Я отчетливо понимала и еще один неприятный аспект: своим бегством без причины я могу нажить дополнительные неприятности. Поэтому, отсидев недолгое время на полу, мне не осталось ничего иного, как намотать волю на кулак и продолжать обследование замка. Я добрела до южной лестницы и, не встречая живых существ, спустилась в вестибюль. Еще одно величественное помещение с явной нехваткой уюта. Покореженные от времени стены с пустыми бронзовыми жирандолями освещались единственным источником: дневным светом. Он в достаточной мере проникал через широко открытые двери на террасу. По ногам дул ветерок. Причудливой игрой света и тени очерчивались две винтовые лестницы в разных углах помещения. Арочный свод в примыкающий неф. Прокопченные дубовые двери, три штуки, на западной стороне. Обиталище дворецкого, кухня, комнатка шиншиллы... Впрочем, нет, не шиншиллы. Эта крыса коридорная имеет имечко, да такое, что одуреть можно. Юдифь. Пресловутая вдова — во время осады ее родного города ассирийским воякой Олоферном отправилась к тому в стан, уложила в койку и отхватила, коварная, ему голову мечом. Куда охрана смотрела? Великий Джорджоне эту «агентессу» так и запечатлел — мордашка кротенькая, в ручонке меч, пухлой ножкой поигрывает отрубленной головой, будто мячиком футбольным...
Соус капнул ему на рубашку и он вытер его указательным пальцем. А сам палец затем обсосал и опять–таки вытер, но только уже о джинсы.
Я приотворила дверь на кухню, полагая по причине слабоумия, что в лоб не получу, а необходимые знания обрету и приобщу к копилке. Ничего особенного я за дверью не увидела. Помещение изгибалось буквой «Г». В видимой части располагалась кухонная и подсобная утварь, старинные баки для стирки, деревянные кадки, горшки, слева — два четырехместных стола, покрытых скатертями. Большая печь с тяжелой стальной дверцей, служащая, очевидно, источником нагрева паровых батарей в помещениях. Напротив двери — выход на улицу, у порога — ведро с углем. В невидимой части кухни работало какое-то электрическое устройство, шипела плита и производились ароматы, способные свести с ума любого голодного гурмана.
Лоб его морщился, как будто помогая жеванию.
Я прикрыла дверь и отправилась на невидимую половину, где вершилось кулинарное таинство. Лучше бы я этого не делала. У замка Кронбери необычно длинные уши (чтобы лучше слышать тебя, Вера Владимировна...). Не успела я докрасться до угла, откуда уже просматривалась затрапезная плита с конфорками, как мне навстречу шагнул дворецкий. Такое ощущение, что этот экземпляр прятался за углом. По мою ранимую душу. Я опять перепугалась...
Ивонна спросила:
А как еще себя вести, когда из-за угла вылетает костлявый верзила с окровавленным тесаком?..
— А казармы на Малой Жестянщиков — это твоя работа?
Чуть сердце не выпрыгнуло. Я с шумом втянула воздух — словно топливо в прохудившийся карбюратор.
— Я вас слушаю, мэм, — дребезжащим голосом, растягивая гласные, проговорил дворецкий.
Спрашивать, конечно, не следовало, но Франц — махнул вилкой:
Этот господин с веселой внешностью вампира, похоже, совмещал свои блуждания по замку с поварскими обязанностями. И никакой он не англичанин — куда ему? В лучшем случае прибалт. Тоже мне Бэрримор доморощенный...
Я опасливо покосилась на тесак, с которого капала самая что ни на есть кровь.
— Ерунда!.. Достали термитную бомбу, надо было как–то использовать, чтоб не протухла… Глупости это все… Чепухой мы больше заниматься не будем…
— Э-э... Видите ли, Бэрр... м-м, прошу прощения, Винтер, весьма бы хотелось узнать, когда мы сможем пообедать.
Дворецкий даже ухом не повел. Глаза остались холодны, как проруби в арктических льдах.
— А чем будете?
— Обед по расписанию, мэм. В четырнадцать ноль-ноль. Ужин — в девятнадцать тридцать. Вы можете спуститься сюда и принять пищу за столом, наравне со всеми. Можете заказать в номер, вам доставят на подносе.
— Я поем у себя, — сглотнула я.
— Ну… зачем тебе это знать?.. Чем меньше знаешь, тем спокойнее спишь…
Этот тонкокожий субъект с обтянутыми скулами умел говорить, почти не раздвигая губ. Его слова не нервировали барабанные перепонки, они проникали сразу в мозг.
Он засмеялся.
— Хорошо, — продребезжал дворецкий, — я учту. Со всеми вас не устраивает. Еще вопросы есть?
Пришлось придержать челюсть, чтобы не отвалилась, когда передо мной открылся этот необозримый белый простор с мраморными полами, до блеска начищенными канделябрами, вереницей громадных ваз — черно-оранжевых и темно-синих, — модернистской лампой, напоминающей брызги расплавленного металла, пятиметровым стеклянным столом, резными скамьями, похожими на церковные, со старинным сундуком, потускневшим зеркалом в золоченой раме, с проемами, ведущими в примыкающие комнаты, и, наконец, с высокими дверями в конце, через которые приглушенно просвечивали белоснежные стены балкона.
Я покосилась по сторонам — как назло, ни единого зеркала. И не поймешь, отражается ли этот долговязый.
И вдруг, остановившись на половине движения, посмотрел сквозь нее — так, как будто увидел нечто поражающее воображение.
— Пойдем, пойдем, покажу тебе кое-что, — приговаривает Грегорио, распахивая балконные двери.
Можно было, конечно, поинтересоваться содержанием меню (и получить тесаком по шее), но на такое хамство я уже не отважилась. Пробормотав какое-то односложное извинение, я пулей вылетела из поварской. Он за мной не погнался.
Мы выходим и оказываемся прямо над Большим каналом: чернильная вода с неоново-белыми бликами света, низкий серпик месяца. Тишина, поскрипывание…
Черные зрачки у него резко сузились.
И то ладно. Между прочим, ничего смешного. Пару лет назад натуральный вампир терроризировал пассажиров общественного транспорта Далласа. По накатанной схеме работал, поганец. Выискивал в толпе хорошую девочку, проталкивался к ней и заводил приятную беседу. А затем с бухты-барахты накидывался на нее и принимался яростно кусать в лебединую шейку. Пассажиры, понятно, в транс, жертва в крик, а маньяк напивался досыта из белой шейки и безнаказанно растворялся в толпе...
Желаем друг другу спокойной ночи, и я отправляюсь в квартиру Стефании, где внезапный приступ энергии заставляет меня распаковать и аккуратно разложить все вещи. Потом принимаю душ и ложусь. Вся комната в бледном лунном свете. Никаких звуков, только плеск воды. То, что надо для сна.
— Есть одно дело… Сделаем его, и тогда уже можно будет подумать… Только бы не сорвалось из–за какого–нибудь пустяка… А вообще — занимайся своими проблемами, не забивай себе голову…
Я на негнущихся ногах добралась до нефа, где привычно угнездилась за колонной и принялась работать органами чувств. Из кухни не долетало ни звука — дверь служила плотным изолятором. Вестибюль помалкивал. Так случилось, что в эту минуту никто не поднимался по лестнице. Неф просматривался насквозь — широкая галерея с глухими стенами, украшенная двойной шеренгой витых колонн. Я вошла в эту низкую залу и, пока добралась до главной башни замка, вычислила еще парочку подсматривающих устройств. Одно пряталось в колонне — в том месте, где часть камня раскололась и дала усадку. Там проглядывал черный провал, пригодный для маленькой маскировки. И второе — на стене, навстречу первому, отчасти перекрывая сектор его «обстрела». Не скажу, что это открытие вселило-в меня бодрость. Но и не избавило от последних сил, поскольку с подобным положением вещей я уже смирилась.
Он полез вилкой во вторую консервную банку.
Моя любимая подруга Стефания вернулась из Рима рано утром следующего дня, и к тому времени, когда я продрала глаза, она уже готовила на кухне кофе. Мы со Стефанией познакомились в 2001 году в Лондоне, вместе учились там в магистратуре. В первый же день, когда я возилась у буфетной стойки во время вечеринки-знакомства, ко мне подошла симпатичная коренастая девушка и заговорила. После защиты наших работ она вернулась в Италию и начала снимать кино.
Хмурый донжон прорезали сразу несколько лестниц. В отличие от лестниц жилой башни, местные — скрипели! Я насчитала пять штук, испробовав на прочность каждую. Одна оказалась в ужасающе плачевном виде: издала душераздирающий треск, и не успей я вовремя сигануть с третьей ступени, одним бы призраком в этом замке стало больше.
С гривой светлых волос ниже пояса, румяными круглыми щечками, вздернутым носом, золотистой кожей и глазами цвета бирюзы, она страшно напоминает львенка из мультика. Мы завтракаем, болтаем и глазеем в окно на бесконечные ряды черепичных крыш. Утреннее солнце льет веселый желто-розовый свет.
Тушки зашевелились.
Еще две пребывали в откровенно аварийном состоянии, но по крайней мере не падали. Пятая, вблизи крохотных северных окошек, казалась самой надежной. С нее я и начала свои плутания по лабиринтам донжона. Одни и те же лестницы в этой башне не тянулись от вестибюля до крыши. Они соединяли только этажи, далее обрывались. Мне приходилось взбираться на этаж, а там, среди гнилых стропил и разрушенных внутренних стен, чуть не на ощупь искать очередной сохранившийся пролет. Второй этаж когда-то представлял огромную залу с окнами-бойницами, но сейчас здесь царил кромешный хаос. За последнюю сотню лет здесь не то что не жили — не появлялись никогда. Часть внутренней кладки обрушилась, обнажив наружную — рустику, дубовые перекрытия прогнили, и весь этаж являлся теперь единой баррикадой из наваленных камней, строительной извести и трухлявых балок. Такое впечатление, что цитадель основательно тряхнуло взрывом. Свободный от развалин участок оставался только в центре, но и там плиты в полу разъехались, обнажив изъеденное жуками нутро. (А почему бы и не взрыв? Немецкие летчики неплохо отбомбились по Англии, могли и сюда шурануть пару бомбочек.)
В последующие десять дней у нас вырабатывается целый ритуал: сначала мы пьем кофе в пастичериях (кафе-кондитерских), наблюдая, как местные жители — высокие, холеные, стройные и изысканные — выбирают лакомства из десятков выставленных в витрине. Пирожные тут крохотные, на один зуб. После этого мы встречаемся с Джиневрой и проводим день вместе — бродим, осматривая город. Кончается день аперитивом в остерии (маленький ресторанчик, что-то вроде трактира). По утрам меня будит плеск воды, звуки, доносящиеся с проплывающих мимо лодок, крики гондольеров и особый перламутровый свет. Джиневра, Стефания и ее родители говорят со мной в основном по-английски, прочие разговоры ведутся на итальянском.
Для прохода на третий этаж мне пришлось довольно долго искать целую лестницу. Я переступала через разбросанные камни и старалась держаться как можно ближе к стене. Она представляла собой на удивление мощную конструкцию. Толщина каменной кладки впечатляла. Даже потеряв часть бутовой кладки, стены замка оставались поразительно мощными, о чем доходчиво говорили узенькие оконца, расположенные не в плоскости, а в глубоких сужающихся нишах, по глубине которых и можно было судить о толщине стен. Я где-то читала, эти замки, по сути, являлись неприступными. В редких случаях, когда захватывались стены и побочные строения, сюзерен с семейством и верной стражей перебирались в донжон, где и удерживали этаж за этажом. Когда их загоняли на последний этаж, то все уцелевшие спускались по лестнице в толще (!) внешней стены и спокойно выбирались через подземный ход где-нибудь в соседнем лесу...
Ивонна хотела сказать, что она и рада была бы не забивать себе голову, но приходится, если — являются, и живут, если прячутся, как грабители, и ставят семью под удар и, к тому же, чуть что, — трясут перед лицом пистолетом, но едва она успела произнести первую ядовитую фразу, как зазвонил телефон.
Я отмечаю, что у венецианцев существует особый стиль, выдержанность, уравновешенность. Когда мы втроем держимся вместе, все, к кому бы мы ни обратились, отвечают деловито, четко, с неизменной галантностью. Есть и делать покупки здесь полагается легко, как бы мимоходом, не проявляя жадности; разговор выразительный и живой, но без грубости; вульгарность не приветствуется, а сдержанности отдадут должное. Кофе принято пить в течение дня, хорошее вино — вечером. И непременно следует хорошо одеваться, если не хотите подвергнуться остракизму.
Лестницы на третий этаж сужались. Уже не винтовые геликоиды, а затхлые ниши в толще камня с осыпающимися ступенями. Перед тем как выбраться на новый уровень, я вдоволь наелась плесени, навизжалась в паутине и больно шмякнулась коленкой. Третий этаж представлял зрелище еще печальнее. Здесь высились очертания какой-то старинной мебели, преимущественно шкафов, кособоких тумб, кованых сундуков, но все это находилось в полуразрушенном виде, а те же рухнувшие перекрытия да отставшая кладка лишь усугубляли картину запустения. И здесь мне пришлось хорошенько поплутать, прежде чем найти приемлемую лестницу.
У нас появилось свое кафе, «Caffè Rosso» на Кампо Санта-Маргерита, и свой ресторанчик, куда мы заходим поесть или пропустить по стаканчику, — «La Cantina» на Страда Нова. Мой итальянский вполне позволяет самостоятельно заказать чашечку кофе, и я понимаю примерно половину того, что слышу вокруг, но, если вдруг кто-нибудь обращается прямо ко мне, я цепенею.
И консервная банка задребезжала по полу.
А вот на четвертом этаже я могла расстаться с жизнью. Это была не зала, а хитро сплетенная анфилада — помещения соединялись по кругу арочными проемами, а в центре имелась овальная комната с двумя диаметрально расположенными входами.
В первые несколько дней все в Венеции мне кажется похожим: и мосты, и улицы, и солнечные пыльные площади, и магазины, торгующие товарами, в основном предназначенными для ублажения тела и женской души, — если это не одежда и не обувь, так сумки, шарфики, броши, белье и перчатки. Диккенс описывал Венецию завитой, извилистой, скрученной, как пружина. Неправда. На самом деле ее всю нарезали на кусочки и уложили стопками, а сверху присыпали черепичными крышами. На карте это выглядит как мягкий завиток, как тающие в море инь и ян, но стоит оказаться на тесных улицах, зажатой среди домов, и продвигаться куда-то, сворачивая наугад то влево, то вправо, чувствуешь себя мышью в ящике со старыми книгами. Здания начинают казаться все выше, монументальнее и темнее, потом они становятся плоскими и неотличимыми. Чтобы отдохнуть от этого ощущения, между двумя посещениями музеев я обычно отсиживаюсь на скамейке где-нибудь на берегу моря или на набережной Большого канала. Отмечаю оттенки: вода может звучать как смех, как звон ключей или цепи, как эхо, даже как выстрел. Иногда я не могу различить, что слышу: колокола ли это, моторы или голоса, дети или птицы, шорох волн или шорох шин, — звуки отражаются и меняются. Гудение лодочного мотора — это монотонная басовая нота глубоко в воде, а вот какой-то звук, как будто стул протащили по полу.
Потому что Франц резко прыгнул — как будто его ударило током.
Я добросовестно прогулялась по анфиладе, лавируя между реликтами канувшей в Лету эпохи, заглянула в камины с забитыми вековой гарью дымоходами. А в качестве финальной точки экскурсии вошла в этот «овальный» зал. Он почти не освещался. Помнится, я воспользовалась южным проемом. Я не успела толком оценить ситуацию, даже растеряться — ловушка поджидала сразу за порогом. Под ногами захрустело, пол начал прогибаться — я по-
Однажды утром Стефания и Джиневра ведут меня в Сан-Поло. Это в центре Венеции, по другую сторону от моста Риальто (мне представляется, что это как бы другая половинка бисквита), где улицы еще у́же, с множеством церквей, извилистые, промозглые и таинственные. Прилавки на рынке за мостом пестрят дешевой одеждой, просторными футболками с надписью «Венеция», импортными кожаными кошельками, а прилавки с фруктами дразнят изнемогающих туристов сочными ломтями арбузов, коробочками клубники и половинками кокосовых орехов. Мы видим группу детей с родителями, идущих из школы, — и вот что бросается в глаза: семейная жизнь здесь на виду, к ней относятся с уважением, и это отражается на детях — шумливых, бойких, располагающих к себе. Правда, на сей раз все не так гладко: девчушка лет шести бросается прочь от группы, рыдая и всхлипывая. На ходу она сквозь слезы что-то кричит матери, которая следует за ней со смущенной, усталой улыбкой.
Вид у него опять стал безумный.
Стеф с усмешкой переводит мне:
пала в тот участок, где перекрытия разрушились, а осталось лишь изъеденное насекомыми дерево! Чувствуя, что неудержимо проваливаюсь, я совершила какой-то фантастический скачок, схватилась обеими руками за гнилые обломки и практически повисла. Обрушься половицы всей массой, я бы не смогла подтянуться (я вообще не умею подтягиваться на перекладине). Но отвалилась, видно, часть, остальная в растрюханном виде повисла над залой третьего этажа. («Отлично, Верунчик, — восхищенно оценил бы Лешка Первомайцев мои кандибоберы. — Ты еще не пимши, а уже не попамши»)
— Она говорит: почему ты всегда так внимательна к гостям и никогда — ко мне?
Впрочем, он тут же опомнился и зрачком уже выхваченного из–за пояса пистолета, зашипев, показал побледневшей Ивонне — что, мол, подойди.
Тесные улочки выводят нас к мастерской, закопченной и тесной. Здесь делают из кожи необыкновенную обувь, она громоздится в витрине, напоминая изысканные пирожные. Вот незатейливые золотистые башмачки в стиле восемнадцатого века, вот длинные клоунские туфли с помпонами на пятках, а вот жеманные викторианские сапожки с пуговицами на боку, все в розовых и черных брызгах. В глубине мастерской молодая женщина с вьющимися темными волосами обрабатывает пунцовый лоскут кожи: прострачивает его на швейной машинке из чугуна. Со спокойного лица не сходит легкая улыбка.
Изогнувшись, я зацепилась ногой за болтающиеся доски, нашла какой-то выступ, подтянула вторую ногу, отдышалась. Слишком долго «перекуривать» опасно — эти сопли болтаются на честном слове, да еще под моим весом. Я, конечно, не бегемот, но много ли тут надо? Сломанные бревна оторвутся в любой момент...
Ивонна, точно во сне, подняла пластмассовую теплую трубку.
Перебирая руками, я медленно, сантиметр за сантиметром, стала переползать на невредимый участок пола. Вставать на ноги я уже не решилась, так и доползла до порога. Там уселась на каменную приступочку и принялась мысленно молиться, растирая онемевшие ладони. Дыра в полу получилась не слишком заметной, по крайней мере, со стороны. Полумрак не давал толком рассмотреть место «аварии». Виднелись трухлявые лохмотья и нечто подозрительно вогнутое, похожее на какую-то угловатую воронку — аккурат в том месте, где ступила моя нога. Применив пространственное воображение, я представила, с какой высоты можно шмякнуться через проделанную дыру, и от души поздравила себя со вторым рождением.
— Все это она делает сама, — говорит Джиневра, когда мы входим. — О ней рассказывают историю… Якобы, когда она была совсем юной, однажды она проснулась и сказала: «Мне нужно делать туфли… Я буду делать туфли». Она пришла в эту мастерскую и обратилась к мастеру: «Вот я. Я хочу учиться». А он, представляешь, ответил: «О, ты еще слишком мала, девочка. Уходи и подумай получше, ты ведь можешь заняться чем-то другим, например, выйди замуж, а это дело не для тебя…» Тогда она поступила на знаменитые курсы, где учат делать обувь, — лучшие курсы в Италии. И через три года снова пришла сюда, постучала в дверь и сказала мастеру: «Я научилась. Теперь ты учи меня». Она не уходила, пока он не взял ее к себе. А теперь дело принадлежит ей.
Насладившись ощущением, что жизнь продолжается, я решила выбираться из раннего Средневековья в позднее. Можно, конечно, для густоты эмоций, прогуляться на чердак (я и что-то похожее на лестницу присмотрела), но в моем трясущемся состоянии это было бы не слишком умно. Экскурсия окончена, забудьте...
Судя по реакции Франца, она готова была услышать что–то ужасное, что–то этакое, требующее немедленных действий, но отчетливый женский голос довольно–таки спокойно попросил господина де Мэя и добавил, по–видимому, не забывая о вежливости:
Тщательно двигаясь по собственным следам, я выбралась в вестибюль. На четвереньках спустилась с винтовой лестницы и начала отряхиваться. Хорошо погуляла. По старой лоховской привычке даже не оглянулась. А когда закончила приводить в порядок одежду, сняла с волос паутину и собралась двигаться к истокам, получила новое потрясение. Посреди вестибюля стояли двое и с интересом наблюдали за моими странными движениями.
История меня задевает, но я не произношу вслух того, о чем подумала: если бы в эту дверь постучал семнадцатилетний парнишка, вдохновленный мечтой и полный энергии, мастер, пожалуй, вцепился бы в него, тряс бы его восторженно за плечи, нахваливал бы за такое решение, познакомил бы со своим отцом, дядей и всеми братьями и тут же усадил за работу без всяких трехлетних курсов.
— Передайте ему, что это говорит Птица.
Эти двое, удивительно похожие на незабвенную чету Адамс, похоже, только что прибыли. Вошли с перешейка через «парадную» дверь. Женщина придерживала свисающую с плеча сумку, а мужчина сжимал в руке кожаный чемодан — малогабаритный, но вместительный.
— Ой, — сказала я, — испугали.
Мы отправляемся на Кампо Санта-Маргерита, самую оживленную площадь Венеции с множеством кафе и баров. Кого только не встретишь в этой толчее: туристы, респектабельные семьи, старики и дети-сорванцы, торговцы и подсобные рабочие, толкающие перед собой грохочущие деревянные тележки с мусором. В одной лавчонке, «Pizza al Volo» («Пицца в полете»), продают пиццу на вынос, в другой предлагают табак, открытки и марки, в третьей — всякую дешевую всячину от старых школьных учебников до штепсельных вилок и носков.
— Птица? — не поняла Ивонна.
Изображать восторг по поводу радостной встречи я воздержалась. Достаточно испуга. Они, впрочем, тоже не возрадовались. Смотрели как-то настороженно, насупленно и выглядели крайне утомленными с дороги.
— Здравствуйте, — сказала брюнетка с нервно «тикающим» лицом. — Мы не ошиблись? Это замок Кронбери?
В центре обнаруживаются древние и очень сухие деревья. Чайки злобно атакуют рыбные палатки, в дневное время обычно закрытые. Мимо с озабоченным видом проходит священник лет пятидесяти.
— Птица, Птица! У меня имя такое. Запомнили?
— Совершенно верно. Вы не ошиблись, здравствуйте, — сказала я. — Это замок Кронбери. Вас с нетерпением ждут, милости просим.
— Я вот все думаю, а так ли необходимо священникам надевать свои облачения, когда они выходят в город, — говорю я Джиневре. — Может, они это делают просто, чтобы…
Брюнетка промолчала. Только ямочка на щеке задергалась сильнее. Она оторвала от меня тяжелый взгляд и принялась опасливо озираться.
— Привлечь внимание женщин?
Интонации показались ей смутно знакомыми, но она не успела сообразить, кому они могут принадлежать: Франц уже нетерпеливо рвал трубку из рук и уже заколачивал в телефонную линию краткие энергичные фразы:
— А вы, наверное, Эльза? — заинтересовался моей персоной спутник, ярко выраженный пикнический тип — короткошеий, широкий, коренастый, с тонкими щегольскими усиками. Когда-то он, возможно, был красавчиком. Но потом заплыл салом и отрастил мешки под глазами.
— Ха! Да нет! Я хотела сказать, чтобы получить бесплатный кофе или что-то в этом роде.
— Нет, я Вера. А вы, наверное, Жанна? — обратилась я к брюнетке, которая тут же перестала озирать интерьеры и сделала широкие глаза.
— Я ходила в католическую школу, священники там все были старые и — фу! — морщится она. Стеф хмуро кивает в знак согласия. — Они всегда говорили: «В чем ты хочешь сознаться? Не бойся, подойди и шепни мне на ушко, расскажи мне все». А я всегда спрашивала: «А почему бы нам не пойти в эту маленькую комнатку?..»
— Да. А вы откуда знаете?
— Да! Конечно! Готово? Тогда лучше — в следующее воскресенье!.. Все отлично, ты — молодец, не переживай раньше времени!.. Я попробую, тут все решает нахальство… Нет–нетнет, мы немедленно перейдем на эту квартиру!..
— Исповедальню, — подсказываю я.
— Догадалась, — я не стала вводить ее в заблуждение. — Вам идеально подходит имя Жанна. Хорошее русское имя. Меня саму недавно приняли за другую, по ошибке обозвав Жанной, вот я и подумала...
— Да. А почему бы нам не пойти в исповедальню? Но они всегда отвечали: «Нет, все о’кей, просто скажи все быстро, исповедальня нам ни к чему».
— А я и оказалась, — перебила брюнетка. — Итак, я — Жанна, вы — Вера, очевидно, прислуга в этом доме, а это ...Мостовой. — Она коснулась плеча спутника, который согласно кивнул. — Знаете, Вера, мы очень долго добирались до этого замка, жутко устали, не могли бы вы проводить нас к местному администратору?
Горло его внезапно осипло, он без всякого перехода, не попрощавшись, бросил телефонную трубку, и, как будто мальчишка, неожиданно получивший желаемое, обратил на Ивонну сияющие влагой глаза:
— Подойди и сядь ко мне на колени…
— Надеюсь, это не туда? — с опаской покосился Мостовой на винтовую лестницу, откуда я так некрасиво сползла.
— Вот-вот. Хоть они и священники, но все равно… мужчины.
Я покачала головой:
— Слушай, извини, ради бога, ты не можешь мне дать немного денег?..
Я с пониманием киваю. Всевозможные священники, монахи-бенедиктинцы (черные рясы) и монахи-францисканцы (коричневые рясы), которых я тут встречала, на вид не блещут добродетелью и любовью, а также, сказать по правде, здоровьем и энергией. У них какая-то странная походка вприпрыжку, разве что не переходящая в бег, словно они хотят скрыться не то от судебного пристава, не то от знакомого, которому задолжали.
— Нет. Рекомендую никогда не подниматься в эту башню. Если желаете еще немного пожить.
— Сколько? — обреченно спросила Ивонна.
Я ничего такого особенного им не сказала, просто предупредила. Но реакция последовала моментально. Упитанный красавчик как-то весь скукожился, начал совершать рукой глубокомысленные пассы, но потом опомнился и перехватил в свободную руку чемодан. Брюнетка сделала глотательное движение. Как бы невзначай она придвинулась к красавчику — как будто он такой отважный и уже собрался ее спасать.
Венеция — еще и пристанище разнообразных чудаков. Вот вечно пьяный краснорожий моряк лет пятидесяти, говорит на диалекте и продает всякое барахло прямо с борта лодки, стоящей на якоре в одном из каналов неподалеку от музея Пегги Гуггенхейм. Одна нога в лодке, другая — на каменном бортике, он демонстрирует рамки для фото с облезлой позолотой и ржавые перочинные ножи, глаза у него слезятся от солнца. А этот парень — владелец антикварной лавки, что напротив пиццерии «Arco». Ему на вид лет тридцать пять, под два метра ростом, худющий, бледный. На нем винно-красный бархатный пиджак, зеленые бархатные брюки, струящийся белый шарф, черный жилет — тоже из бархата — и белая батистовая сорочка, но все это великолепие висит на его фигуре, будто с чужого плеча. Удлиненное, удивительно застенчивое мягкое лицо. Волосы убраны в хвост по-женски, на глаза спадает челка. Он и сам похож на экспонат лавки древностей. Парень восседает на насесте в глубине своего магазинчика, вертит в длинных пальцах кулон слоновой кости и упражняется в английском, который в его устах звучит не без изящества:
— Ну, не знаю — две или три десятки…
— Если эта вещица вам не нравится, я сумел бы подобрать для вас что-то более подходящее.
— А что вы там делали? — пробормотал красавчик, не отводя глаз от винтовой лестницы. Далась ему эта лестница. Или я настолько эффектно с нее сползла?
Он дрожал, наверное, от сдерживаемого волнения, его длинные пальцы бесцельно щипали рубашку на животе, а мешки под глазами подергивались, точно он собирался мигать, но в последнее мгновение передумывал.
— Странный он какой-то, — замечаю я, когда мы выходим из магазина.
— Так он же ненормальный, — мрачно отвечает Стефания. — Он один раз вечером подошел ко мне в баре, попытался со мной заговорить и сказал — представь, он это считает нормальным: «О, меня влекут ваши глаза, они гипнотизируют, зовут меня…» И это притом, что он явно голубой. И одевается всегда, как Оскар Уайльд, иногда с цветком…
И бесцветный язык непрерывно облизывал губы.
— Знаете, есть такие качественные методы, — сказала я. — Это методы изучения свойств решения задач без попыток найти сами решения. Проще говоря, пустое мудрствование от нефиг делать. А вы решили, что я там порядок наводила? — Очевидно, мой героический провис над бездной с перспективой сделаться крошевом настроил меня на иронический лад. Путешественница по имени Жанна взглянула на меня какими-то новыми глазами.
Она щелкает пальцами, подбирая нужное слово.
— Пожалуйста…
— А вы уверены, что вы прислуга?
— На лацкане? — пытаюсь я догадаться.
Ивонна вытащила кошелек и пятерками, которые почему–то никак не хотели отслаиваться, насчитала тридцатку — бросив ее на клеенку.
— Далеко не уверена, — призналась я. — Слишком крупные деньги придется мне платить, чтобы заставить прислуживать людям.
— Нет, с подсолнухом на длинной…
— А кто вы? — приподнял брови красавчик.
— А теперь — уходи!
— На длинном стебле?
— Следуйте за мной, — распорядилась я. — Вы слишком долго добирались, устали, вам необходима встреча с администратором.
— Вот-вот. В руке.
Я провела эту напряженную парочку через неф, показала им северную лестницу и описала кратчайшую дорогу до Бригова. А также предупредила о грядущем обеде и о необходимости смотреть под ноги. Они медленно потянулись по указанному адресу, а я вышла на террасу. Самое время освежить голову.
После чего, не слушая благодарственного бормотания Франца, который и клялся и заверял, что вернет эти деньги буквально через неделю, чрезвычайно решительно прошагала по коридору и, отщелкнув замок, как назло, вдруг заевший и вышедший лишь с усилиями, во всю ширь распахнула половинку дверей на лестничную площадку.
Мы пересекаем небольшой канал, идем от Кампо Санта-Маргерита к Кампо Сан-Барнаба, а оттуда — к Академии изящных искусств мимо книжных лавок Толетта: романы, роскошно изданные книги по искусству, дизайну и архитектуре, и все это великолепие лежит в витринах небрежными стопками. А внутри? Магазинчики абсолютно пусты, ни единого покупателя. Кстати, я вообще почти не вижу в Венеции, чтобы люди читали. Что-то в этом городе словно оттягивает, отвлекает человека от какой бы то ни было умственной деятельности. Как будто есть что-то неправильное в том, чтобы отгородиться от него и уткнуться в книгу.
Ровная каменистая площадка начиналась сразу от внушительных столбов, служащих опорами для лоджии. Она простиралась вплоть до обрыва, где завершалась перилами из кованого железа. Вниз опускалась лестница. Море не казалось слишком бурным, волны не захлестывали террасу, поэтому я подошла к перилам и стала осматриваться. Обрыв не погружался непосредственно в воду — между ним и морем оставалась узкая полоса суши, заваленная камнями. Меж камней бурлила пена. В самое ее средоточие и падала лестница. Очевидно, в редкие часы штиля на этих камнях нашлось бы неплохое место для отдыха. Можно помечтать, если не прохладно (хотя мечтать никогда не прохладно), полюбоваться восходящим светилом. Можно прогуляться вдоль берега — по ограниченному, правда, пространству, поскольку за пределами террасы пологость обрывалась и до самого перешейка тянулись отвесные скалы.
— Чувствую себя посрамленной, — говорю я Джиневре, когда мы заглядываем в книжный. — Смотри, сколько из этих книг переводные. И сколько стараний приложено, чтобы они красиво выглядели. В Англии у нас такого нет. Очень мало кого из иностранных авторов читают в переводах.
— Выкатывайся!..
Ветер нещадно хлестал в лицо. Я повернулась спиной к морю, лицом — к серой громадине жилой башни. Она не могла не впечатлять. Этажи уносились ввысь, перетекая в пирамиду разодранной ветрами крыши. Окна непроницаемы, задернуты портьерами. Только в моем, под прямоугольным поясом-карнизом, портьеры раздвинуты. Перед глазами — отполированная ураганами терраса, завершающаяся распахнутыми дверьми. Над террасой лоджия, на ней никого, только ветер треплет плющ на решетке. Да пустая бутылка вина, катаясь по полу, издает противное бренчание. Второй этаж, третий, карниз над лоджией. Грязные потеки сверху донизу. Массивные устои по краям здания — контрфорсы. Кладка неравномерная — неуклюжие крупные плиты лежат вперемешку с необработанным камнем. Скреплены толстым слоем известкового раствора с какими-то битыми посудными черепками...
Джиневра кивает и испускает тяжкий вздох закоренелого книжного червя.
Она не хотела больше ни объясняться, ни разговаривать, и поэтому, чуть ли не вытолкав Франца, который пытался еще мекать что–то такое, отрешенно, с холодным остервенением захлопнула дверь, и лишь только тогда, когда, обессилев, вернулась на кухню и сквозь кухонное окно увидела пустынный солнечный двор, играющий прядями пыли, то, прижавшись пылающим лбом к переплету рамы, она вдруг в каком–то озарении поняла, что услышанный ею по телефону голос — был голосом Коры.
Прежде чем выйти на улицу, я обращаю внимание на удручающую деталь. В разделе итальянской литературы выставлены книги по меньшей мере сорока названий. Но среди авторов ни одной женщины. А еще утром, читая газету, я заметила: нет ни одной статьи журналиста-женщины, женских имен нет в списке штатных сотрудников, больше того — женщины не упомянуты ни в одной заметке. На всех фотографиях в газете — улыбающиеся мужчины в строгих костюмах в окружении других улыбающихся мужчин. Вспоминаю галантность, которую наблюдала здесь все последние дни, и задаюсь вопросом: может, подчеркнуто вежливое отношение к женщине — это своего рода компенсация за изоляцию в общественных делах?
Голова уже кружилась. Я опустила глаза и принялась озирать более приземленные вещи. Справа выступал фрагмент крепостной стены, заросший лопухами. Слева, между замком и обрывом, за колючим кустарником, примостилось нечто вроде заброшенного кладбища. Наверняка фамильное и последние полтысячи лет непосещаемое — судя по запустению. Это была небольшая, когда-то огороженная (уцелели столбики с остатками ограды) территория метров тридцать на сорок. Сохранились могильные памятники, подобия крестов. Но все это пребывало в очень жалком виде — время здесь хорошо поработало. Ради любопытства я побрела на погост. Обогнула столбик с болтающейся решеткой, принялась бродить по местам забытой памяти...
И тогда она ударилась головой в перекрестье фрамуги.
Большинство плит раскололось от старости, из трещин обильно произрастала осока, земля местами просела, обозначая коварные провалы. Даже здесь я была вынуждена передвигаться с особой тщательностью, чтобы не оказаться под землей. Но на свежем воздухе эта опасность воспринималась терпимее, чем в удушливом замке. Надписи на могилах почти не сохранились — что не сумел отшлифовать ветер, отшлифовало время. Я переходила от могилы к могиле, раздвигая веточкой траву на плитах, но смогла разобрать лишь выдавленное под строгим орнаментом «Ого pro nobis» да папский крест в обрамлении лавровых листьев. Очевидно, здесь проживали приверженцы католицизма. На могиле моего обожаемого Аль Капоне тоже нет надписи с его именем. Выбито лишь три слова: «Помилуй меня, Иисус!»...
Чтобы попасть из Сан-Поло к знаменитому, но, честно говоря, не вызывающему доверия мосту Академии (представьте себе мост из спичек, только из очень больших спичек), приходится совершить серию крутых поворотов и пересечь несколько каналов. Идем по узкой аллейке мимо череды магазинчиков и палаток, торгующих попсой от изобразительного искусства, и выскакиваем к основанию моста. Справа от нас Академия изящных искусств, слева — ряд непомерно дорогих кафе. Места для туристов можно опознать по кричаще-пестрым навесам, ненатурально вышколенному персоналу, напечатанным в типографии меню, а еще по тому, что на столах заранее расставлены мисочки с чипсами. Ну и, конечно, фантастические цены, фантастические настолько, что могут перейти в разряд анекдота.
В центре кладбища я обнаружила внушительный склеп, напоминающий долговременную огневую точку. Сработанный на совесть — успешно доживший до наших дней; а в нижней его части — дверь, а к двери — ступени, сложенные из камня. Подумать только — дверь была приоткрыта! Невероятно. Словно проживающий в склепе господин заблаговременно встал из могилы, приоткрыл, чтобы я не вздумала пройти мимо, заглянула на лирическую беседу...
И из переполненных глаз ее хлынули слезы…
Стеф, Джиневра и я поднимаемся на мост, на самый его верх. Небо и вода одного цвета — в серебристых крапинах, как старинное зеркало, цвет мягкий и приятный для глаз. Я смотрю, как плещет вода о берега Большого канала, и ощущаю, как она болезненно завораживает меня.
Для полноты ощущений осталось только туда спуститься. Что я и сделала, удивляясь своему мужеству. В приоткрытом положении эта дверь сохранялась довольно долго. Никому не взбрело в голову навестить проживающего в склепе господина. Кроме меня. Ее основательно заклинило. Пришлось применить недюжинную женскую силу, расковырять огрызком камня спрессованную под дверью землю, после чего та благодарно открылась и пригласила меня в черное нутро.
15. М Э Р И Я. О Т Ч Е Т Н Ы Й П Е Р И О Д.
У нефтеналивного бака машина затормозила.
Особо интересных достопримечательностей в этой большой дискомфортной могиле я не нашла. Кроме пыли, паутины да пары дохлых крыс, скончавшихся от неизвестной болезни. Да какого-то подозрительного неправильного гексаэдра на постаменте, обросшем мхом. Я не пыталась его открыть — это дело небольшого гидродомкрата. Я не настолько любознательная, чтобы копаться в древних костях. Аллергией на дохлых крыс я не страдаю, поэтому изучила помещение весьма скрупулезно. Иначе зачем сюда полезла? И лишь вдоволь надышавшись мистическими ароматами подземелья, я отправилась в обратный путь. Но у самого основания лестницы, не целясь, вписалась точно в живот спускающегося человека!
Я успела перезнакомиться с массой друзей и приятелей Стефании, все они как на подбор личности творческие, жизнерадостные, деятельные, открытые, подобно самой Стеф, и все весьма дружелюбно относятся ко мне. Однако заводить новые дружбы не так-то просто. Все тормозит Стеф, которая то и дело пытается переводить для меня разговор. После всех ее титанических усилий чаще всего оказывается, что обсуждаемая тема мне нисколько не интересна.
И сразу же из–за круглого железного бока его, сверху до низу, как зебра, расчерченного мазутными полосами, торопливо выскочил коротенький вездесущий Цыпа и, согнувшись, будто чертик на перекладине, энергично рванул на себя заднюю боковую дверцу.
— Нет, извини, я все-таки хочу перевести это для тебя на английский, — говорит моя подруга. — Бойфренд ее сестры жить, то есть живет, в Германии, и он собирается приехать через месяц. Они хотят поехать на машине во Флоренцию или в Тоскану, вот мы это и обсуждаем.
Мгновенное предынфарктное состояние. Давно я что-то не умирала от страха. Расслабилась. А тут такое! Я сперва просто испугалась, а когда подняла голову, то сразу в него и впала — в предынфарктное...
— Дальше не проехать, придется — пешком, — сказал он, отпрянув — Здесь недалеко, господин Начальник Охранного департамента…
— Понятно! — киваю я и делаю заинтересованное лицо.
Человек с бледно-желтым лицом цвета охры здорово напоминал покойника. Поначалу я подумала, что это и есть господин, проживающий в склепе. Погулять выходил или по каким хозяйственным нуждам. Но потом засомневалась — не будет господин, тысячу лет пролежавший в склепе, щеголять в джинсах и кожаной курточке. Не его это стиль. А когда незнакомец заговорил, я начала успокаиваться: где это видано, чтобы английские покойники говорили по-русски?
Комковатые твердые веки его сморгнули.
— Прости, — извиняющимся тоном обращается ко мне Стеф, переведя несколько скучнейших фрагментов разговора. — Теперь мне придется говорить по-итальянски, потому что я хочу рассказать смешную историю с игрой слов.
— Не бойтесь, девушка, — бесцветно улыбнулся бледнолицый. — Я не собираюсь вас душить. Я просто любопытный, как и вы. Моя фамилия Бурляк.
Взгляд был невинен.
— Вперед! — говорю я. — Рассказывай самое интересное по-итальянски.
— Вы добрый и пушистый? — икнула я.
— В чем, собственно, дело? — спросил Барма, выбираясь из машины.
Стефания покупает мне «шприц», здешний популярный напиток; невзирая на мои протесты, она платит практически за все. «Шприц» — полупрозрачная жидкость оранжевого цвета — подается с оливкой, и, как объяснила мне подруга, его нужно пить ранним вечером.
— Не совсем, — покачал головой «покойник». — Но пока безвредный. Вы не хотите показать мне местные достопримечательности? Видите ли, я совсем недавно прибыл, еще не освоился в здешнем, так с сказать, «кулёр локаль»...
— Не могу знать, господин Начальник Охранного департамента! Срочно вызван — прибыть по распоряжению господина Мэра…
— Понимаете... — глубоко вздохнув, начала я. После чего задумалась, какую бы глупость сморозить. И сморозила: — Понимаете, товарищ, я сама не местная...
— Нравится? — спрашивает она.
Цыпа подобострастно вытянулся.
— Догадался. Для этого склепа вы слишком нарядно одеты, — черновато пошутил «покойник». — Хотя где-то уже успели повозиться. У вас колени в грязи. И локти...
Все взгляды устремлены на меня. Мы сидим в баре на открытом воздухе, пока сгущаются сумерки.
За спиной его маячили напряженные рожи гвардейцев, а чуть дальше, за складами, которые обгорели еще во время высадки сарацинов, летней дымкой угадывалось белесое морское пространство.
— Извините, — сказала я, устремляясь в просвет между странной личностью и земляной насыпью, обрамляющей лестницу. — Мне нужно срочно постираться, вы абсолютно правы. Нельзя ходить замарашкой...
Что–то здесь было не так.
— Ну, как сказать… — Я издаю дебильный смешок: — Прости, не могу тебя порадовать: боюсь, по вкусу это точь-в-точь английская микстура от кашля. Так что вкус мне нравится, но пить не хочется — напоминает аптеку.
Пробежав по узкой тропе до столбика ограды, я оглянулась. И прокляла свою невоздержанность. Человек, назвавшийся Бурляком, вытянув шею из-под земли, наблюдал за мной глазами-провалами...
— Пошли, — сказал Барма.
Мы рассматриваем официанта, бледного узколицего мальчика с длинными темными волосами, темными глазами и плотно сомкнутыми губами, как на портретах Элизабет Пейтон. Сходимся во мнении, что парень хорош собой, только уж очень зажатый.
Они обогнули склады, причем Цыпа предупредительно семенил впереди, и когда миновали полуразрушенное бетонное тело бездействующего маяка, все покрытое трещинами, сквозь которые проглядывала арматура, то увидели безбрежную водную гладь, протянувшуюся до самого горизонта, два причала с застывшими около них решетками башенных кранов, а на узкой полоске пирса, взорванного еще три года назад, небольшую группу людей, средь которых бросалась в глаза непомерно высокая жестикулирующая фигура Мэра.
— Знаешь, а он русский, не итальянский мальчик, — говорит Стефания. — И он немного выделывается, тебе не кажется? К чему эти театральные представления всякий раз, когда мы заказываем кофе?
И сразу же в ноздри им ударил резкий отвратительный запах.
Остаток дня прошел в каком-то полуобморочном трансе. Если к данному состоянию применимо слово «думать», то я думала. «Нам понадобятся еще три комплекта белья, Юдифь», — инструктировал шиншиллу Бригов. Вот они — эти трое. Напряженная парочка в вестибюле донжона и человек на кладбище. Других не будет. Полный состав «выездной ассамблеи», о которой я обязана черкнуть «пару строк». Давайте считать. Блондинка Эльза, ее напористый любовник Арсений, багдадский вор Рустам, брюнетка по имени Жанна, обрюзгший красавчик Мостовой, «бесцветный» Бурляк. Шестеро. Двое — из прислуги: дворецкий и шиншилла. Восемь. «Местоблюститель» и отчаянный конспиратор Бригов. Девять. Вера Полякова. Десять. Горячая десятка. Стоит ли говорить, какие «иронические» чувства разожгла во мне итоговая сумма? Это все замок, твердила я себе, вслушиваясь в заупокойные причитания ветра в вентиляции. Почему я стала думать о смерти? Не надо думать, это тлетворное влияние Средневековья, которое для тебя в диковинку и вообще не твоя ипостась. Аналогий с тетушкой Агатой не просматривается даже под лупой. Умирать народ не собирается. Не для того тащились из России. Здесь не остров, где по собственной дури гибнут все. Оставим этот бред на совести знаменитой писательницы. Это мыс, с которого легко удрать. И вообще, когда нормальный человек не хочет умирать, он легко сообразит, как это сделать. Голова-то на что? Предаваясь подобным невеселым мыслям, я писала круги по своей «усыпальнице»…
Барма остановился.
Она расспрашивает, что я успела понять о венецианцах. Замечаю, что лондонцы, на мой взгляд, все же демократичнее и вежливее; к тому же у нас больше уважают личное пространство других людей — хотя, может быть, и из страха, что в противном случае тебя убьют. Например, я наблюдала, как венецианская леди семидесяти с лишком лет, стоя посреди вапоретто, не уступила ни пяди (буквально) двум молодым китайцам, между которыми болталась чудовищных размеров сумка. Она застыла как памятник, расставив полные ноги в модельных кожаных лодочках, даже не думая посторониться. Глаза на ее обильно накрашенном, чтобы не сказать размалеванном, лице были бесстрастно прикованы к пейзажу за окном. Парни поглядывали на нее в изумлении, но ей это было как с гуся вода.
В четырнадцать с копейками шиншилла доставила на подносе обед, поставила на стол и молча удалилась. Я внимательно рассмотрела ее тонкие ручонки с прожилью — такие меч не поднимут, можно спать спокойно.
— Может быть, ты все–таки объяснишь, что здесь происходит? — спросил он.
— Не забывай, у нас маленький городок, и у людей, которые здесь живут, соответствующий менталитет. Они не любят чужих, особенно туристов, — говорит Стефания.
— Спасибо, Юдифь, — сказала я ей в спину.
Ему это все чрезвычайно не нравилось.
— Но есть и хорошее: мне кажется, в вашем городе нет ничего некрасивого, — продолжаю я, — разве что граффити в новом квартале у побережья.
Тогда Цыпа, по инерции немного проскочивший вперед, обернулся и властно махнул гвардейцам сопровождения, чтобы не приближались, а затем умоляющим жестом прижал к груди обе ладони:
— А это в основном дело рук десятилетних ребят, вообразивших, что они в Нью-Йорке. Им немного обидно жить в таком месте, как Венеция… Счет принесли, — мрачнеет подруга, глядя на меня. — Давай начинай прения.
Прислужница даже не вздрогнула. Плотно прикрыла дверь и зашлепала по коридору. Кормили в этом доме для безумных, следует признать, неплохо. Наряду с демоническими талантами дворецкий выявлял неплохие кулинарные способности. Венчал поднос графин с бордово-темным вином (хорошо, хоть не сухой закон!). Имелось блюдо с идеально прожаренным бифштексом, супчик из цветной капусты, помидорный салат, жареные ломтики сыра, белый хлеб, полулитровый тетра-пак вишневого сока. Продолжая предаваться невеселым думам, я уничтожила все до последней корочки хлеба, не пощадила даже вина — отпила с добрую треть. Встала у окна. И пока не сделалось дурно от выпитого, наблюдала, как природу штрихует дождик. После чего прилегла, надеясь переждать пик головокружения. Но неслышно пролетел юный бог сна Гипнос — с головкой мака в руке. Вылил из рога снотворный напиток. Я сама не заметила, как уснула, натянув на голову шерстяную шотландку...
— Герр Фабрициус! Честное слово!.. Ну, подумай, ну разве я стал бы тебя обманывать?..
— Ради бога, Стеф, позволь мне заплатить.
Очнулась я в темноте, под душным пледом. Словно в склепе! Отбросила его в сторону, заметалась по тахте, взопревшая от сна. Пока соображала, в чем дело, испсиховалась. За окном еще не темнело. На часах начало пятого, и на море — подозрительное безветрие. Пустой поднос стоял на столе, а теперь — пропал. Унесли. Чертово отсутствие замков...
Голос у него даже задрожал от обиды.
— Нет. Ты у меня в гостях.
Хоть графин оставили. Понимая, что опять начинаю заводиться, я распахнула окно и высунулась почти наполовину...
— Смотри, — сказал Барма. — Я тебя вытащил из–под лестницы, я тебя в случае чего туда и засуну. И второй раз уже ты из подвалов не выберешься. Понял меня, Цыпа, старый товарищ?..
— Что ж с того? Ты слишком дорого платишь за то, что позволила мне вторгнуться в твое личное пространство на столько дней.
В самом деле, удивительное безветрие. Ни порыва, ни дождинки. Море медленно вздымается, но скорее по инерции, ведь его остановить труднее, чем разогнавшийся товарняк...
— Да, господи! Герр Фабрициус!..
— Да тут и говорить не о чем, всего пять евро.
Им уже махали из группы людей, стоящих на оконечности пирса.
— Вот именно! Так и позволь мне их заплатить!
Слева моему взору предстала лоджия. Как ни странно, там толпился народ. Причем не просто так, праздно болтающийся, а, похоже, собранный единым распоряжением на важное совещание. Верховодил сборищем Бригов — он что-то с важностью говорил, стоя ближе всех к дверям. У него был очень серьезный вид. Остальные внимательно слушали. Никто не порывался влезть с ценными замечаниями, не перебивал речь аплодисментами. Весь сумрачный контингент. Бурляк угрюмо курил, сбрасывая пепел на террасу. Арсений обнимал Эльзу, периодически забираясь пятерней ей в макушку. Эльза отрешенно смотрела под ноги. Мостовой и Жанна тоже сидели вдвоем — на каменной клумбе; Мостовой покусывал губы, смотрел на Жанну, а брюнетка во все глаза таращилась на Бритова, с таким повышенным вниманием, словно от запоминания слов выступающего решался вопрос жизни и смерти. За мрачным силуэтом Бурляка, словно Маркс за устремленным в коммунизм Лениным, выступал ополовиненный профиль Рустама. Он тоже внимательно слушал. Потом как-то невзначай сменил положение. Выдвинулся в полный профиль и начал плавно поворачивать голову. Бросок — и он поймал меня глазами! Оскалился беззвучно...
Задерживаться было неловко.
— Нет, нет, Бидиша, кроме шуток…
Вот ведь чертов иблис! Как узрел? Я вздрогнула и непроизвольно отпрянула в глубину комнаты. Дрожь ударила по коленкам. Ноги ослабли и сразу сделались ватными. Вместе со страхом пришла злость. Я швырнула от себя оконную раму, перебежала холл и плюхнулась на кровать.
Барма еще раз глянул в расплывчатые, почти без зрачков, скорбно вылупленные глаза виноватого Цыпы и затем, обойдя его, словно неодушевленный предмет, нарочито замедляя шаги, приблизился к тем пятерым, что топтались, переговариваясь, на низкой бетонной поверхности.
— Кроме шуток. Вот и я о том же… Ну ладно, хорошо. Я разрешаю тебе платить за все, но через десять лет… куплю тебе машину.
Плохо, подумал он. Плохо. Наверное, что–то серьезное.
Какого дьявола они там делают? Чем занимается эта банда? На головорезов с большой дороги не тянут. Жулики? Мошенники? Аферисты? Знаменитые компьютерные взломщики, съехавшиеся на обсуждение совместных дел? А по компьютеру никак?.. А почему такие нервные? Зачем аппаратура слежения? На кой, извиняюсь, хрен сюда приглашена журналистка с заданием сделать репортаж о трогательной встрече этих самых аферистов?
Мы с Джиневрой и Стефанией плетемся обратно, по направлению к дому Стеф. Ее родители пригласили меня отужинать. Я до сих пор еще не виделась с Лукрецией, мамой Стеф. От Сан-Поло мы идем через большой белый мост рядом с вокзалом и далее движемся по основному маршруту туристов, длинной улице Листа-ди-Спанья, до самого дома. Эта часть Венеции — подделка, дешевка для наивных и доверчивых: дрянные магазины, дорогущие кафе, пункты доступа к Интернету, гостиницы не лучшего пошиба… Здесь проходит единственная прямая дорога, ведущая от вокзала к мосту Риальто, поэтому по ней идут все. Можно не спешить, мы просто вовлечены в движение толпы, а впереди нас ожидают дом и ужин. Мысль об этом кажется приятной.
Настроение его не улучшилось и тогда, когда среди обращенных к нему, раздраженных чиновничьих лиц, недовольных, наверное, тем, что их ни с того ни с сего оторвали сегодня от привычных обязанностей, он узнал Начальника Транспортного департамента, выглядящего, как с похмелья, и Начальника Департамента празднеств и увеселений, и Военного коменданта, одетого почему–то в партикулярное платье и начальника Канцелярии мэрии, у которого золотая дужка очков полыхала, как будто раскалившись на солнце.
Самое время выпить. Я даже обрадовалась простоте решения. Как просто-то, господи...
— Как хорошо без машины. Я нисколько по ней не скучаю, — говорю я.
Видимо, здесь собралась вся верхушка.
— Знаешь, как называют вождение автомобиля в Риме? — спрашивает Стеф. — Визжи и езжай!
Я опять подскочила с кровати, бросилась к столу. Вот уроды, даже бокал не оставили! Я им что, алкоголик — из горлышка?..
Не хватало, пожалуй, только его высочества принца Фелиды. Но как раз это обстоятельство было понятно. Потому что его высочество вело ночной образ жизни и, наверное, сейчас отдыхало — развалившись среди подушек в пахнущей валерьянкой комнате.
— А ты сейчас куда? — обращаюсь я к Джиневре.
По счастью, я прекрасно знаю, где у меня лежат необходимые вещи. Я пулей понеслась обратно, к сумке под кроватью, отрыла в боковом карманчике дорожный старомодный телескопический стаканчик и в третий раз пересекла зал. Наклюкалась в рекордно сжатые сроки. Аж сама изумилась. Никогда так не клюкала. И вообще не помню, чтобы решала свои многочисленные проблемы с помощью спиртного. Не приохотилась как-то. Даже в текущем месяце, когда с позором поперла от своего тела Рудика, меня хватило ровно на полтора стакана вермута. Второй не допила, поняла с горечью полыни на губах — не мое. Слила Акакию в миску — он и вылакал с чувством глубокой признательности, аж шерстка заблестела...
Впрочем, тут могли быть и другие причины.
— Провожу вас до дома, а потом пойду к себе, ужинать.
А сейчас прозрела — именно то, чего не хватает. Вдали от родины, от дома, в окружении подозрительных личностей и атрибутики Средневековья — только русское народное средство принесет исцеление. Чисто женская логика — пусть неправильная, зато интересная...
Барма чисто автоматически, как уже привык за последние годы, отметил данное обстоятельство, но никаких выводов из него пока делать не стал, а, не обращая внимания на явную отчужденность, которая сквозила во взглядах, и, напротив, стремясь ее растопить непринужденным дружеским обращением, как ни в чем не бывало, протянул для приветствия руку, пожав всем по очереди, и сказал, демонстрируя радость, которую внутри себя не испытывал:
— Это значит, ты делаешь крюк — всю дорогу в ту сторону с нами, а потом обратно к себе?
Я залпом осушила стакан. Напиток явно не бормотушный — терпкий, насыщенный ароматом, приятно-сладковатый. Образцово лег на обеденные «дрожжи» и повлек нужную реакцию. Второй стакан я могла бы и не пить. Но выпила — по инерции. После чего добрела до кровати, свернулась перочинным ножиком и истерично захихикала. (Але, скорая, тут человеку очень хорошо...)
— Мне не трудно. Я предпочитаю быть слугой, а не господином, — отшучивается она.
— Здравствуйте, господин Мэр, вы меня вызывали?.. Извините, что задержался: со мною не сразу сумели связаться. Господа, рад вас всех видеть. День сегодня — какой!.. Я надеюсь, ничего чрезвычайного?..
Логику моих дальнейших поступков понять было невозможно. Даже не берусь ее объяснять. Нельзя объяснить необъяснимое. Но пьяной в хлам я не была — помню это прекрасно. И вела я себя без вопиющего хамства. Я дотянулась до сигареты, выкурила ее сильными мужскими затяжками, сбрасывая пепел на пол. Потом поднялась и вышла из комнаты.
— Стеф, не могу понять, а почему здесь нет бедняков, — произношу я спустя какое-то время. — Похоже, здесь вообще нет классовой системы как таковой.
Когда я распахнула дверь на лоджию, голова работала отлично.
Кто–то хмыкнул в сторонку, а Военный комендант показал крепкие желтые зубы.
— Да, верно, бедных в Венеции нет, — она переходит на итальянский. — По крайней мере, бедных в британском понимании. У нас общество нетривиальное. — И снова по-английски: — Социальные различия есть, но они очень глубоки и скрыты.
— Предлагаю обдумать мое предложение и высказаться, — уловила я последнюю фразу в исполнении Бритова.
Запах был просто невыносимый.
Все резко вскинули головы, а Бригов круто повернулся. Гримаса раздражения исказила его физиономию.
Мэр сухо кивнул.
— Вера Владимировна? В чем дело?
— Здравствуйте, господин Фабрициус. К сожалению, должен вас огорчить. Обстоятельства, по которым я вынужден к вам обратиться, действительно чрезвычайные. Мы хотели бы получить от вас некоторые объяснения…
— Да ни в чем, — смутилась я. — Мимо шла. А что, нельзя?
В левой ладони он сжимал крохотный носовой платок, вероятно, облитый духами и издающий резкое благовоние — поднял этот платок и приложил к хрящеватому носу:
Он тоже как-то весь смутился. Очевидно, не по силам догадаться, что журналистка выпимши. Заподозрил что-то худшее. Но уверенно заступил мне дорогу.
— Господа, пропустите, пожалуйста, Начальника Охранного департамента…
— Что у вас с лицом, Вера Владимировна? Вас словно...
«Лопатой отходили», — подумала я. Но тут он ко мне приблизился и понял, в чем дело. Запах горьковатого «Кориандра» (долой фиалку!) был не в состоянии победить алкогольное амбре. Брезгливо поморщившись, Бригов взял меня за плечи и остановил мое упорное продвижение к центру внимания.
Вытянутое породистое лицо его брезгливо сморщилось. Расступилась угрюмая шушера, также подостававшая из карманов носовые платки. Угол мертвенной заводи предстал перед Бармой: со стороны залива он был ограничен остовом скерринга, едва поднимающимся из темной воды, а между скеррингом и причалом, обросшим до самого края зелеными скользкими водорослями, словно отдыхая на водной поверхности, плавал, желтея сегментами брюха, полутарометровый хитиновый короед, и когтистые лапы его, согнутые в сочленениях, выдавались, как кустики, высохшие от жестоких морозов.
— Извините, Вера Владимировна, вам сюда в таком состоянии нельзя, вы же понимаете. Оставьте нас, пожалуйста. Мы закончим минут через двадцать, и вы сможете войти.
Выглядел он как–то умиротворяюще.
Я перехватила ухмыляющийся взор Рустама. Равнодушие Бурляка и удивление Эльзы. Напряжение Арсения и расширенные зрачки Мостового. Дрожащую ямочку на щеке Жанны и вереницу потных капелек, сбегающих со лба на переносицу...
Барма присел и, держась одной рукой за скобу, высовывающуюся из бетона, другой рукой осторожно потрогал холодную желтую сегментацию, соединенную посередине брюшка мечевидным отростком.
Излишне говорить, что я была возмущена поведением Бригова — а где моя обещанная свобода передвижений? Да, я выпила, ну и что? Повторюсь, я не была в стельку пьяной — отдавала отчет, что нарываюсь. Все необходимые сведения я уже получила — двадцать минут имеются в моем распоряжении. Пока обдумают предложение Бригова, пока выскажутся...
— О’кей, мой президент... — преувеличенно пьяно промямлила я, взяла «под козырек» и, пошатываясь, задним ходом вырулила в коридор.
Сегментация была на ощупь как будто пластмассовая.
Бригов хлопнул дверью. Я медленно пошла прочь, уверенная, что он ее снова раскроет — убедиться, что я не подслушиваю. Так и вышло. Я почти докондыляла до конца «аппендикса», когда раздался звук открываемой двери. Я не среагировала. Слегка подержав ее в открытом виде, Бригов закрыл. Тут и начался мой забег на время. Цель его была немного сомнительная, но в целом понятная. Головотяпство со взломом. Обшарить личные вещи гостей. Мне нужно было хоть какое-то указание на то, что происходит в замке. Напрямую я спросить не могу — по «легенде» я должна об этом знать. И никаких, что характерно, угрызений совести! Я могу делать все, что мне вздумается!
Это катастрофа, подумал он. Откуда здесь короед? Неужели кто–нибудь из этих кретинов договорился с жуками? Военный комендант, например? И теперь они ставят метки, по которым через сутки–другие будут наступать бронированные штурмовые отряды? Нет, это уж слишком неправдоподобно. Они не решатся. У них просто не хватит воображения. Тогда что? Может быть, сами жуки ведут двойную игру? Успокаивают меня вялыми переговорами, а в это время осторожно и целенаправленно готовят проникновение в город? Тоже неправдоподобно. Тайное проникновение не имеет смысла. Они должны это хорошо понимать. Разве что жуки договорились непосредственно с Городским советом. В целях наведения порядка и прочая чепуховина?.. Тогда, конечно. Тогда мы все уже мертвецы. В том числе и кретины, которые пока еще ни о чем не догадываются. В том числе и господин Мэр, которого следует, наверное, уже называть бывшим Мэром. И это, пожалуй, единственное реальное объяснение. Городской совет и вторжение. Вторжение и Городской совет. Кажется, я теряю профессиональные навыки. Этот вариант следовало бы предусмотреть. Я теряю навыки, а вместе с ними и жизнь — потому что моя жизнь в такой вариант просто не вписывается…
Я бросила взгляд по коридору — налево, направо — и нырнула в комнату Эльзы, выходящую прямо на «аппендикс» (как и ожидалось, замка на двери не было). Комната немного отличалась от моей и Бригова — главным образом наличием камина. Никаких шкафов, а где еще женщине держать свои вещи?..
— Так мы ждем ваших объяснений, господин Начальник Охранного департамента, — напомнил Мэр.
Я подбежала к кровати, встала на колени, отбросив покрывало, вытянула стального цвета сумку. Сейчас посмотрим, чем у нас дышит пышнотелая Монро...
Барма выпрямился.
Я запустила хищные лапы в чужое имущество. Кофты, трусики, лифчики, запасные брюки, крылышки суперплоские... Медицинский набор в школьном тряпочном пенале — шприц, белые скляночки, колбочки, таблетки (наркоманим втихую?)... Шампунь, полотенце, блюдечко с голубой каемочкой... Вот те на — натуральное! Не иначе талисман для приворота сказочного богатства?.. Пачка чая, шоколадка, зеркало, «Основы аутотренинга» Ф. Бернарда, а внутри какие-то цветастые фото... Ну-кся, ну-кся. Чилдрены с улыбочками до ушей на фоне куста магнолии, нешто собственные? Блондин с проборчиком, ничего такой, не быколобый, и улыбочка очень «волнительная». В каких омутах, интересно, такие ловятся?... К черту блондинчика с улыбочкой, яблоня от яблока... И опять форменное барахло — фен, шлепанцы, колготки, флакончик «Дюпон», связка презервативов «Гусарские», понятно, на чью хотенцию... Браслет из рубина в опоясанном мешочке — ого, между прочим, рубин излечивает раны и даже делает человека неуязвимым. Правда, в мудрой Азии считали, что все это фигня, простого ношения недостаточно, для эффекта следует вдавить рубин в плоть, дабы он стал частью тела владельца...
— Лейтенант Котошма! — холодно позвал он. А когда Цыпа вытянулся перед ним, всем своим существом выказывая преданность и готовность, то сказал, отчетливо выговаривая слова чтобы смысл их во всей полноте дошел до слушателей. — Где–то здесь должна находиться «метка», судя по запаху… Лейтенант, вы знаете, что такое «метка»?.. Найдите ее немедленно и уничтожьте!.. Залейте бензином! Сожгите!.. Потом свяжитесь с Департаментом Охраны здоровья, пусть они вышлют машины по городу! Обо всех обнаруженных «метках» докладывать незамедлительно!..
Все.
Он спокойно и твердо посмотрел в глаза Мэра.
Черт. И никаких бумаг — вроде расписок, договоров, писем и т. д. и т. п. вплоть до чего угодно (сама не ведаю чего). Деньги, понятно, при себе, « на теле, документы тоже... Черт! Черт!
— Я думаю, что вам лучше вернуться к своим обязанностям. Невозможно, чтобы в такое время город оставался без руководства. Меры уже принимаются. Кризис, вероятно, преодолим. Я надеюсь, что часа через три я смогу предоставить вам исчерпывающую информацию…
Я придала обстановке первоначальный вид, задвинула сумку под кровать, выскользнула в коридор. Кроме видеокамер — никого. Да и шут на них, на камеры. У работающего съемочного устройства на корпусе должна гореть маленькая красная лампочка. Если лампочка на корпусе не горит, можно с уверенностью предположить, что прибор не работает.
Мэр бросил платок.
— Безобразие! — не скрывая сильнейшего раздражения, сказал он. — «Метки» какие–то, проникновение!.. И это — накануне нашего официального праздника. Я не знаю, как в такой обстановке мы будем устраивать День прощения. Я боюсь, что трудящиеся нас не поймут. И потом, почему принц Фелида не даст отпора этим… насекомообразным? Для чего мы, в конце концов, подписывали Конкордат? Или, может быть, это какая–то очередная уловка? Никаких уловок я больше не потерплю! Господин Фабрициус, имейте в виду, что я делаю вам официальное предупреждение!..
Я бросилась в другой конец коридора, влетела в комнату напротив моей (там поселили Бурляка; возвратившись с кладбища, я подглядывала в замочную скважину, привлеченная шумом, и видела, как он вошел). Сумка этого господина была предельно скромной, из дешевых. Валялась рядом с кушеткой. И содержимое ее было предельно скромное (покойники вообще народ непривередливый). Стянутые резинкой стандарты валидола — горстями, что ли, ест?... Китайское радио в форме летающей тарелки. Плотная куртка, плотные штаны, опять таблетки — коробочка викасола. Для чего же, для чего же... Ах да — кровотормозящее. Смешное по цене, но оч-чень эффективное. Едем дальше. А дальше ехать, собственно, некуда. Приехали. Белье, носки, в последних — свернутые трубочкой дензнаки, хоть что-то стоящее (деньги — наше все!), причем немалая сумма — фунты, доллары, рубли... хотя и не такая, чтобы из-за нее таможня удавилась и Интерпол забегал. Чуть меньше тридцати тысяч в рублевом эквиваленте... Вот дерьмо! Кто дальше? Рустам — в северном конце. Совещание на лоджии в разгаре — пять минут не прошло. Я понеслась по коридору, ворвалась к багдадскому вору — кто тут у кого дубинку украл?.. Как нарочно, выставил сумку, подлец, на всеобщее обозрение, почти под дверь, да еще и расстегнул — мол, смотрите, секретов не держим. Как бы не так. Я бегло прощупала постель, заглянула во все углы, полюбовалась брошенными за тумбочку носками, после чего лихорадочно прошарила сумку. Нет контакта. Багаж добропорядочного человека, плюс карта автомобильных дорог восточной Англии. Господи, неужели они все ценное носят на себе?