Да-да, я тот самый прекрасный принц, которому суждено увезти вас с этого унылого и печального берега. Идемте же, идемте со мной! - мужчина пошатнулся и чуть было не свалился в воду, увлекая \"прекрасную незнакомку\" за собой, но один из его спутников, выпрыгнувший следом из лодки, успел удержать его за плечо.

– Алли удочерили еще в младенческом возрасте. Ее приемный отец умер несколько недель тому назад. Он оставил ей кое-какую информацию на тот случай, если она захочет разыскать своих настоящих родителей, – пояснил Том. – В частности, отец оставил ей в качестве подсказки книгу с биографиями Йенса и Анны Халворсен, которую написал твой прадед. Вот я и подумал, что, возможно, ты тоже сумеешь помочь ей.

- Прочь! - мужчина повысил голос - Прочь! Я здесь плачу деньги и я хозяин! Я желаю любви и романтики - высокой, чистой и светлой...

Я увидела, как Феликс снова скользнул по мне взглядом. Потом он откашлялся, достал из кармана кисет с табаком, взял листок бумаги и принялся мастерить самокрутку.

– Каким же это образом я смогу помочь ей, хотелось бы мне знать?

Другой рукой он попытался обнять девушку за талию, она резко отстранилась и в этот момент подскочивший парень с силой толкнул его в грудь.

– Ну, к примеру, мы с Алли уже установили, что мы с ней одного возраста. И вот я решил… – Том замялся. Я почувствовала, как он внутренне сопротивляется продолжению этого неудобного во всех отношениях разговора. – Я тут подумал, может быть, была какая-то женщина… возможно, твоя бывшая подружка… и что она, эта женщина, родила девочку без отца, точно так же, как в свое время родила меня мать…

Мужчина выпустил локоть девушки, нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие и, направленный легким незаметным движением своего спутника, оступился и рухнул в лодку, где его подхватили столь же ловкие и умелые руки.

При последних словах Тома Феликс громко расхохотался и закурил свою самокрутку.

Спутник же малоприятного незнакомца продолжал стоять перед молодыми людьми - высокая фигура в темной, похожей на форменную одежде и с лицом, неразличимым под полями широкой шляпы.

– Право же, не вижу ничего смешного, Феликс, – возмутился Том.

Я осторожно тронула его за руку, пытаясь успокоить.

- Я все же посоветовал бы вам лучше подумать, сударыня - мягким бесцветным голосом произнес он. Голос был спокойным и четким, но в неуловимом акценте и в построении фразы чувствовалась какая-то неправильность - Многие мечтают попасть на \"Ночную птицу\", но не многим это удается, тем более в качестве гостя... А принц - один из тех, кто право имеет приглашать гостей...

– А мне показалось это смешным, – тут же оборвал свой смех Феликс. – Алли – это, как я понимаю, сокращенное от Элисон?

На минуту повисло молчание, нарушаемое лишь шорохом воды да легкими вздохами машины. Затем пароход неожиданно загудел - тяжелый протяжный звук пронесся над рекой, отразился от скал и запоздалым эхом вернулся обратно.

– Нет, мое полное имя – Альциона.

Человек в шляпе пошевелился, затем как будто пожал плечами, повернулся и легко прыгнул в лодку. Весла плеснули по воде, лодка развернулась и пошла обратно. Почти до самых бортов погруженная в молоко наползающего тумана, она выглядела слегка неестественно, а синхронно сгибающиеся и разгибающиеся фигуры гребцов смотрелись деталями какого-то странного механизма.

– Вот как? Одна из семи сестер созвездия Плеяд, – бросил он вскользь.

– Все верно. Меня действительно назвали в честь одной из Семи сестер.

Пароход издал еще один гудок - на этот раз не требовательный, а жалобно-тонкий, громыхнула якорная цепь, засвистел пар и неловкая темная громада - почти все огни на ней почему-то враз погасли - дала задний ход и постепенно скрылась за отмечавшим излучину скальным выступом.

– Правда? – Феликс снова неожиданно перешел на французский язык. Не знаю, сделал ли он это намеренно, чтобы еще больше разозлить Тома, или все произошло спонтанно. – Что ж, Альциона, вынужден огорчить вас. Но ни о каких других своих отпрысках, не считая его, я ничего не знаю. Но если вы хотите, чтобы я осчастливил визитами всех своих бывших подружек и выяснил у них, не родила ли какая-нибудь из них ребеночка тридцать лет тому назад, причем втайне от меня, что ж, я готов проделать такую работу, но только ради вас.

Некоторое время двое на мостках стояли в неподвижном молчании. Затем девушка, видимо, пытаясь сбросить неловкое напряжение, дернула плечами и нерешительно подняла взгляд на молодого человека:

– Что он вам говорит? – шепотом спросил у меня Том.

- Что это было? Почему он такой странный... и разве на нашей реке бывают пароходы?

– Да так, ничего существенного. Прошу вас, Феликс, – продолжила я на французском почти скороговоркой, – не вините Тома за то, что он задавал вам неудобные вопросы. Лично я заранее была уверена именно в таком исходе нашего визита к вам. Это ведь все равно что искать ветра в чистом поле. Хочу, однако, чтобы вы знали. Том – очень славный человек, и он просто пытался помочь мне, чем только можно. Знаю, что у вас с ним в прошлом были сложные отношения, но, честное слово, вы можете гордиться своим сыном. Не смею больше отнимать у вас время. – Я поднялась с дивана, чувствуя, что меня тоже уже стала изрядно раздражать его покровительственная манера общения. – Пошли, Том, – перешла я снова на английский.

Впрочем, может быть, последние слова она не произнесла, а лишь подумала, но так явственно, что они прозвучали как сказанные.

Том тоже поднялся с дивана, и я прочитала в его глазах боль.

Юноша нерешительно улыбнулся, посмотрел на девушку, а затем, отведя взгляд в сторону, тихо произнес:

– Бог мой! Ну ты еще тот фрукт, Феликс, – обронил он, обращаясь к отцу.

– А что я такого сделал? – Феликс протестующе пожал плечами.

- Не знаю. Странный... Когда я жил у бабушки, на море... это было давно и далеко отсюда... она рассказывала, что иногда стоящим в ожидании на берегу являются из тумана странные корабли.

– Я с самого начала знал, что это пустая трата времени, – зло пробормотал Том, быстрым шагом направляясь к дверям. Мы вышли на улицу и уже хотели направиться к ступенькам, чтобы начать спуск с горы.

Внезапно я почувствовала, как кто-то тронул меня за плечо. Это был Феликс.

Являются - и тут же вновь пропадают в тумане.

– Простите меня, Алли. Но ваше появление здесь стало для меня полнейшей неожиданностью. Где вы остановились?

– В отеле «Хавнеконторет», – коротко ответила я.

Говорят, это случается, когда человеку приходит пора выбирать дорогу. Но появляются они очень и очень редко...

– Ладно! Тогда до скорого.

Его последние слова были прерваны странным металлическим вздохом. Оба тотчас подняли глаза и повернулись на звук. Из-за скалы, двигаясь по призрачному, почти светящемуся туману, медленно появился новый силуэт.

Я сделала вид, что не расслышала его последнюю реплику, и заторопилась вниз, догоняя Тома.

Это был длинный железный корпус, напоминающий баржу и погруженный в воду настолько низко, что клочья тумана перекатывались поверх чуть выпуклой палубы, расчерченной правильным геометрическим узором стальных плит. Вот корпус полностью вытянулся из-за уступа и ясно стали видны надстройки, громоздящиеся на этом странном подобии плота - широкая приплюснутая башня с грибообразным наростом сверху, длинная дымовая труба и маленький решетчаты мостик с такой же решетчатой мачтой и \"вороньим гнездом\" наверху.

– Прошу прощения, Алли. Дурацкая была затея, – сказал он, открывая дверцу машины и усаживаясь на водительское место.

Подняв довольно высокую волну, странное сооружение подошло совсем близко и остановилось почти там же, где незадолго до этого стоял пароход. Только теперь на нем не было ни одного проблеска света, кроме матового отблеска звезд на металле, а единственным звуком - глухой напряженный шум где-то в глубине железного чрева.

Лязгнул метал - где-то распахнулся люк. По железной палубе прогромыхали шаги, заскрипели тали, опуская на воду шлюпку - и вот ее черный на белом силуэт с точно такими же механически разгибающимися гребцами вновь направился к берегу.

– Вовсе нет, – поспешила я хоть как-то успокоить его. – Как говорится, попытка – не пытка. Так что большое вам спасибо за эту попытку. А сейчас не поехать ли нам прямиком к вам домой, а? Я сварю вам чашечку бодрящего кофе.

Но на этот раз все происходило быстро и четко, как в хорошо отрепетированном спектакле. Шлюпка стукнулась о сваи, двое моряков выпрыгнули на настил и, не обращая внимания на посторонних, занялись своим непонятным делом. Один закрепил чалку, двое других быстрым шагом сбежали на берег, взобрались по откосу и исчезли среди редкого кустарника наверху. Суетливости в их движениях не было и следа - только точность и военная сноровка.

– Согласен! – ответил он, включая двигатель, а уже в следующее мгновение рванул с места на полной скорости. Сравнительно небольшой двигатель «Рено» рычал, как разъяренный лев, а Том все жал и жал на педаль газа.



На судне вновь раздался протяжный скрежет металла. Гигантская башня медленно повернулась, обрати к берегу две широко расставленных амбразуры из которых торчало по короткому толстому орудийному стволу. Человек на мостках выпрямился, подняв верх руку. Тотчас на берегу, у кустов, где исчезли двое других, мелькнула слабая вспышка света. И почти сразу же вслед за ней ночную тишину разорвал постепенно усиливающийся свистящий звук. На какое-то мгновение он вдруг оборвался, а затем рядом с железной громадой встал толстый белый столб воды.

* * *

Юноша присел, одновременно толкнув вниз девушку и они вдвоем распластались на шершавых досках.

Вернувшись к себе во Фроскехасет, Том почти сразу же исчез из комнаты, видно желая побыть какое-то время в одиночестве. Я понимала, что визит к отцу разбередил его старые душевные раны. Отказ Феликса признать Тома своим законным сыном – это тот шрам на его сердце, который вряд ли когда-нибудь затянется полностью. Особенно зная, каков сам Феликс, в чем я только что могла убедиться лично. Я присела на диван и стала коротать время, просматривая рукописные ноты того концерта, который когда-то написал Йенс Халворсен-старший. Эти нотные листы небрежной стопкой лежали на столе прямо передо мной. Я рассеянно глянула на самую первую страницу. Но вдруг мое внимание привлекли крохотные циферки, написанные тоже от руки в самом нижнем правом углу листа. Пришлось поднапрячь мозги и вспомнить школьную программу. Я взяла ручку, достала свою записную книжку и стала черкать на последней странице, преобразуя римские цифры в привычные нашему глазу арабские.

Моряк рядом тоже присел - на корточки - продолжая внимательно следить за берегом. В реку с шумом обрушился град опавшей воды. Затем новый свист, жуткий металлический лязг - будто удар молотом по броне и ослепительно-яркая вспышка, прорезавшая ночь.

– Ну, конечно же! – воскликнула я с ликованием в голосе, когда работа была завершена. И подумала: «Вот эта новость точно должна понравиться Тому».

От грохота заложило уши и юноша инстинктивно вжал голову в плечи. Но затем любопытство взяло верх. Он вновь приподнял голову и успел увидеть, как стволы башне монитора шевельнулись, будто принюхивающиеся морды, и поползли вверх. Потом из правого ствола вырвался сноп пламени, грохот выстрела вновь ударил по барабанным перепонкам.

– С вами все в порядке? – поинтересовалась я у Тома, когда он наконец вынырнул откуда-то из глубин дома.

Человек на мостках вновь выпрямился, вглядываясь в берег и, обернувшись к реке, сделал новую отмашку. Грохнуло второе орудие, подбавив новую порцию дыма к белому облаку, грудой расползающемуся поверх тумана, который почему-то уже начал редеть и растворяться.

– Все нормально! – коротко ответствовал он, присаживаясь рядом.

И вновь на реку опустилась тишина. Орудия замолчали. На гребне склона, в кустах, несколько раз мигнул огонек, явно о чем-то сигнализируя на корабль. Лежать, прижавшись животом к доскам неожиданно показалось неудобным и унизительным и молодой человек поднялся на ноги. Вслед за ним встала и девушка. Звон в ушах постепенно проходил. Тишина становилась тягостной и он ощутил потребность что-то сказать.

– Мне жаль, Том, что наш визит к Феликсу так расстроил вас.

- А с наводкой у них здорово! С одного пристрелочного - и прямое попадание!... - он сам вдруг удивился своим словам и совершенно незнакомо прозвучавшему голосу. Стоявший неподалеку моряк обернулся к ним, будто только что заметив посторонних. Из-за склона выползла круглая белая луна и в ее ярком свете можно было разглядеть его форму - темные брюки, странного вида высокое кепи с золотым шитьем, глухо застегнутый китель с тремя косыми нашивками на левом рукаве и чем-то вроде офицерского эполета чуть повыше их.

– А мне жаль, что я вас с ним познакомил. Ну почему я ожидал увидеть его другим человеком? Ничто и никто в этой жизни не меняются. В этом, как мне кажется, Алли, вся правда жизни.

С откоса, шелестя галькой, спустились двое других. Один - в такой же офицерской форме, другой, судя по виду, - просто матрос, в мягкой подпоясанной робе, без эполета и головного убора. Длинные светлые волосы перетянуты ремешком, в руке какой-то предмет - видимо, сигнальный фонарь. Он прошел мимо стоящего офицера и спрыгнул в шлюпку, где неподвижно застыли силуэты двух гребцов.

– Наверное, вы правы, Том, – перебила я его. – Но давайте сменим тему разговора. По-моему, мне удалось раскопать кое-что очень и очень интересное.

Второй офицер тоже хотел спрыгнуть в шлюпку, но стоявший на мостках остановил его и что-то вполголоса сказал. Офицер обернулся, внимательно разглядывая молодых людей, затем шагнул ближе.

– Что именно?

Лицо его, освещенное луной, друг показалось юноше странно знакомым. Узкий подбородок, плотно сжатые губы, чисто выбритые щеки. Внимательные серые глаза чуть прищурены - ровно настолько, чтобы не создавать впечатления оскорбительного презрения. Где-то он уже видел эти глаза... или это только кажется? И непроизнесенный вопрос, стоящий в них... Или все же произнесенный?

– Исходя из ваших слов, я поняла, что вы уверены в том, что этот концерт был сочинен вашим прапрадедушкой, да? Йенсом Халворсеном-старшим. – Я показала на ноты.

– Да, именно так я и считаю.

Усилием воли юноша оторвал свой взгляд от взгляда офицера и перевел его на девушку, неожиданно показавшуюся вдруг неимоверно далекой. Кажется, она тоже что-то поняла - или, может быть, почувствовала? Но офицер еле заметно кивнул, указывая на шлюпку, и молодой человек, виновато улыбнувшись девушке, ухватился за край настила и мягко спрыгнул в нее. Светловолосый сигнальщик подвинулся, освобождая ему место на своей скамье. Следом спустились оба офицера, устроившись на корме. Один из них отдал короткий приказ гребцам и весла легли на воду. Неожиданно молодой человек привстал, попытавшись что-то крикнуть оставшейся на причале девушке, но губы вдруг отказались разжиматься, а на плечо легла рука соседа и мягко, но сильно придавила обратно к скамье. Слева накатывался низкий железный борт и проплывали непривычного очертания буквы, сливающиеся в название \"Утренняя птица\".

– А что, если это не так?

Странное имя для этого водоплавающего чудовища.

– Алли, но его имя значится на первом листе партитуры в рукописном варианте. – Том глянул на меня, несколько сбитый с толку моими вопросами, потом указал на фамилию композитора. – Вот! Вот это имя прямо перед вами. То есть получается, что музыка написана именно им.

И где-то совсем недавно он уже слышал похожее название...

– А у меня несколько иное мнение. Что, если концерт, ноты которого вы нашли у себя в доме, написан вовсе не вашим прапрадедом Йенсом Халворсеном, а вашим прадедом, тоже Йенсом, которого в семье все звали Пипом? Что, если это тот самый «Героический концерт», который он в свое время посвятил Карин, но который так никогда и не прозвучал на публике? Наверное, в свете всех тех печальных событий, о которых вы мне рассказывали вчера, Хорст после самоубийства сына отнес и спрятал ноты концерта на чердаке. Потому что после трагической гибели сына и невестки ему невыносимо было слышать обо всем, что связано с этой музыкой.

Длинный железный корпус уже скрылся за поворотом - будто растаял в ночной темноте. Ветер унес последние клубы дыма, запахи нагретого металла и сгоревшего пороха. А девушка все сидела, обняв колени, и смотрела вдаль странным взглядом - то ли улыбалась, то ли плакала.

Мои слова повисли в воздухе. Я взглянула на Тома, пытаясь понять, дошло ли до него все то, что я только что сказала.

А кто виноват, что это была не ее дорога?

– Продолжайте, Алли. Я слушаю.

ЖАЖДА Если б море было пивом, я б дельфином стал красивым, Если б море было водкой, я бы стал подводной лодкой...

– Вы сказали мне, что музыка концерта очень норвежская по своему стилю. Да, несомненно, это так. Но я не историк музыки, а потому не смею ничего утверждать наверняка. Однако те фрагменты, которые вы наиграли мне вчера, – они никак не вписываются в музыкальные традиции начала двадцатого века. Я услышала в этой музыке отголоски музыки Рахманинова, а также еще более заметные отсылки к музыке Стравинского. А все наиболее значительные произведения последнего появились лишь в двадцатые и тридцатые годы, то есть много лет спустя после смерти Йенса Халворсена-старшего.

Группа \"Дюна\"

Последовала еще одна долгая пауза. Том погрузился в размышления над моими словами.

– Вы правы, Алли, – сказал он наконец. – Собственно, из чего я исходил в своих рассуждениях? Старые нотные листы, а сколько им лет, восемьдесят, девяносто или все сто, об этом я даже не задумывался. И потом, на чердаке я обнаружил целую груду старых нот. Наверняка все эти музыкальные сочинения принадлежали Йенсу Халворсену-старшему. Вот я и подумал, что партитура концерта тоже принадлежит ему. Ведь нигде, включая титульный лист, не указано, что это «Героический концерт», который сочинил уже его внук. Вы сами можете в этом убедиться. Впрочем, сейчас, когда я начинаю размышлять о своей находке более обстоятельно, я прихожу к выводу, что, скорее всего, вы правы.

Запах начал ощущаться, когда они перевалили через гребень горы. Озеро отсюда еще не было видно - его скрывала следующая, более низкая гряда сопок, но майор остановился и предложил надеть респираторы. Дышать в них было не очень приятно, особенно по вечерней жаре, зато запах почти не чувствовался. И, уж во всяком случае, респиратор был во много раз удобнее противогаза, который носил солдат, повстречавшийся им на дне ложбины, у мостика через быстрый горный ручей.

– Вы говорили, что партитура с полной оркестровкой концерта была уничтожена после того, как в театр попала бомба и он был наполовину разрушен. А это, – я показала на нотные листы, – наверное, оригинальная рукопись концерта Пипа, а именно его фортепьянная часть. Работу над ней он завершил, судя по всему, еще до того, как решил назвать свой концерт «Героическим».

– Произведения моего прапрадедушки, и в этом вы абсолютно правы, действительно написаны в более романтическом ключе, но они во многом и более вторичны. А в этой музыке чувствуется огонь, страсть… Она в корне отличается от той музыки, которую писал Йенс Халворсен-старший. – Том изобразил на своем лице слабую улыбку. – Боже мой, Алли! Подумать только! Мы познакомились с вами, чтобы я помог вам разобраться с вашими семейными тайнами. А сейчас выходит, что это вы помогаете мне докопаться до истины в нашей семейной истории.

В руках у солдата был автомат, а в плоских стеклах очков противогаза сверкала решимость до последнего патрона удерживать вверенный ему пост. Он внимательно изучил документы майора, смерил все еще подозрительным взглядои его штатского спутника и с заметной неохотой козырнул, пробурчав что-то неразборчивое и махнув рукой в направлении озера - дескать, можете двигаться дальше.

– Между прочим, на то, что это – истина, указывает одно неопровержимое доказательство, – ответила я, даже не скрывая собственного самодовольства.

- И много ли вам потребовалось войск, чтобы перекрыть все подходы к объекту? - спросил человек в штатском. Голос из-под респиратора звучал глухо и неясно, будто человек пытался говорить, не разжимая губ.

– Какое?

– Да вот, взгляните сами! – Я указала Тому на крохотные буковки в нижнем правом углу нотного листа. А потом зачитала вслух.

- Да нет, хватило двух батальонов погранвойск - майор сделал вид, что не заметил иронии - Теперь к озеру даже лягушка незамеченной не проскочит. И не думайте, профессор, что это из чистого жмотства. - Вы лучше представьте себе, что может поизойти, если какому-нибудь идиоту вздумается закурить на берегу. Кстати, стрелять солдатам тоже строжайше запрещено.

– MCMXXXIX.

Теперь наступил черед краснеть профессору.

– А что это значит?

Впрочем, было уже не до того. Тропинка, обогнув белую известняковую скалу, вывела их на край обрыва. Вид на озеро отсюда открывался великолепный - голубая, почти круглая чаша воды в туманном кольце невысоких гор, освещенная золотистым светом закатного солнца.

– Вы что, не изучали в школе латынь? – спросила я у него.

- И что, у вас тут всегда такая дымка? - спросил профессор.

– Нет.

- Это не дымка, - буркнул майор - Это испарения. По тропинке, частично переходящей в выбитую меж камней лестницу, они спустились к воде. Вернее, к тому, что когда-то было водой.

– А я вот изучала и потому хорошо знаю римские цифры.

- Спуск сделан местными рыболовами, - пояснил майор - Это их излюбленное место. Не скоро же они здесь появятся в следующий раз...

– Я вижу, что это римские цифры. Но что они означают?

Чистая, светлая и кристально прозрачная жидкость тихо шевелилась меж прибрежных камней. Тут и там белела всплывшая кверху брюхом рыба, а чуть дальше весь галечный пляж серебрился от сверкающей чешуи. Кажется, отдельные экземпляры еще даже шевелились.

– Они означают год. 1939 год.

\"Ох, и вонища-то здесь будет через пару дней!\"

Том снова умолк, потрясенно переваривая мое сообщение. Он заговорил после затяжного молчания:

- мелькнула мысль у профессора. Потом он подумал, и понял, что не будет. Или все-таки будет? Интересно, а как пахнет заспиртованная рыба после недельного лежания на солнцепеке?

– Следовательно, это действительно концерт, написанный моим дедушкой.

– Судя по этой дате, да.

Он поставил на землю чемоданчик, похожий на докторский саквояж, раскрыл его и достал нужные приборы и инструменты - градусник, спиртометр, кучу мензурок и прочую стеклянную мелочь, аккуратно разложил их на плоском камне, вздымающем из песка свою гладкую спину на самом урезе воды, и принялся за дело. Майор, оседлав обломок скалы, внимательно наблюдал за его работой.

– Я… даже не знаю, что сказать.

Минут через пятнадцать все анализы были закончены, а пробы взяты. Оставаться здесь дальше не имело смысла, тем более, что спиртовый дух постепенно пробивался и через фильтры респиратора, помаленьку начиная оказывать свое черное дело.

– Да я и сама в полной растерянности. Особенно после всего того, о чем вы мне поведали вчера.

- Ну, что? - спросил майор, увидев, что профессор начал собирать свои инструменты обратно в саквояж.

Мы оба замолчали.

Профессор пожал плечами:

– Бог мой, Алли, но это же совершенно невероятная находка! – воскликнул наконец Том, снова обретя дар речи. – И даже не потому, что с этой музыкой связано столько всяких переживаний, но еще и потому, что премьера концерта должна была состояться именно здесь, в Бергене, почти семьдесят лет тому назад. И исполнять этот концерт должен был наш Филармонический оркестр. Но, к сожалению, по известным вам причинам, премьера концерта так и не состоялась. Никогда.

- Спешу вас разочаровать. Это вовсе не чистый спирт, а скорее, слабая водка. Крепость - процентов тридцать. Утром, скорее всего, было еще где-то около сорока. Словом, через некоторое время все должно войти в норму. Часть жидкости, конечно, испарится и уровень воды в озере должен будет сильно упасть. Но через недельку, я думаю, ваш караул уже вполне можно будет снимать... - голос из-под респиратора звучал мерзко и гнусаво, придать ему лекторские интонации никак не получалось.

– Да. И Пип посвятил свой концерт Карин, которая… была героиней всей его жизни.

- Да я не о том! - махнул рукой майор - Вы лучше объясните, как же это у него вышло?

Я больно прикусила губу, чтобы не расплакаться. Как все это созвучно, подумала я, всем тем недавним трагедиям, что случились и в моей жизни.

Профессор только развел руками - благо, чемоданчик уже был собран.

Карин и Пип, такие молодые, только-только начинали жить, а судьба так жестоко обошлась с ними и оборвала их жизни, можно сказать, в самом начале, на взлете. А еще я подумала о том, как же мне повезло, что я живу совсем в другое время, что я, несмотря ни на что, все еще жива. И более того, ношу под сердцем ребенка.

- А вот эта загадка, боюсь, окажется для науки самым крепким орешком. Нет, я, конечно, хоть сейчас могу нарисовать вам предполагаемую формулу трансмутации аш-два-о в цэ-два-аш-пять-о-аш и даже приблизительно прикинуть количество потребной для этого энергии, но вот за описанием реальных условий этого процесса обращайтесь, пожалуйста, к термоядерным физикам...

– Да, все так! – Видно, Том прочитал выражение моего лица и все понял правильно, потому что неожиданно крепко обнял меня и так же неожиданно перешел на «ты». – Клянусь тебе, Алли, что бы мы там ни накопали друг для друга в нашем прошлом, но лично я всегда буду рядом с тобой. Обещаю!

- И здесь Бомба... - с досадой протянул майор.

– Спасибо тебе, Том.

* * * Когда они поднялись в гору, миновали пост и можно было уже снять респираторы, профессор сам обратился к майору:

– А сейчас я отвезу тебя в отель, а потом загляну в Концертный зал Мемориального музея Грига и постараюсь отыскать там нашего дирижера Дэвида Стюарта. Я должен рассказать ему о нашей находке. Немедленно! А еще я попрошу его помочь найти человека, который смог бы заняться оркестровкой всего произведения. Как здорово было бы, если бы мы успели к концерту в честь столетия со дня смерти Эдварда Грига. «Героический концерт» моего деда должен прозвучать на этом вечере во что бы то ни стало. Верно?

- Послушайте, а почему вы настолько уверены, что это дело рук... или чего-то там еще...

– Верно, – согласилась я с Томом. – Обязательно должен прозвучать.

именно этого человека?



Майор усмехнулся:

* * *

Том подвез меня до гостиницы, высадил и поехал дальше по своим делам. На ресепшн меня поджидало сообщение. Войдя в кабинку лифта, я открыла его и, к своему удивлению, обнаружила, что это записка от Феликса.

- Я понимаю, что верить в магию для вас, для ученых - самое распоследнее дело. И проще было бы объяснить это чудесное превращение чем-нибудь другим. Но мы ведь тоже знаем, что такое эксперимент... Словом, когда этого алкоголика привели к нам, я заставил его повторить опыт над графином с водой у меня в кабинете. Не беспокойтесь, графин и сейчас стоит у меня на столе, а этот алкаш дрыхнет в соседней комнате - его так разморило, что он прямо там же и срубился. Ну, ничего, думаю, к нашему прибытию он уже проснется и трансмутирует нам что-нибудь еще, - на последних словах майор сделал особое ударение.

«Позвоните мне». А далее шел номер его мобильного телефона.

* * *

Разумеется, я не стала звонить. С какой стати? Особенно если вспомнить, сколь вызывающе, я бы даже сказала, нагло, он вел себя при нашей с ним встрече. Я приняла душ и улеглась в постель, мысленно перебирая в памяти все события минувшего дня. И уже в который раз снова подумала о том, как же мне близок Том. Как говорится, сердечная приязнь с первого же взгляда.

Физиономия капитана была уныло-ошарашенной.

В отличие от меня, Том с самого детства знал, кто его родной отец. Который, впрочем, отказался признать его своим сыном. Потом я вспомнила, как, будучи подростком, долгими ночами предавалась мыслям о том, что здорово было бы отыскать своих настоящих родителей. Особенно часто такие настроения случались у меня после очередной взбучки, полученной от Ма или Па Солта. Вот родные папа и мама наверняка поняли бы меня правильно, кипела я от негодования в такие минуты.

И, уже засыпая, снова подумала о том, каким же по-настоящему счастливым было мое детство.

Чувствуя грядущую расплату, он вытягивался по струнке и, что называется, ел глазами начальство. И то и другое, впрочем, ему удавалось плохо - лейтенанта сильно \"вело\" и было видно, что одним трансмутированным графином сегодня не обошлось.

- Как - сбежал? - майору хотелось испепелить этого идиота взглядом и стереть его в порошок.

43


- Ну... мы не стали выставлять охрану...

На следующее утро я первым делом позвонила в приемную доктора, чтобы узнать результаты своих анализов. Разумеется, результаты подтвердили мою беременность. Врач очень мило поздравила меня со столь волнующим событием.

все-таки военная часть, на воротах пост, да и не преступник он никакой, то есть, оснований нет...

– По возвращении в Женеву, мисс Деплеси, вы должны будете незамедлительно встать на учет в службе акушерства и гинекологии, – добавила она на прощание.

Да и дверь была заперта на ключ. А решеток на окнах не было - все-таки второй этаж - он и сиганул из окна на клумбу...

– Обязательно, – пообещала я. – И еще раз большое вам спасибо.

- А КПП на воротах? - майор сдерживался уже из последних сил - Они-то куда смотрели?

Я снова улеглась на кровать, попивая слабозаваренный чай. От запаха кофе меня продолжало мутить. Несмотря на общую слабость во всем теле, теперь я была спокойна, понимая, что это вполне естественное состояние организма в подобной ситуации. То есть причин для беспокойства нет. Мысленно я напомнила себе, что нужно будет обязательно заказать книгу о беременности. Собственно, на сегодняшний день я вообще весьма смутно представляла все, что с ней связано. Впрочем, а кто из женщин задумывается о беременности всерьез, пока она не настигает их?

- А он, скорее всего, через забор полез, - вступил в беседу розовощекий сержант охраны - Там, в углу, у туалетов еще даже колючка не натянута. Снаружи-то залезть сложнее, а отсюда - запросто. Солдаты через это место всегда в самоволку бегают...

В дверь просунулся один из лейтенантов, посланных на поиски. Глаза его сверкали:

Я всегда относилась к материнству с безразличием, ни категорических «за», ни «против». Идея обзавестись собственным ребенком казалась мне делом далекого будущего. И потом, это ведь может случиться, а может и не случиться. Правда, мы с Тео иногда заводили речь о детях, даже со смехом придумывали всякие забавные имена нашим потенциальным отпрыскам. А еще обсуждали вероятность того, как превратить загон для овец на нашем с ним острове любви в достаточно просторный дом, способный вместить в себя всех наших наследников. Мечтали о том, как эти поцелованные солнцем детки будут наслаждаться своим благословенным детством, живя среди таких красот, словно сошедших со страниц книг Джеральда Даррелла.

- Мы нашли следы! - от радости он даже забыл об уставных формальностях - Три часа назад его видели на автостанции, он садился на автобус до побережья.

К сожалению, всем этим мечтам не суждено было сбыться. Однако мне стоит в ближайшее же время всерьез задуматься о том, где именно я захочу произвести на свет свое дитя. И какое место станет для него родным домом.

- А вы уверены, что это был именно он? - майор недоверчиво воззрился на удачливого сыщика.

Зазвонил телефон на прикроватной тумбочке, и я сняла трубку. Администратор сообщила мне, что звонит мистер Халворсен. Решив, что это Том, я попросила женщину соединить меня с ним.

- Так точно! Кассир в подробностях описал его внешность, да еще прибавил, что мужику явно было хреново с серьезного бодуна. Бедолага, видно, ищет, где-бы спокойно и не торопясь похмелиться...

– Bonjour, Алли. Ca va?

\"Так... Похмелиться... И направился он к морю...\" - майор почувствовал, что ему стало плохо. Он в ужасе обернулся к профессору.

К своему ужасу, я услышала на другом конце провода голос Феликса.

Тот понял его с полувзгляда.

– У меня все в порядке, – довольно резко ответила я. – А у вас?

- Сколько отсюда езды до побережья? - быстро спросил профессор у лейтенанта. До того, похоже, еще ничего не дошло.

– Тоже хорошо, насколько позволяют мои старые кости. Вы сейчас сильно заняты?

- Часа полтора-два, - ответствовал лейтенант - А в чем, собственно, дело? - он переводил взгляд с профессора на майора, не в силах понять, что же их так напугало.

– Почему спрашиваете?

Майор устало и безнадежно махнул рукой.

На другом конце провода повисла пауза. Наконец Феликс ответил:

- И перехватывать бесполезно - час назад он уже был там. Похмельный... А сейчас представь себе, - обратился он то ли к лейтенанту, то ли вообще в пространство - что будет, если он доберется до моря и захочет похмелиться?

– Я бы хотел поговорить с вами.

- То же, что и с озером... - нерешительно произнес лейтенант. Но самое главное, похоже, до него еще не дошло - Море водки... Ох, дух-то какой будет стоять... Что?...

– О чем, интересно бы знать?

- И как ты думаешь, оно уже вспыхнуло, или нет?

– Это не телефонный разговор. Так позвольте спросить у вас еще раз. Когда у вас будет свободное время, чтобы встретиться со мной?

- загробным голосом вопросил майор - Открытого-то огня на берегу до черта!

По голосу Феликса было слышно, что он собирается повести разговор о чем-то очень серьезном.

Все, присутствующие в кабинете автоматически и не сговариваясь, посмотрели в окно - будто через горный хребет и расстояние в полсотни километров можно было увидеть полыхающую над морем стену огня.

– Давайте где-то через час. Здесь, в гостинице. Устраивает?

- Я надеюсь, - медленно произнес профессор, сидевший у письменного стола и внимательно наблюдавший за всей этой суматохой - что проливы задержат цепную реакцию трансмутации и ей подвергнется не вся жидкость Мирового Океана.

– Отлично.

Или что для реакции не хватит энергии - её-то ведь тоже надо откуда-то брать.

– Ладно. Тогда до встречи.

- Так, ладно, - майор резко тряхнул головой, будто сбрасывая с себя оцепенение - Надо хоть позвонить на побережье, узнать, что там случилось...

Я поджидала Феликса возле стойки администратора. Наконец он появился в вестибюле, держа в одной руке слегка помятый мотоциклетный шлем. Я поднялась со своего места, чтобы поздороваться с ним, а про себя подумала, что тут одно из двух: либо освещение в гостиничном холле не совсем удачное, либо Феликс успел состариться буквально за одну ночь. Потому что сегодня он предстал передо мною в образе стопроцентного старика, каким, в сущности, и был.

Он шагнул к столу, придвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер. Некоторое время было слышно, как в трубке звучат длинные гудки. Затем на том конце ответили.

– Bonjour, мадемуазель, – поприветствовал он меня, изобразив на лице улыбку. – Благодарю вас за то, что соизволили уделить мне немного времени. Мы можем где-нибудь поговорить спокойно?

- Что? Не слышу! Говорит вэ-че-триста пятьдесят два. Ах это ты! Не узнал. Да я это, я! Что с тобой сегодня такое?... Впрочем, ладно. У меня к тебе срочное дело. У вас там ничем не пахнет?

– Думаю, здесь есть комната отдыха для постояльцев отеля. Возможно, там.

– Прекрасно. Значит, идем туда.

Что? Пахнет? Чем? Да ладно, ты не изгаляйся, а лучше будь человеком спустись пару десятков шагов до пирса, где у тебя катера стоят и посмотри, что случилось с морской водой. Да, я понимаю, что воды там давно нет один соляр...

Мы миновали вестибюль и вошли в совершенно пустую комнату для отдыха. Феликс тотчас же уселся, какое-то время молча разглядывал меня, потом спросил, едва заметно усмехнувшись:

Ну, пройди чуть дальше по берегу и посмотри.

– Как думаете, для порции спиртного еще не слишком рано?

– Понятия не имею, Феликс. Вам решать.

Что, уже смотрел? И уже? Ах, вот оно в чем дело!

– Тогда чашечку кофе.

Я вышла из комнаты, отыскала официантку, заказала ей чашечку кофе для Феликса и стакан воды для себя. И все время не переставала думать о том, каким подавленным он сегодня выглядит. Сдулся, словно воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух. Какое-то время мы говорили обо всяких пустяках. Но вот наконец официантка принесла мой заказ, поставила наши напитки на столик и ушла восвояси. И я почему-то сразу догадалась, что дальнейший наш с Феликсом разговор будет носить сугубо конфиденциальный характер, не для посторонних ушей. Я бросила на Феликса выжидательный взгляд. Он неторопливо сделал первый глоток, и я тут же заметила, как дрожит его рука с чашкой кофе.

Все, понял, понял, больше не смею тревожить.

– Алли, вначале я хотел бы поговорить с вами о Томе. У меня сложилось впечатление, что вы с ним очень близки.

– Все верно. И это несмотря на то, что мы с Томом знакомы всего лишь несколько дней. Сама удивляюсь, как стремительно произошло наше сближение. Но между нами действительно возникла очень прочная связь.

Спасибо!

Феликс слегка прищурился.

– Ничего удивительного. Так и должно быть. Вчера, когда вы были у меня, я подумал, что вы знаете друг друга уже много лет. Так по-родственному вы оба себя вели. Однако продолжим наш разговор… Полагаю, Том уже успел рассказать вам свою историю. О том, как я в свое время отказался признать отцовство?

Майор бросил трубку на рычаг и повернулся к присутствующим. На лице его было написано неимоверное облегчение.

– Да, рассказал.

– А вы сможете поверить мне, если я скажу, что вплоть до того самого момента, когда наконец был проведен тест ДНК, я вполне искренне полагал, что Том – не мой ребенок?

- Значит, водкой похмеляетесь? - медленно произнес он - А алкаш-то этот более интелегентным человеком оказался. А чем интеллигентные люди похмеляются, не знаете?

– Раз вы так говорите, то да, я поверю вам.

– И это чистая правда, Алли! – Феликс яростно кивнул головой. – Марта, мать Тома, была моей ученицей. Да, у нас с ней действительно была небольшая интрижка. Но вряд ли Том знает о том, что одновременно со мной у Марты был еще один любовник. Так сказать, постоянный ухажер. Собственно, она была даже помолвлена с этим молодым человеком, и на тот момент, когда мы с ней стали встречаться, речь уже шла об их свадьбе.

Пивом они похмеляются, пивом!!!

– Понятно.

– Не хочу показаться слишком самоуверенным, – продолжил свой рассказ Феликс, – но Марта влюбилась в меня, как говорится, с первого взгляда. Буквально потеряла голову от любви. Прямо наваждение какое-то… А для меня вся эта интрижка ничего не значила. Ровным счетом – ничего! То есть, говоря простым языком, мне от нее нужен был только секс, и ничего более. Впрочем, этого же я хотел и от всех других женщин. Честно признаюсь, я из той категории мужчин, которые не тяготеют к браку. И уж тем более не гожусь я в примерные отцы. Знаете, современная молодежь про таких, как я, говорит сегодня так: человек, который патологически боится брать на себя ответственность. Но, к моей чести, я всегда заранее предупреждал всех своих подружек, что я за тип такой вредоносный. Я ведь взрослел в эпоху свободной любви… Великолепные шестидесятые… Их еще называют «бушующими шестидесятыми». Мое поколение росло в обстановке полной свободы, в отрицании и даже в попрании всех старых норм морали. И, сказать по правде, этот дух бунтарства сохранился во мне до сих пор. Хорошо это или плохо – другой вопрос. Но я такой, какой есть. – Феликс слегка пожал плечами.

– А что вы сказали матери Тома, когда она сообщила вам, что ждет ребенка?

– Что если она хочет ребенка, а на тот момент я был более чем уверен, что она забеременела от своего жениха, так как мы с ней переспали не более двух раз, то она должна как можно скорее сообщить эту новость жениху и немедленно выйти за молодого человека замуж. На что она мне ответила, что накануне вечером разорвала помолвку с ним, так как поняла, что она, видите ли, не любит его. И что она любит только меня. Вздор! Полнейший вздор! – Феликс провел ладонью по лбу, а потом закрыл ею свои глаза. – Стыдно признаваться в этом сейчас, но тогда я расхохотался ей прямо в лицо. Сказал, что она спятила, сошла с ума. Помимо того, что у нее не было никаких доказательств, что она зачала именно от меня, сама мысль о том, чтобы поселиться с ней под одной крышей и начинать разыгрывать из себя счастливого папашу, главу семейства, показалась мне в корне абсурдной. Я сам существовал тогда на сущие гроши, жил в промерзающей насквозь хижине… Скажите, ради бога, что я мог предложить женщине с ребенком, даже если бы эта женщина была мне желанна? Словом, я выставил Марту вон, полагая, что если она поймет, что номер со мной у нее не выгорел, то тогда у нее не останется иного выбора, как вернуться к своему прежнему жениху. И конечно же, она меня не послушала. А вскоре после рождения ребенка Марта бросилась за помощью к Хорсту и Астрид. Дедушке на тот момент было уже девяносто три года, бабушке – семьдесят восемь. Марта живописала им в красках, какой я подонок и подлец, как мерзко я обошелся с ней. Мои отношения с Хорстом и Астрид были сложными и до этого, а уж после всех леденящих душу рассказов Марты они и вовсе прекратились. Навсегда. Мы с дедушкой практически не общались до самой его смерти. Может, обменялись парой слов, не более того. Хотя ребенком я обожал своего деда. Хорст был замечательным человеком. Это правда, Алли. В детстве я считал его своим героем. – Феликс бросил на меня жалобный взгляд. – Вы тоже считаете меня подонком, Алли? Как и Том, да?

– Не мне вас судить, Феликс. И не за тем я согласилась на наш разговор. Я пришла, чтобы выслушать вас и все то, что вы хотите сказать мне, – осторожно ответила я.

– Ладно. Тогда продолжим. Итак, после того, как я твердо заявил Марте, что впредь не желаю иметь дела ни с ней, ни с ее младенцем, она куда-то исчезла. Потом стала засыпать меня письмами. Сообщила, что не стала прерывать беременность, а перебралась вместе со своим приятелем куда-то на север, поближе к родителям. Будет думать, что ей делать дальше. И в каждом письме не переставала твердить, что любит меня. Я не отвечал на все эти любовные послания. Надеялся, что она правильно истолкует мое молчание и начнет выстраивать свою жизнь по-новому. Ведь она была молода и очень привлекательна. А потому я был уверен, что у нее не возникнет проблем по части устройства личной жизни. Что она с легкостью найдет себе человека, который даст ей все, что надо. А потом… в один прекрасный день… я получаю письмо от нее с вложенной в конверт фотографией… Сразу после родов… Я…

Феликс замолчал и как-то странно глянул на меня. Но вот он заговорил снова:

– Следующие пару месяцев я не имел от нее никаких вестей. А потом вдруг встретил ее в Бергене. Она шла по улице, толкая перед собой коляску. Конечно, я повел себя как законченный подлец и негодяй. – Феликс слегка скривился. – Словом, я спрятался от нее. А потом попросил одного своего приятеля узнать, где она сейчас обитает. От него-то я и узнал, что мои дедушка и бабушка приютили Марту у себя, так как ей некуда было больше податься. Тот дружок, с которым она какое-то время сожительствовала, выставил ее в конце концов вон. Наверное, Том рассказывал вам, что его мать страдала от затяжных приступов депрессии. Вполне возможно, это была так называемая послеродовая депрессия.

– А как вы отнеслись к тому, что Марта поселилась в доме ваших дедушки и бабушки? – спросила я у него.

– Я был взбешен! Вне себя от ярости… У меня было подозрение, что моими родными просто манипулируют. Вдруг неизвестно откуда появляется какая-то женщина и объявляет им, что родила от меня ребенка. Но что я мог сделать в той ситуации? Тем более что ей удалось убедить их и они поверили. Они ведь и раньше не раз упрекали меня в своих письмах, что я типичный прожигатель жизни без каких-либо моральных устоев и принципов. Вот и получается, что рассказ Марты они восприняли как еще одно доказательство своей правоты. Боже мой, Алли! Как же я был зол тогда… Как зол… И эта злость тлела во мне долгие годы. Да, я совершил ошибку… по моей вине или нет, но женщина забеременела. Однако никто из моих близких, ни дедушка, ни бабушка, никогда, ни разу в жизни не изъявили желания выслушать для разнообразия и меня. Узнать, так сказать, оборотную сторону случившейся истории. Марта сумела убедить стариков в том, что я подлец, подонок и негодяй. Вот и весь сказ. Послушайте, Алли, я все же закажу себе что-нибудь покрепче. Хотите составить мне компанию?

– Нет, спасибо.

Феликс поднялся со своего места и направился на поиски бара. А я сидела и вспоминала слова Па Солта о том, что в любой истории всегда есть две правды. Во всяком случае, все, что только что рассказал мне Феликс, прозвучало весьма убедительно. И пусть на данный момент он законченный пьяница, но уж точно не лжец. К тому же меня подкупило, что он был предельно откровенен в разговоре со мной. И, сказать честно, мне была вполне понятна его точка зрения на все произошедшее.

Феликс вернулся через какое-то время с большой порцией виски.

– Ваше здоровье! – провозгласил он и изрядно отхлебнул из стакана.

– А вы никогда не пытались рассказать Тому все то, что только что рассказали мне?

– А смысл? Конечно же, нет. – Феликс звучно рассмеялся. – Ведь ему буквально с пеленок внушали, какой я мерзкий и развращенный тип. Понятное дело, взрослея, он принял сторону матери, защищал ее во всем. Хотя, не скрою, порой мне было искренне жаль его, причем независимо от того, мой это сын или чужой. До меня доходили слухи о том, что время от времени Марта погружается в глубочайшую депрессию, из которой потом выныривает с большим трудом. К счастью, первые годы своей жизни, так сказать, этап становления, Том прожил вместе с Хорстом и Астрид, то есть в атмосфере относительной психологической стабильности. Марта, она ведь по характеру была похожа на искру, на такого капризного, избалованного ребенка. Легко вспыхивала и при этом требовала, чтобы все и всегда было только так, как ей того хочется.