоката. Лейси уцепилась за этот факт, сидя на кровати и раскачиваясь взад-вперед, в ожидании, когда он вернется.

— Все будет хорошо, — пообещал Льюис, хотя Лейси не понимала, как он мог произносить такую откровенную ложь. — Определенно произошла ошибка, — сказал Льюис, но ведь он не был в школе. Он не видел лица учеников, детей, которые уже никогда не будут детьми.

Часть Лейси отчаянно хотела верить Льюису, хотела думать, что все еще можно как-то исправить. Но другая часть вспоминала, как муж будил Питера в четыре утра, чтобы идти охотиться на уток. Льюис учил сына охотиться, но не подозревал, что тот выберет Другую добычу. Для Лейси охота была и спортом, и необходимым условием эволюции. Она даже умела готовить изумительное жаркое из оленины и утку под соусом, с удовольствием ела любое блюдо, появлявшееся на столе благодаря увлечению мужа. Но сейчас она говорила себе, что это о вина, потому что так она могла считать себя невиноватой.

Разве можно каждую неделю менять сыну постельное белье, готовить ему завтрак, возить к стоматологу и совсем его не знать? Она думала, что Питер отвечал на вопросы односложно только из-за своего возраста, что любая мать подумала бы так же. Лейси теребила свои воспоминания в поисках какого-то знака, разговора, который она неправильно поняла, чего-то, что она не заметила, но вспоминались только тысячи обычных моментов.

Тысячи обычных моментов — у некоторых матерей их уже никогда не будет.

Слезы навернулись на глаза, и она вытерла их тыльной стороной ладони.

— Сейчас нужно думать о себе.

Питер тоже об этом думал?

Глотая слезы, Лейси направилась в комнату Питера. Там было темно. Кровать аккуратно застелена, как Лейси и оставила ее утром, но сейчас она заметила постер группы «Жажда смерти» на стене и подумала, зачем мальчику вешать такое. Она открыла шкаф и увидела пустые бутылки, изоленту, тряпки и многое другое, чего не заметила в прошлый раз.

Вдруг Лейси остановилась. Она могла сама все исправить. Могла исправить все для них обоих. Она побежала вниз, в кухню, оторвала три больших пакета для мусора от рулона и поспешила обратно в комнату Питера. Она начала со шкафа, запихивая шнурки, сахар, калийную селитру — удобрение, и — о Господи трубки в первый мешок. Она не знала, что будет делать со сем этим, но точно уберет это из дома.

Услышав звонок в дверь, Лейси облегченно вздохнула, думая, что пришел Льюис. Хотя, если бы была в состоянии ясно соображать, то поняла бы, что Льюис сам открыл бы дверь. Она бросила мешки и спустилась вниз, где ее ждал полицейский с тоненький синей папкой в руках.

— Миссис Хьютон? — спросил офицер.

Чего им еще нужно? Они уже забрали ее сына.

— У нас ордер на обыск.

Он отдал ей папку и прошел мимо, а за ним еще пять полицейских.

— Джексон и Волхорн, вы идете в комнату мальчика. Родригес — в подвал. Тьюес и Гилчрист, начните с первого этажа. Это касается всех, проверяйте все автоответчики и компьютерное оборудование… — Тут он заметил, что Лейси все еще стоит рядом, не в силах сдвинуться с места. — Миссис Хьютон, вам придется покинуть дом.

И полицейский проводил ее к собственной двери. Онемев, Лейси последовала за ним. Что они подумают, когда войдут в комнату Питера и найдут пакеты для мусора? Обвинят Питера? Или Лейси — за укрывательство?

Может, уже нашли…

Холодный ветер ударил Лейси в лицо из открывшейся двери.

— На сколько?

Офицер пожар плечами.

— Пока мы не закончим, — сказал он и оставил ее на холоде.



Джордан МакАфи работал адвокатом уже около двадцати лет и искренне считал, что видел и слышал все. До сегодняшнего дня они с женой Селеной, стоя перед телевизором, смотрели репортаж CNN о стрельбе в школе Стерлинг Хай.

— Как в Колумбине,[9] — сказала Селена. — Только рядом с нами.

— И на этот раз, — пробормотал Джордан, — виновник остался жив.

Он посмотрел на ребенка, сидящего у жены на руках, синеглазого, с кофейной кожей — смесь его англо-саксонских генов с эбонитовой кожей Селены. Потянулся за пультом и убавил звук, опасаясь, что подсознание сына сможет впитать информацию.

Джордан знал, где находится Стерлинг Хай. Школа была за парикмахерской, где он стригся, и в двух кварталах от кабинета над банком, который он арендовал под свой офис. Он также защищал нескольких учеников, у которых нашли травку в бардачке или поймали пьяными в городе. Селена, которая была не только его женой, но и детективом, время от времени ходила в эту школу поговорить с ребятами о подзащитных.

Они жили здесь не так давно. Его сын Томас — единственное хорошее, что было в его первом, неудавшемся браке, — закончил школу в Салем Фолз и теперь учился на втором курсе в Йеле, а Джордану приходилось платить по сорок тысяч долларов в год и выслушивать, как сын собирается стать то художником, то историком, то профессиональным клоуном. Джордан сделал Селене предложение, и когда она забеременела, они переехали в Стерлинг — школы этого округа пользовались очень хорошей репутацией.

Кто бы мог подумать!

Когда зазвонил телефон, Джордан, не желая смотреть прямой репортаж, но и не в состоянии оторваться от экрана, хотел было ответить, но Селена сунула ребенка ему и сняла трубку.

— Привет, — сказала она. — Как дела?

Джордан посмотрел на нее и вопросительно приподнял брови.

— Томас, — беззвучно ответила Селена, — Да, подожди, он сейчас подойдет.

Он взял протянутую Селеной трубку.

— Что, черт возьми, происходит? — спросил Томас. — Стерлинг Хай показывают по всем каналам.

— Я знаю не больше твоего, — ответил Джордан. — Настоящее столпотворение.

— Я знаю некоторых ребят, которые там учатся. Мы соревновались с ними. Это просто… как-то нереально.

Джордан слышал далекие сирены машин «скорой помощи».

— Это реальность, — сказал он. И услышал сигнал звонка на параллельной линии. — Не вешай трубку, мне звонят.

— Это мистер МакАфи?

— Да…

— Я, э-э, знаю, что вы адвокат. Ваше имя мне назвал Стюарт МакБрайд из колледжа Стерлинга…

На экране появился список погибших с фотографиями из школьного альбома.

— Знаете, у меня разговор на другой линии, — сказал Джордан. — Давайте я запишу ваши имя и номер телефона и перезвоню позже.

— Я хотел попросить вас защищать моего сына в суде, — сказал звонивший. — Он мальчик, который… тот, из школы, который… — Мужчина запнулся. А затем выпалил: — Говорят, что это сделал мой сын.

Джордан вспомнил, когда он в последний раз представлял подростка. Кажется, это был Крис Харт, которого задержали за курение травки.

— Вы… вы возьметесь за это дело?

Джордан забыл о том, что его ждет Томас. Забыл о Крисе Харте и о том, как это самое дело шокировало его. Он посмотрел на Селену и ребенка у нее на руках. Сэм повернулся и схватил маму за сережку. Этот мальчик, который сегодня утром вошел в школу и убил людей, тоже был чьим-то сыном. И несмотря на то, что город еще много лет будет об этом помнить, что об этом уже говорят на всех каналах, он заслуживал честного суда.

— Да, — ответил Джордан. — Я возьмусь.



Наконец-то — когда бригада саперов разобрала самодельную бомбу в машине Питера Хьютона, когда по всей школе coбpали сто шестнадцать гильз, когда ребята из отдела несчастных случаев начали считать вещественные доказательства и фиксировать положение тел для создания виртуальной копии места происшествия, когда криминалисты отсняли первые несколько сотен снимков для фотоотчета — Патрик созвал всех в школьном актовом зале, где было почти темно, и вышел на сцену.

— Перед нами огромный объем информации, — обратился он к людям, стоявшим перед ним. — На нас будут давить, требуя быстрых и верных результатов. Я хочу, чтобы мы все собрались здесь опять через двадцать четыре часа и уже четко представляли, что у нас есть.

Люди начали расходиться. На следующем собрании Патрик, очевидно, получит полный фотоотчет, все вещественные доказательства, не отосланные в лабораторию, и все отчеты из лаборатории. Через двадцать четыре часа его накроет такой лавиной, что он не будет знать, в каком направлении двигаться.

Пока все остальные направлялись в разные части здания, чтобы закончить свою работу, которая займет оставшуюся часть ночи и следующий день, Патрик вышел на улицу к своей машине. Он собирался вернуться в отделение полиции посмотреть на улики, собранные в доме Хьютонов, а также поговорить с родителями, если они еще этого хотят. Но не заметил, как оказался возле медицинского центра и остановил машину на парковочной площадке. Он вошел в отделение «скорой помощи» и показал свой значок.

— Послушайте, — обратился он к медсестре. — Я знаю, что к вам сегодня привезли очень много детей. Одной из первых была девочка по имени Джози. Я пытаюсь ее найти.

Руки медсестры запорхали над клавиатурой.

— Джози как?

— В том-то и дело, — сказал Патрик. — Я не знаю.

На экране появился список, и медсестра постучала пальцем по стеклу монитора.

— Корниер. Она на четвертом этаже, палата четыреста двадцать два.

Патрик поблагодарил ее и вошел в лифт. Корниер. Фамилия казалась знакомой, но он не мог вспомнить, где слышал ее. Он подумал, что это достаточно распространенная фамилия, возможно, он прочел ее в газете или услышал в каком-нибудь телешоу. Проскользнув мимо поста медсестры, он пошел по коридору. Дверь в палату Джози была распахнута. Девочка сидела на кровати, закутанная в покрывало, и разговаривала со стоящей рядом фигурой.

Патрик тихонько постучал. Джози посмотрела на него, не узнав, а женщина рядом обернулась.

«Корниер, — вспомнил Патрик. — Судья Корниер».

Его несколько раз вызывали для дачи показаний в суд, в котором она работала, прежде чем стала верховным судьей. Он бы меньше всего хотел, чтобы она была судьей по его делам. Как ни крути, а в прошлом она была государственным защитником. По мнению Патрика, это означало, что даже если сейчас она предельно объективна, все равно когда-то она была на другой стороне.

— Ваша честь, — сказал он. — Я не знал, что Джози — ваша дочь. — Он подошел к кровати. — Как ты себя чувствуешь?

Джози уставилась на него.

— Я вас знаю?

— Это я вынес тебя из… — Он замолчал, когда судья взяла его за локоть и отвела в сторону, чтобы Джози не могла их услышать.

— Она не помнит, что произошло, — прошептала судья. — Почему-то она решила, что попала в автокатастрофу… и я… — Ее голос дрогнул. — Я не смогла сказать ей правду.

Патрик понимал. Когда любишь кого-то, не хочется быть тем, кто произнесет слова, которые разрушат его мир.

— Хотите, чтобы я ей сказал?

Судья помолчала, потом благодарно кивнула. Патрик опять обратился к Джози:

— С тобой все в порядке?

— Голова болит. Доктор говорит, что у меня сотрясение мозга и нужно остаться здесь на ночь, — Она подняла на него глаза, за — Наверное, я должна вас поблагодарить за то, что вы меня спасли. — Неожиданно она встрепенулась. — А вы знаете, что случилось с Мэттом? С тем парнем, который был со мной в машине?

Патрик присел на краешек больничной кровати.

— Джози, — осторожно начал он, — ты не попала в автокатастрофу. В твоей школе произошло несчастье — один из учеников начал стрелять в людей.

Джози замотала головой, не желая понимать услышанное.

— Мэтт стал одной из жертв.

Ее глаза наполнились слезами.

— С ним все в порядке?

Патрик опустил глаза на мягкие складки одеяла между ними.

— Мне очень жаль.

— Нет, — произнесла Джози. — Нет! Вы мне врете!

Она бросилась на Патрика, била его по лицу, колотила в грудь. Судья поспешила к ней, пытаясь удержать, но Джози была вне себя — визжала, плакала, царапалась, привлекая внимание медперсонала. Две медсестры влетели в палату на белых крыльях, выгнали Патрика и судью Корниер, а Джози дали успокоительное.

Оказавшись в коридоре, Патрик прислонился к стене и прикрыл глаза. Господи! Неужели ему придется проходить через это с каждым свидетелем? Он уже хотел извиниться перед судьей за то, что расстроил Джози, как та набросилась на него так же, как перед этим ее дочь.

— Что вы, черт возьми, делаете? Зачем вы рассказали ей о Мэтте?

— Вы же меня об этом попросили, — рассердился Патрик.

— Я просила рассказать о школе, — возразила судья. — А не о том, что ее парень умер!

— Вы прекрасно понимаете, что Джози узнала бы рано или…

— Поздно, — перебила его судья. — Намного позже.

Из палаты вышли медсестры.

— Она спит, — прошептала одна из них. — Мы будем за ней присматривать.

Они оба подождали, пока медсестры отойдут подальше.

— Послушайте, — зло сказал Патрик. — Сегодня я видел детей с простреленными головами, детей, которые никогда не смогут ходить, детей, которые умерли, потому что оказались не в то время и не в том месте. Ваша дочь… она в шоковом состоянии… но она из тех, кому повезло.

Его слова ударили Алекс, словно пощечина. И через мгновение на глазах Патрика ее ярость улетучилась. В серых глазах промелькнули все те сценарии, которым, слава Богу, не суждено было сбыться. На лице отразилось облегчение. А потом, так же неожиданно, оно стало непроницаемым.

— Извините. Обычно я себя так не веду. Просто… день был действительно ужасным.

Патрик попытался обнаружить следы тех эмоций, которые на короткое мгновение охватили ее. Монолитная. Вот какой она была.

— Я понимаю, что вы просто делаете свою работу, — сказала судья.

— Я бы хотел поговорить с Джози… но пришел я не поэтому. Я здесь, потому что она была первой… мне просто нужно было знать, что с ней все в порядке. — Он подарил судье скупую улыбку, из тех, которые заставляли болеть сердце. — Берегите ее, — сказал Патрик, развернулся и пошел по коридору, чувствуя ее взгляд на своей спине, словно прикосновение руки.

Двенадцать лет назад

В день, когда он впервые должен был идти в подготовительный класс, Питер Хьютон проснулся утром в 4:32. Он тихо заглянул в комнату родителей и спросил, не пора ли выходить, чтобы успеть на школьный автобус. Сколько он себя помнил, ему приходилось смотреть, как его брат Джойи садился в этот автобус. Было что-то загадочное и совершенное в том, как солнце отражалось от его желтых боков, как открывалась его дверь, словно пасть дракона, как он вздыхал, останавливаясь. У Питера был игрушечный автобус. Точно такой, как тот, на котором Джойи ездил дважды в день, — как тот, на котором он тоже поедет сегодня.

Мама сказала ему возвращаться в постель и поспать, пока не наступит утро, но он не мог. Он оделся в костюм, который мама специально купила для первого дня в школе, лег на кровать и ждал. Он первым спустился вниз завтракать, и мама испекла шоколадное печенье, его любимое. Она поцеловала его в щеку и сфотографировала за завтраком, лотом еще раз, когда он уже был в куртке и с пустым рюкзаком на спине, словно черепаха с панцирем.

Не могу поверить, что мой малыш идет в школу, — сказала мама.

Джойи, который в этом году шел в первый класс, сказал, чтобы Питер перестал вести себя как дурак.

— Это просто школа, — сказал он. — Ничего особенного.

Мама застегнула кутку Питера.

— Для тебя это тоже когда-то было особенным событием, — сказала она.

А потом сказала Питеру, что приготовила для него сюрприз. Она пошла на кухню и вернулась с коробочкой для завтраков с изображением Супермена. Супермен летел вперед, словно хотел вырваться из металла. Изображение было немного выпуклым, как буквы в книгах для слепых. Питеру понравилось, что даже не глядя, он мог определить, что это его коробка для завтраков. Он взял подарок и обнял маму. Он услышал, как внутри перекатываются порезанные фрукты, шуршит бумага, и представил, что его завтрак — это внутренние органы коробки.

Они стояли у дороги, и точно так, как это много раз снилось Питеру, вдали показался автобус.

— Еще одну! — крикнула мама и сфотографировала Питера рядом с фыркающим автобусом. — Джойи, — проинструктировала она, — присматривай за братом. — Потом поцеловала Питера в лоб. — Мой мальчик большой, — сказала она, и ее губы сжались в полоску, как всегда, когда она старалась не заплакать.

Вдруг Питер ощутил холод внутри. А если в школе будет совсем не так, как он представлял? А если учительница будет похожа на ведьму из того фильма, после которого Питеру снились кошмары? А если он забудет, в какую сторону пишется буква «Е», и все будут над ним смеяться?

Терзаемый сомнениями, он поднялся по ступенькам автобуса. Водитель был одет в армейскую куртку, а во рту у него не хватало двух передних зубов.

— Там сзади еще есть места, — сказал он, и Питер направился по проходу, высматривая Джойи.

Его брат сидел рядом с мальчиком, которого Питер не знал. Джойи посмотрел, как он проходит мимо, но ничего не сказал.

— Питер!

Он обернулся и увидел Джози, которая хлопала ладонью по свободному сиденью рядом с собой. Ее темные волосы были собраны в хвостики. А еще на ней была юбка, хотя она терпеть не могла юбки.

— Я заняла для тебя место, — сказала Джози.

Он сел рядом, чувствуя себя уже намного лучше. Он ехал в автобусе. И сидел рядом с лучшим другом в мире.

— Классная коробочка для завтрака, — заметила Джози.

Он поднял коробку и показал ей, как, если коробку покачать, кажется, что Супермен двигается, и в этот момент через проход потянулась рука. Парень с руками гориллы и в повернутой назад козырьком бейсболке выхватил коробку из рук Питера.

— Эй, урод, — сказал он. — Хочешь посмотреть, как Супермен летает?

И прежде чем Питер понял, что собирается делать старший парень, тот открыл окно и вышвырнул коробочку. Питер встал, вертя головой в поисках запасного выхода в хвосте автобуса. От удара об асфальт коробка раскрылась. Яблоко покатилось, пересекая желтую полосу разметки, и исчезло под колесами проезжавшей машины.

— Сядь! — рявкнул водитель.

Питер опустился на свое место. Лицо было бледным, но уши горели. Он слышал, как тот парень и его друзья смеялись, так громко, что казалось, они смеются прямо в его голове. Тогда он почувствовал, как Джози взяла его за руку.

— У меня есть арахисовое масло, — прошептала она. — Мы поделимся.



Алекс сидела в комнате свиданий в тюрьме напротив своего нового клиента Линуса Фрума. Сегодня утром, в четыре часа, он весь в черном и с лыжной маской на голове, угрожая оружием, ограбил магазин на заправке в Ирвинге. Полиция прибыла, когда Линус успел скрыться, и нашла на полу мобильный телефон. Он позвонил, когда детектив уже сидел за своим столом.

— Чувак, — сказал звонивший. — Это мой мобильный. Ты его нашел?

Детектив ответил утвердительно и спросил, где тот его потерял.

— На заправке в Ирвинге. Я был там где-то час назад.

Детектив предложил встретиться на перекрестке шоссе 10 и 24а, пообещав принести телефон.

Стоит ли говорить, что Линус Фрум приехал и был арестован за ограбление.

Алекс смотрела на клиента, сидящего с другой стороны поцарапанного стола. Ее дочь сейчас ела печенье с соком, или слушала сказку, или рисовала, или что там еще делают в первый день в подготовительном классе. А она сидит здесь, в окружной тюрьме, в одной комнате с преступником, у которого не хватило ума не остаться в дураках.

— Здесь сказано, — сказала Алекс, внимательно просматривая полицейский отчет, — что имел место какой-то конфликт с детективом Хошольмом, когда вам зачитывали права.

Линус поднял глаза. Он был еще ребенком — всего девятнадцать — с прыщами и бровями, сросшимися на переносице.

— Он думал, что я тупой, как кусок дерьма.

— Он так вам сказал?

— Он спросил, умею ли я читать.

Все полицейские спрашивают. Они обязаны убедиться в том, что преступник понимает зачитываемый список прав задержанного.

— А вы, похоже, ответили что-то вроде: «Я че, козел, похож на идиота?»

Линус пожал плечами.

— А что я должен был говорить?

Алекс сжала пальцами переносицу. Ее работа государственного защитника состояла из череды моментов вроде этого: когда огромное количество времени и энергии тратится на того, кто через неделю, месяц, год опять будет сидеть за этим столом. А с другой стороны, что еще она умеет делать? Это тот мир, который она сама себе выбрала.

Запищал ее пейджер. Взглянув на номер, она выключила его. — Линус, я думаю, мы будем оформлять чистосердечное признание.

Она передала Линуса в руки дежурного и заглянула в кабинет секретаря, чтобы позвонить.

— Слава богу, — произнесла Алекс, когда на том конце ответили. — Ты спас меня, а то я уже собиралась выпрыгнуть из окна тюрьмы на втором этаже.

— Ты забыла, что там решетки, — ответил Уит Хобарт смеясь. — Я раньше думал, что их устанавливают не для того, чтобы арестованные не сбежали, а чтобы удержать их адвокатов от бегства, когда те поговорят со своими подзащитными.

Уит был начальником Алекс, с тех пор как она стала государственным защитником штата Нью Гемпшир, но девять месяцев назад он ушел на пенсию. Уит был не только легендой в своем деле, он стал ей отцом, которого у нее никогда не было, — таким, который, в отличие от ее собственного отца, умел хвалить, а не критиковать. Ее хотелось, чтобы Уит был сейчас здесь, а не в каком-то гольф-клубе на побережье. Он приглашал ее на обед и рассказывал истории, которые помогали ей понять, что у каждого государственного защитника бывают делай клиенты вроде Линуса. А потом он каким-то образом умудрялся оставить ее одну со счетом за обед и желанием встать и бороться дальше.

— Чем занимаетесь? — спросила Алекс. — Послеобеденный сон?

— Нет. Проклятый садовник разбудил меня своей газонокосилкой. Что я пропустил?

— Ничего особенного. Только наш офис без вас уже не тот. Недостает… определенной энергии.

— Энергии? Ал, ты там, еще не стала гадалкой с кристаллами? Алекс улыбнулась.

— Нет.

— Хорошо. Поэтому я тебе и звоню. У меня есть для тебя работа.

— У меня уже есть работа. И честно говоря, работы хватит на двоих.