– Как это понимать?

– Помнится, ты назвала Звездный меч Сотворенным. – Король Осени взмахнул рукой. Из-под пальцев посыпались искры. – Кинжал способен разрушать живую и неживую природу. Созидание и разрушение. Материя и антиматерия. При надлежащем потоке магической силы – по приказу того, кто способен взять в руки меч и кинжал, – их свойства могут соединиться. Они могут создать место, где нет ни жизни, ни света. Место, которое иначе как «нигдешным» не назовешь. Ничто, находящееся нигде.

Брайс ощутила слабость в коленях.

– Такое… такое просто невозможно.

– Возможно. Я еще несколько веков назад наткнулся на сведения в Авалленском архиве.

– Тогда как я это сделаю? Просто скажу: «Откройте портал в никуда», и этого достаточно?

– Не знаю, – пожал плечами отец. – Я не обнаружил никаких объяснений. Только упоминание о такой возможности.

Брайс долго смотрела на Короля Осени. Потом на лестницу, что вела на нижний этаж и в его кабинет.

– Я хочу сама увидеть эти манускрипты.

– Они находятся на Аваллене, в королевском архиве. Женщин туда не пускают дальше вестибюля.

– Наверное, наши месячные дурно влияют на эту сокровищницу мысли.

Король Осени скривил губы:

– Наверное, это и к лучшему, что ваша помолвка с Кормаком расстроилась. На Аваллене не потерпели бы твоей грубости.

– Ошибаешься. Я бы им очень понравилась. Особенно когда они увидели бы, как я размахиваю Звездным мечом, и вспомнили, кто и что я.

– Это ты ошибаешься. Авалленцы сочли бы твою браваду еще бо́льшим оскорблением. Женщина никогда не смела прикоснуться к Звездному мечу.

– Что? – Брайс громко расхохоталась, и каменные стены повторили ее хохот. – Ты хочешь сказать, что все эти пятнадцать тысяч лет меч брали в руки только мужчины?

– Женщины не допускались в Пещеру Принцев и потому не могли состязаться за право владеть мечом. Даже если в их жилах и был звездный свет.

– Ты что, шутишь? – Брайс во все глаза смотрела на отца. – Эти долбаные авалленские фэйцы не пускали женщин в Пещеру Принцев из страха, что они окажутся удачливее мужчин и получат меч?

Его молчание говорило само за себя.

– Уверена, что даже в этой дерьмовой империи существуют правила, запрещающие дискриминацию женщин, – сердито бросила отцу Брайс.

– На Аваллене с очень давних времен существует самоуправление. Его реалии скрыты от современного мира густыми туманами.

– Однако на Аваллене хранятся сведения о том, на что способны меч и кинжал, действующие вместе.

– Да, но чтобы преодолеть стену тумана, ты должна получить приглашение. А учитывая твое отношение к Морвену…

Брайс понимала: самостоятельно ей туда не попасть. Ей требовалась помощь Короля Осени.

У нее закружилась голова. Все, что она делала до сих пор и делала сейчас, навалилось, почти лишив возможности дышать.

– Мне надо прилечь, – хрипло произнесла Брайс.

Король Осени не пытался ее удержать. Наверное, сознавал себя победителем.

Она молча шла по коридору. Ковры, уложенные на каменный пол, гасили звук ее шагов.

Но Брайс двигалась не к себе. Она направилась в комнату Рунна, рухнула на кровать и долго не шевелилась.

37

Жизнь Рунна ограничилась попискивающими аппаратами, мигающими индикаторами, мониторами и неудобным виниловым стулом, одновременно служащим ему местом для сна.

Вообще-то, у него была настоящая кровать, но она находилась слишком далеко от этой комнаты. Флинн и Дек несколько раз давали ему снотворное и утаскивали его для процедур исцеляющей терапии. Выращивание новой кисти требовало времени.

У него уже появились ладонь и пальцы, но они были бледными и слабыми. У местных медведьм имелся небольшой запас снадобий на первосвете. Большая редкость на корабле, где первосвет находился под запретом, а для освещения использовалась биолюминесценция с усиленными параметрами. Рунн отказался от снадобий и потребовал, чтобы все до последней капли было отдано Лидии. Его кисть полностью сформируется и так, благодаря свойствам фэйского организма. Другой вопрос, исцелятся ли их с Баксианом души от всего ужаса, приведшего к добровольной утрате кисти.

Но с душевными ранами он будет разбираться потом.

– Поспи немного, – предложил заглянувший к нему Флинн.

Из чашки в руках Флинна пахло кофе. Друг указал на кровать, потом на аппаратуру, которая ее окружала:

– Я подежурю.

– Я великолепно себя чувствую, – хриплым голосом ответил Рунн.

Он со вчерашнего дня почти не разговаривал. Даже с Флинном и Деком, хотя спасением был не в последнюю степень обязан и им.

Причиной его бдения была женщина, неподвижно лежавшая на кровати.

Пока медведьмы восстанавливали то, что осталось от ее тела, жизнь дважды покидала ее. Снадобье, сумевшее затянуть раны в простреленном сердце, не могло заставить его работать. И оба случая ее клинической смерти Рунн проспал в отведенной ему комнате на другом конце этого громадного корабля.

Узнав об этом, он отказался уходить отсюда.

Если бы не Тарион, Лидию было бы не спасти. Его воздушная подушка смягчила удар о камни. Но полностью уберечь ее русал не мог – он находился слишком далеко от места падения.

Но даже если бы он подхватил ее, это не отменило бы зияющей раны в области сердца, шириной с кулак.

Редкое снадобье с первосветом залатало страшную дыру. И сердце заработало снова. Экран монитора отражал каждый удар. Восстановились легкие. Грудная клетка. На треснувшем черепе не осталось и следа повреждений. Мозг виртуозно вернули на место.

Рунн не мог забыть страшную картину, когда Тарион поднял Лидию на борт «Коня Глубин». Тело, еще недавно полное жизни, обмякло и безвольно свисало. Какая же она… маленькая. Он как-то не задумывался о том, насколько он выше ее.

Была и другая мысль, до сих пор не приходившая ему в голову: как жить в мире без нее?

Ведь Лидия была мертва. Когда Тарион вернулся с телом, она была мертва окончательно. Травмы значительно превышали восстановительные способности ванирского организма.

При виде безжизненного тела внутри Рунна что-то надломилось. Это оказалось страшнее астерийских застенков и издевательств Поллукса и Ястреба.

Корабельные медведьмы потратили на Лидию почти весь свой запас лекарств с первосветом. Потом Аталар метнул молнию, чтобы снова запустить ее сердце, поскольку снадобья не могли этого сделать. Передвижной дефибриллятор находился слишком далеко от комнаты, где она лежала, а счет шел на секунды.

Когда Рунн спросил Ханта, как тому в голову пришла эта блестящая мысль, ангел лишь пробормотал: «Идея не моя, а Ригелуса» – и не стал вдаваться в подробности. Рунна они и не интересовали. Главное, сердце Лидии билось снова, и он наслаждался попискиванием монитора, подтверждавшим это.

– Рунн, дружище, да поспи ты в самом деле. – Флинн вошел в комнату и уселся на соседний стул. – Если она проснется, я тебя позову. Даже если просто шевельнется.

Рунн продолжал смотреть на неестественно бледную женщину, окруженную аппаратурой.

– Рунн, ты меня слышишь?

– Знаешь, что я сказал ей в последний раз? – прошептал Рунн. – Я ей сказал: «Ты для меня мертва».

Флинн шумно выдохнул:

– Она наверняка поняла, что у тебя это просто вырвалось и ты так не думал.

– То-то и оно, что думал.

Флинн сглотнул:

– Я и не догадывался, что у вас с ней зашло… так далеко.

– Все это она делала ради моего спасения, – отрешенно произнес Рунн, не реагируя на намек Флинна об их отношениях.

Чувство вины сгложет его заживо. Будучи Ланью, она делала ужасные вещи; делала до того, как стала агентом Ясный День, и после того. Такое не забудешь, и тем не менее… У него отчаянно кружилась голова. Гнев, чувство вины, к которым примешивалось что-то еще.

– Рунн, поспи. – Флинн сжал ему плечо. – Я послежу за твоей девушкой.

Лидия не была его девушкой. Она вообще никем ему не была.

И все же он не поддался на слова Флинна. Не встал со стула, но глаза закрыл. Сосредоточился на дыхании и начал погружаться в сон.

– Упрямый придурок, – пробормотал Флинн, но прикрыл плечи Рунна одеялом.

«Ясный День, – позвал Рунн через пустоту. Он это делал почти каждый час. – Ясный День, ты слышишь меня?»

Никакого ответа.

«Лидия».

До этого Рунн никогда не обращался к ней по имени. Даже здесь.

Он попробовал снова, и голос его мольбой полетел сквозь пустоту: «Лидия».

В ответ послышался вой темноты.

* * *

– На него бывшая жена настучала, – нехотя сказал он. – Откуда эта гадость в людях до сих пор – ума не приложу. Классический донос в органы: мой бывший муж по роду своей деятельности имел доступ к архивам партии и правительства и собирается вывезти копии многих ещё не рассекреченных документов за рубеж за большие деньги… Сволочная баба. Я тут поразбирался с этим немного. Видно, ей до слез обидно стало, что её бывший, которого она за недоделанного держала, вдруг выберется в землю обетованную, а она-то, дура, тут останется! А если бы не развелись, так с ним бы в Америке шиковала! Невыносимо женщине такое, а, Антон Антонович?

Хант с Тарионом сидели в пустой столовой «Коня Глубин».

– Значит, Королева Змей? – спросил ангел.

Тарион уткнулся в тарелку с вареной рыбой и гарниром из тонких водорослей.

– Пожалуй, – сказал я.

– Аталар, давай не будем углубляться.

Вот и ещё один кусочек мозаики встал на место. У меня в ушах прямо-таки явственней явного зазвучали её причитания: надо же, беда какая… ах, судьба… ах, он очень неприспособленный… И так бывает в семейной жизни. То есть, постсемейной. Конфликт в рублевой зоне постсемейного пространства. Когда я сказал, что меня к нему не пустили, она поняла, что я не из органов, про донос не знаю, и ей надо изображать соответствующие чувства. А если б я сказал, что с ним виделся – она бы решила, что я из Гипеу. Интересно, как бы она себя повела.

– А ведь, Денис Эдуардович, она уверена, что это вы его отоварили.

Они пропустили время обеда, но сумели разжиться у поваров тем, что осталось.

Несколько секунд Бероев молча курил и смотрел на плавающие в воздухе дымные мятые простыни.

– Хорошо, не будем. – Хант подвигал крыльями, вошедшими в прежнюю силу благодаря инъекциям первосвета, которые Лидия сделала ему и Баксиану. – Спасибо, что пришли нам на выручку.

– Пальцы бы ей отрезать, которыми телегу писала, – мечтательно сказал он потом. – И ведь, понимаете, Антон Антонович – сигнал получен, мы обязаны реагировать. Пошли с Сошниковым разбираться, а он уже – того, – помолчал. – Вот такие наши счастливые случайности.

Тарион поднял голову. Глаза русала были пустыми и погасшими.

А у меня будто расстегнули молнию на темени и щедро полили обнаженные полушария крутым кипятком.

Ханту было знакомо это чувство, которое он гнал от себя постоянно. Теперь, когда он и его друзья находились в безопасности и вопрос выживания утратил остроту, недолгое ликование сменилось ощущением глубочайшей опустошенности.

– А к ней вы разбираться не ходили?

– Холстром говорил, что мы – стая, – продолжал Тарион. – Мне тогда не понравилось сравнение, слишком уж волчьим оно было. Но зато мне понравилось ощущение, которое вызвали его слова. А потом Лидия сказала нам, что вас троих очень скоро могут казнить… и все завертелось. Мы сделали то, что необходимо.

– А на хрена… – мрачно пробормотал Бероев.

В действительности это было сложнее, чем на словах, но едва Тарион выбрался за пределы Мясного Рынка, он целиком погрузился в план спасения Ханта и остальных.

Я покосился на него даже с неким недоверием. Но он, странное дело, опять не врал.

Хант еще вчера услышал подробный рассказ обо всем, что случилось. Но не весь. Поскольку Лидия до сих пор не приходила в сознание, он ничего не знал о ее действиях по подготовке их побега.

Тогда значит, антивирус, лже-Евтюхов мой, которого я совершенно точно ощутил как из ФСБ… Полушария дымились под гуляющим влево-вправо носиком неумолимого чайника. Она ему сказала: я же вам сама…

Сам побег и сегодня казался чем-то невероятным и немыслимым.

И осеклась! И перепугалась!

Ночью он проснулся в поту и с ощущением, что вновь находится в астерийских застенках. Только включенный свет убедил его в обратном. Но секунды в кромешной тьме и полной неопределенности своего положения были невыносимыми.

Ну ещё бы! Он к ней пришел выяснять, не говорила ли она кому о его близком отъезде!!! И про донос её – не знал!!!

Ему остро недоставало Брайс. Не просто чтобы крепче спалось и не возникало вопросов, где он… Он нуждался в своей истинной паре, в самом лучшем и надежном друге.

Ох, поразмыслить бы, ох, поразмыслить! Какая жалость, что я, на досуге почитывая детективы, всегда интересовался главным образом, ЧТО и КУДА движет героев, и по диагонали проскакивал – КАК оно их движет… Схемку бы нарисовать!

Однако Брайс не было ни на корабле, ни на планете. Это не дало ему заснуть снова. Перед мысленным взором замелькали картины: Брайс несется сквозь межзвездное пространство, одинокая и навсегда потерянная для него.

– Денис Эдуардович, а не могло случиться так, что без вашего ведома, в обход вас или по собственной инициативе, кто-то из ваших сотрудников беседовал с Сошниковой?

Он только покосился на меня, как на слабоумного, и не ответил.

Наверное, Тарион почувствовал его перемену в мыслях и тихо спросил:

– Что же вас теперь интересует, Денис Эдуардович?

Он вздохнул.

– Как ты, Аталар?

– Каналы распространения и применения препарата, – сказал он.

– Вы полагаете, что это мы? Скажем, заметая следы неправильного лечения, что ли? Или ещё по каким-то…

– Крылья в полном порядке, – ответил Хант, плотно складывая крылья. – А в остальном…

– Не скрою, – процедил Бероев, – возникала такая мысль. Хотя теперь я её уже отбросил. И позвонил вам, рассчитывая на вас уже совершенно в ином, отнюдь не подследственном качестве.

Он молча пожал плечами. Вчерашним вечером он провел в душе не меньше часа, стоя под обжигающе горячей водой и смывая с себя всю грязь и кровь, налипшие на него за время астерийского плена. Так он делал до встречи с Брайс, возвращаясь в казарму после очередного «поручения» Микая, часами вымывая из себя тьму. Но оставалось то, что не смыть никакой водой.

– Вот так ходишь-ходишь, – сказал я, – и до последнего момента уверен, что страшней всего – это с женой поругаться… Вас интересуют, вероятно, знакомства и контакты Сошникова?

– Не просто знакомства и контакты. А знакомства и контакты в связи с лечением у вас. Рабочая гипотеза такая: ваша психотерапия как-то пересекается с нашей химией. Устойчиво пересекается. Приглашаю вас подумать со мною вместе, где, как и зачем это происходит. Если происходит. В конце концов, никто лучше вас не может знать обстановку, в которой ваше заведение работает.

Тут он в точку попал.

Глаза Тариона переместили ко лбу Ханта.

– Понял. Айн момент. Скажите, а наших других пациентов, которые ничем секретным и, как вы выразились, щекотливым не обременены – вы не совали под микроскоп?

– Они просто чудовища, если снова изуродовали тебе лоб, – сердито произнес русал, и его глаза гневно вспыхнули.

– Нет.

– Они и без этого чудовища. – Хант поднял руку, показав клеймо на запястье. Прежний знак, означавший его освобождение из рабства, исчез. – Как ты думаешь, раб может по-прежнему оставаться принцем?

– А вообще не приходило в голову посмотреть статистику разнообразных несчастных случаев, за последние годы имевших место в среде интеллигенции – скажем, во время пьянок?

– Уверен, что у этих фэйских придурков есть законы по снятию титула, – криво усмехнулся Тарион. – Но если кто и может обойти их закон, так это Брайс.

– По-моему, вы надо мной издеваетесь.

Усилием воли Хант подавил боль в груди. Он уже представлял лицо Брайс, перекошенное гневом и печалью, когда она увидит татуировку у него на лбу и клеймо на запястье. Если, конечно, вернется когда-нибудь.

– Ни в коем случае.

Последняя мысль была еще невыносимее остальных.

– Тогда вы превратно представляете себе наши современные функции, – он опять закурил. – В свое время небезызвестный товарищ Андропов на горе и унижение честным офицерам КГБ и на радость подонкам… подонкам не только в конторе, но и среди интеллектуалов, заметьте – организовал специальное подразделение, которое должно было заниматься исключительно интеллигенцией. Сам он, по слухам, был уверен, что сделал это от бережного к интеллигентам отношения: не хочу, дескать, чтобы одни и те же громобои занимались и настоящими шпионами, и, скажем, писателями, которые чего-то не то пишут.

Хант подавил и ее, потом спросил Тариона:

Он вдруг неторопливо воздвигся из своего кресла и пошел наискось по кабинету – руки в карманах, окурок на губе. У стены повернул и пошел обратно. Лицо его стало буквально черным.

– А ты как?

– Примерно как и ты: перемещаюсь из одного дня в другой. – Тарион вновь взялся за еду. В карих глазах заплясали тени. – Час прошел, и хвала богам.

– Сомнений относительно того, что писателями и прочим контингентом вообще надлежит кому-то из конторы заниматься, у него, как и у старших коллег его из Политбюро, не было ни малейших, – продолжил он наконец, перехватив недокуренную сигарету левой рукой. – Умные люди ему объясняли: если возникнет подразделение, которое только этим станет заниматься, оно уж, будьте благонадежны, сделает все, чтобы объектов для упражнений у него наблюдалось как можно больше, а выглядели они для страны как можно опасней. Оставьте демагогию, был ответ… – он помолчал. – Довольно долгое время мне довелось быть среди этих несчастных. И на скольких же мелких подонков из вашей среды я насмотрелся… Но, – он глянул на меня едва ли не испуганно, или даже виновато, и тут же отвел взгляд, – именно тогда мне довелось заочно познакомиться с вашим отчимом и… и я был бы, честно говоря, счастлив познакомиться по-человечески. Он… он знал, зачем живет.

– Он и сейчас знает, – сказал я. – Только мне пока не говорит.

– Что-нибудь слышно от Холстрома?

– У нас скажет, – страшным голосом произнес Бероев, и я сразу почувствовал, что этой несколько нелепой шуткой он пытается сбить разговор с котурнов, на которые тот грозил взгромоздиться. Но я даже не улыбнулся. Бероев, неловко съежившись, сделал ещё круг по кабинету, потом проговорил: – Кажется, попытка съюморить оказалась неуместна. Простите. Я это к тому, что был бы рад, если бы нам с ним как-то удалось оказаться представленными друг другу.

Тарион качнул гривой темно-рыжих волос. Чувствовалось, он не был настроен есть.

– Я вам верю, Денис Эдуардович. Но все-таки ещё не знаю, как к вам относиться.

Он опять помолчал, а потом немного по-детски пробормотал:

– Что теперь? – спросил русал.

– Я и сам не знаю.

– Сказать тебе правду? – Хант уперся локтями в металлический стол. – Сам не знаю. Вчера моей главной целью было выжить. А сейчас? Только и думаю о том, где Брайс и как ее найти.

На этот раз пауза оказалась особенно долгой.

И как ужиться с собой, пока длятся поиски.

– Иногда мне кажется, что по крайней мере мрачное чувство гордости можно было бы испытывать за тогдашние подвиги, – негромко проговорил он. – Дескать, защищали державу, держали диссиду в узде. А как выпустили её из узды, так и пошло все в разнос. Но не получается гордиться. Наоборот, тошнит. Не всех, конечно – некоторым до лампиона… Меня вот тошнит. Даже виноватость иногда подступает. Как-то не так мы её защищали, державу эту.

– Ты по-прежнему считаешь, что она попала в какой-то другой мир? – спросил Тарион.

Он был искренен. Я чувствовал его смятение и боль. Он прошелся еще, но так и не смог сдержаться.

Столовая была ярко освещена. Свет разливался по блестящей поверхности стола и отражался от нее уже не таким резким.

– Господи, – с мукой выговорил он, – ну хоть бы один умный человек нашелся, сказал бы, как её на самом деле защищать! ЧТО В НЕЙ защищать, и ОТ ЧЕГО!

– Если она не попала на Хел… я надеюсь, что она сейчас на другой планете и там ей ничего не угрожает.

– Вот наш с вами Сошников свой труд последний оставил мне на память, – помедлив, осторожно сказал я. – Он там утверждает, и довольно здраво, что под давлением парадигмы православной цивилизации…

Хант умолчал о том, что это граничило с чудом. Но если Брайс занесло в другой мир, только она и сможет открыть портал и вернуться обратно. Никто другой на Мидгарде этого не сделает.

Совсем неубедительно у меня это зазвучало, и я сразу осекся. Что-то литературное напомнило. Я не сразу сообразил – а когда сообразил, меня просто скрючило.

– Думаю, Брайс ожидала, что я поделюсь с другими ее сведениями об истинной природе астериев. Этим и займусь. Начну с Океанской Королевы. Она Офиону не союзница, но, похоже, она им помогает.

Расположение звезд Аш-Шуала и Сад-ад-Забих, завел Ходжа Насреддин старую песню ещё бухарских времен…

Он обвел жестом корабль.

И Бероева тоже скрючило. Буквально перекосило.

– Вон оно что, – лукаво усмехнулся Кетос. – А я-то думал, ты зашел ко мне в каюту, чтобы вместе поесть.

– Антон Антонович, – воскликнул он с какой-то даже обидой в голосе. – Ну вы-то хоть! Это же кошмар какой-то, конец света: никто не верит, но все крестятся!

– И это тоже. Хотел тебя проведать. Но еще хотел узнать, нет ли у тебя каких-нибудь ходов.

– Верит кое-кто.

– Для устройства встречи с Океанской Королевой? – холодно и невесело рассмеялся Тарион. – С таким же успехом ты мог бы спросить, нет ли у меня прямых контактов с самой Огенас.

– Ну, а даже и верит. Мне-то что! У меня жена русская, и дети, и живу я тут всю жизнь, но родственники все – в Казани и в татарской глубинке. И уж если бы я верил в кого – так, наверное, в Аллаха, представьте. И что мне тогда эта ваша парадигма?

– Она пошла на риск, помогая врагам астериев, – сказал Хант, барабаня пальцами по столу. – Вот я и хочу узнать почему.

Действительно, подумал я в некотором ошеломлении. Я об этом совсем забыл по запарке. Да и Сошников в азарте от открывшейся истины, похоже, запамятовал. Хоть Союз и распался, цивилизационные разломы никуда не делись и внутри России.

Тарион изучающе разглядывал Ханта. Взгляд русала стал цепким. Неудивительно, что когда-то он был капитаном разведки у Речной Королевы.

Вот так. Посюсторонние цели оказываются миражами – и у людей руки опускаются. А потусторонние разделяют и разводят по конфессиям. И что можно придумать еще? Сошников! Надо дальше думать!

– Хорошо, – с предельной серьезностью ответил Тарион. – Постараюсь сделать то, что в моих силах. Хотя…

Тут я сообразил, что Сошников вряд ли что-то умное теперь придумает. Если меня так взяли за живое его писульки – то и придумывать теперь мне.

Русал поморщился:

– И все-таки вам надо это прочесть, – сказал я.

– Что?

– Ну, прочту, если вы советуете… – без энтузиазма сказал Бероев. Он, похоже, уже пожалел о своей вспышке. Вернулся к столу, сел. – Я это к тому, что теперь всю уйму интеллигентов мы, разумеется, не отслеживаем.

– Учитывая, как я обошелся с ее сестрой и племянницей… результат не гарантирую.

А я вдруг подумал: в каком-то смысле коммунизм, наверное, был всего лишь попыткой перекинуть на носителей неправославной традиции православную систему посюсторонних ценностей – в том её виде, в каком она была усвоена самим коммунизмом. Через коммунистическое воспитание обезбоженное православие надстраивалось на неправославные фундаменты. И так пыталось втянуть иные культуры в свою цивилизационную орбиту…

– Ты находишься на этом корабле, и никто не попытался тебя убить или выдать Речной Королеве. Это уже что-то значит.

– Как ни больно признаваться, но причина не во мне, а в Лидии. Это ее заслуга. – Тарион вздохнул. – Не думай, что на борту «Коня Глубин» меня встретили с распростертыми объятиями. За дезертирство от Речной Королевы я огреб по полной. Так что здесь я, считай, изгой.

И, судя, скажем, по этому Бероеву – небесполезно и небезуспешно.

– Тогда, может… если ты сумеешь позвать сюда Океанскую Королеву, это повлияет и на твою репутацию.

Эх, с Сошкой бы обсудить!

Тарион скрестил мускулистые руки.

– Я понял, – сказал я, тоже старательно переключая себя с кухонно-философского тона на деловой. – И вот что я вам в порядке обмена любезностями покажу.

– Я бы предпочел не испытывать судьбу.

Я достал распечатки, взятые вчера с работы. Я их не хотел оставлять в столе и запихнул зачем-то во внутренний карман. А вот пригодились.

– И все-таки подумай, – предложил ему Хант. – Буду благодарен.

– Знаю, знаю, – пробормотал Тарион, запуская пальцы в рыжие волосы. Русал полез в карман гидрокостюма, достал мобильник и принялся набирать сообщение. – Хочу узнать, свободна ли Сендес. Если свободна, переговорю с ней. – Он встал с изяществом, присущим водному народу. – Если что-то узнаю, обязательно к тебе зайду.

– Это, как вы понимаете, далеко не вся статистика. Только та, что была мне доступна, причем с пожарной скоростью. Посмотрите.

В глазах русала не вспыхнуло ни искорки прежнего огня.

А пока он углубился – срочно подумать. Самому подумать. С учетом новых данных.

– Спасибо, – сказал Хант. – Держи меня в курсе.

Во-первых. Сошников действительно потому так взволновал всех, что он – исключение из правила, или, точнее, некое возвращение к неким прежним правилам. То есть давно уже что-то случалось с теми, кто не едет, а он грохнулся, как в первое время, когда грохались те, кто едет.

Тарион кивнул и отошел от стола, продолжая набирать сообщение.

Во-вторых. Бережняку нужен канал информации, чтобы знать, кто едет. Зачем? Примем как рабочую гипотезу, весьма похожую на правду – ему это надо для того, чтобы не давать уехать. Гуманненько так, не проливая крови, превратить в дурачка. При этом учтем: нужда в канале возникла лишь совсем недавно, после того, как порешили Веньку, который был информатором прежде.

Хант доел свою порцию, затем то, что оставил Тарион, после чего покинул столовую. Коридоры «Коня Глубин» были пусты. Хант на ходу проверял силу своих окрепших крыльев. Он шагал по коридорам со стеклянными стенами, за которыми не было ничего, кроме тьмы океанских глубин. Если бы не магия Королевы Океана, толща воды раздавила бы это чудо русалочьей техники. Хант невольно восхищался плавучим чудом.

В-третьих. Это принципиально, и этого я не знал ещё утром. Антивирус лже-Евтюхов ходит сам по себе, никого не посылая и никому не передоверяя, с риском засветиться, и выясняет… что? Фактически вот что: откуда пошла информация, что Сошников едет. То есть, в сущности: откуда такая информация пришла к Бережняку. При этом учтем: я могу поручиться, что он из ФСБ. И сошниковской бывшей он, судя по всему, так представился. При этом учтем еще: Бероев о лже-Евтюхове не знает. А лже-Евтюхов даже не знает о доносе на Сошникова!

Биодом находился несколькими этажами выше, но он туда не пошел. Не хватало духу увидеть место, где они с Брайс официально стали истинной парой.

Мы можем из этого предположить – что? Что? Скользит, зар-раза, егозит и зудит в извилинах, а на зуб не дается…

Баксиана он отыскал в спортзале. Таких залов на корабле были десятки. Этот находился ближе всего к их комнатам. Баксиан выполнял жим лежа.

Систематизируем, систематизируем… последовательно…

– Для таких тяжестей тебе нужен наблюдатель, – напомнил ему Хант, останавливаясь возле скамьи. Рядом ангел-оборотень кряхтел под штангой, распластав темные крылья. – Надо было меня позвать.

Опять-таки, во-первых: если Бережняк, явный вождь, стремился травить и увечить тех, кто едет, действуя при этом на основании полученной от Веньки информации, и с какого-то времени получалось, что травились и увечились те, кто не едет, значит… значит, Венька зачем-то на белое говорил: черное, а на черное – наоборот. Причем реальной информацией располагал – иначе не смог бы с такой точностью менять черное и белое местами. Правдоподобно? Да. Кроме того, учтем: информация о Сошникове пошла ВЕРНАЯ и пришла НЕ ЧЕРЕЗ ВЕНЬКУ, а, как мы можем предположить, через дочку Сошникова, её парикмахершу и как-то далее… то есть траванули Сошникова, так сказать, в соответствии с истинной доктриной, и как раз тут Венька приказал долго жить. Следовательно, когда начали травить тех, кто не едет, Венька и начал играть какую-то свою игру. То, что их начали травить в пику начальной доктрине, как раз и свидетельствует об этом. А полученная окольным и случайным путем информация о Сошникове вывела Веньку на чистую воду, и он получил от вождя по заслугам.

– Я заходил к тебе, но ты ушел, – сказал Баксиан, опуская штангу.

Так. Ай да я. Логичен, как фокстерьер.

Пот тек по ложбинке между грудными мышцами. Его коричневая кожа блестела. Татуировка вокруг сердца – фраза «Все возможно посредством любви», исполненная почерком Даники, – сохранилась лишь частично. Хант не представлял, сумеет ли Баксиан ее восстановить… При виде этих слов у него сжалось сердце.

Во-вторых, если антивирус так настойчиво ищет, через кого ушла Бережняку ВЕРНАЯ информация относительно Сошникова, похоже, он как-то причастен к ДЕЗИНФОРМАЦИИ. Которая шла, как мы предположили, через Веньку. Иначе чего бы ему из-за верной информации волноваться. Причем, сравнивая персоны антивируса и Веньки, можно предположить: антивирус в этой паре занимал более высокое положение. Значит, скорее всего, Венька был лишь каналом, через который антивирус подбрасывал дезинформацию Бережняку. Логично? А шут его знает, вроде – да. Весьма, правда, бездоказательно.

– Я спросил у огненных сестриц, где ты, – продолжал Баксиан. – Они мне рассказали, что ты «пошел кормиться».

И антивирусу крайне важно выявить посторонний, неподконтрольный ему канал верной информации и оный пресечь.

А Бережняк уже пресек канал дезинформации.

Малана, Саса и Ритни обитали в небольшой гостиной. По пути в столовую Хант заглянул туда, приглашая спрайт составить компанию ему и Тариону. Сестрам было не до еды. От прежней веселости не осталось и следа. Все три находились в состоянии непрекращающейся паники. Их пугал не сам корабль, а вода, окружавшая его со всех сторон. И потому они оставались в свой комнатке без окон и запоем поглощали какое-то дурацкое реалити-шоу, где торговцы недвижимостью предлагали роскошные виллы на берегах Корональных островов. Спрайты усердно делали вид, что нормальная жизнь продолжается и нет никакой водной толщи.

При этом снова: антивирус из конторы, отсюда. Но сейчас действует на свой страх и риск.

Ханту больно было видеть их, рассевшихся у телевизора. В их компании недоставало Лехабы. Они бы с радостью приняли ее к себе, а как обрадовалась бы она обществу соплеменниц. По правде говоря, им всем недоставало здесь Лехабы.

Логика – страшная наука.

– Мне нужно было пойти сюда разрядиться, – сказал Баксиан, глядя на штангу.

Ох, клубок…

– Разрядиться от чего?

Нет, нет, все уже просто. Почти. Главное… главное… что-то мелькнуло…

– От дрянных мыслей, – лаконично ответил Баксиан.

– Понятно.

Кипяток на извилины!!! С одной стороны: кому выгодно? Руками Бережняка, который фанатично уверен, что изничтожает изменников Родины, травить тех, кто как раз на Родине-то и остается? Угадайте с трех раз, если духу хватит. С другой стороны – заткнутое журналистское расследование филадельфийца. Заткнутое именно в тот момент, когда канал информации был каким-то образом оседлан, пошли дезы и Бережняк начал героически травить своих. Может, и грубовато заткнутое; может, следовало его для маскировки продолжить, только направить куда-нибудь в сторону; но они, видно, попроще предпочли – вообще не привлекать к проблеме внимания. И, в сущности, преуспели – никто ничего не заметил, только я – да и то задним числом, зная уже, что искать. Кто мог этак запросто заткнуть АМЕРИКАНСКОГО журналиста? Опять-таки – ну, с трех раз?

Вероятно, не только от мыслей. От воспоминаний о вкусе крови Рунна, наполнявшей его рот. Хант молча обошел стойку и встал так, чтобы в случае чего подхватить штангу. У Баксиана от напряжения дрожали руки. Суммарный вес поднимаемых им дисков был не менее шестисот фунтов.

Так что ж, получается, что Лже-Евтюхов – грязный наймит империализма?

– Это какой по счету жим?

– Восьмидесятый, – кряхтя, ответил Баксиан, еще сильнее разметав крылья. Хант протянул руки, готовый, если понадобится, прийти другу на помощь. – Хочу дойти до сотни.

Фи, как это банально и пошло звучит для интеллигентного человека.

– Торопись медленно, дружище.

– Интересно, – проговорил Бероев, слегка даже осипнув от гончего экстаза. Вот он, след, вот он! – Чрезвычайно интересно. Вы это давно?

Баксиан, смотревший в потолок, скосил глаза на Ханта:

– Вчера.

– В связи с событиями заинтересовались?

– Есть новости?

– Да. Прежде никогда не пробовал следить за своими пациентами после окончания лечения.

– Пока нет. Просто зашел тебя проведать.

– И как вы это интерпретируете?

– Я в полном порядке.

– Сейчас я с вами ещё одной тайной поделюсь. Коли уж такой разговор пошел товарищеский…

Баксиан сделал паузу и приподнялся, уперев руки в бедра. Его крылья зашелестели по черным пластиковым плиткам.

Он коротко глянул на меня, будто проверяя, ерничаю я, издеваюсь – или всерьез. А я и сам не знал. И в мыслях никогда не было, что вот так вот за каких-то полтора часа столкуюсь-сработаюсь с гипеушником. Разговор товарищеский, отношения товарищеские… М-да. Товарищ Бероев.

Хант знал: его друг отнюдь не в полном порядке, но кивнул. Если Баксиану захочется поговорить, тогда и поговорят.

Почему-то мне это было приятно.

Вчера, пока они лежали в корабельной операционной, безропотно вынося действия медведьм и порой морщась от боли, Хант рассказал Баксиану все. О Брайс, о Лани и о куче дурно пахнущих сведений, которые довелось узнать.

Может, оттого, что переел утративших смысл жизни, колеблющихся, утонченных и невостребованных.

Баксиан воспринял рассказ довольно спокойно, хотя причастность Лани его заметно потрясла. Хант не упрекал друга. Ему и самому было тяжело поверить. Но Баксиан прослужил вместе с Лидией дольше Ханта. Неудивительно, что ему будет тяжелее сжиться с правдой о ней.

Я не стал к ним хуже относиться. И уважал, и жалел, и хотел помочь – все, как прежде. Просто, похоже, переел. А Бероев, к вящему моему удовольствию, никаким местом не мог быть отнесен к серебристым лохам. Мне с ним работалось.

– Есть возможность убрать эту дрянь с твоего лица? – спросил Баксиан, кивнув на его лоб.

И я рассказал ему про Бережняка.

За стойкой, где упражнялся Изверг, была целая зеркальная стена, но Хант не рискнул посмотреть на свое отражение. У него не хватало духу вновь увидеть свой испоганенный лоб. Татуировка и сейчас жгла ему кожу. Прежняя практически не ощущалась. Эта, собственноручно сделанная Ригелусом, была совсем другой. Гораздо хуже. Черный узор ощущался как нечто живое.

Когда я закончил, он долго сидел молча и только чуть покачивал головой вправо-влево. Задумчиво и немного печально.

– Нет, – ответил Хант. – В прошлый раз мне помогла Гипаксия Энадор. Если королева ведьм не прячется где-то на корабле, мне придется временно свыкнуться со своим «украшением».

– Надо же, – тихо проговорил он потом. – Сколько лет… А ведь я его помню, Антон Антонович. Помню… Союз Русских Коммунистов, весна восемьдесят второго года. Нет, процесс их не я готовил, а коллега мой, Васнецов, – он опять помолчал, потом чуть улыбнулся. – Он давно ушел от нас. Руководит теперь службой безопасности какого-то Крюгер-холдинга, и все хихикает надо мной, что на один оклад живу. Третий особняк строит… Мы, в сущности, дружили, а не так давно выпивали вместе, поэтому знаю, – вздохнул. – Бережняк… – слегка развернулся на своем вращающемся кресле и включил компьютер. Бодро защелкал было, потом коротко покосился на меня, проверяя, виден ли мне дисплей.

– Ригелус – редкостная мразь. – Баксиан вытер пот с лица. – И всегда таким был.

– Я не смотрю, Денис Эдуардович, не смотрю, – сказал я. Он дернул плечом.

– Ну конечно. Один из руководителей так называемой РККА. Российская Коммунистическая Красная Армия, создана три с половиной года назад. Какая крепость убеждений у человека, а? Какая верность идее… – вздохнул, похоже, с восхищением, или с тайной завистью какой-то. – Мы за ними присматриваем, но так, без напряга, они тихие. Культура, социалистический быт, спорт, изучение классиков и истории СССР… Нет, Антон Антонович, это не они. Тут недоразумение какое-то. Взгляните сюда, – он приглашающе повел рукой и развернул дисплей ко мне, – может, это не он, только назвался так?

– Скажи, а что изменило тебя? – Хант наклонился к нему. – Новый Баксиан Аргос появился после того, как ты узнал, что Даника была твоей истинной парой?

Я оценил доверие.

Посмотрел.

Упомянув имя Даники, Хант вступил на опасную тропу. Почти что на минное поле. Потеря истинной пары была равнозначна потере половине собственной души, и дальнейшая жизнь превращалась в пытку.

– Натуральный Бережняк.

– Я не хочу говорить о прошлом, – заявил Баксиан, плотно прижимая крылья к телу.

Он покачал головой. Опять защелкал.

– Тогда давай поговорим о дальнейших шагах, – предложил Хант, плотно складывая свои крылья.

– Ну, конечно. Курирует их, как и прочих левых незарегистрированных, один наш очень дельный работник… Вот! Там у них даже наш осведомитель внедрен. Вернее, перевербован – уже почти что два года назад… Нет, это не они.

Движение отзывалось легким напряжением. Ничего, еще день – и крылья перестанут напоминать о себе.

Кипяток.

– О каких дальнейших шагах? Главный шаг: заставить астериев убраться с Мидгарда.

Чуть больше полутора лет назад Венька стал путать черное с белым, а филадельфиец утратил всякое любопытство.

– Рад, что мы на одной волне, – усмехнулся Хант.

Вот тут уже логики не было. Просто сегодня все разрозненные странные мелочи так отчаянно потянулись друг к другу, что стало возможным просто пальцем тыкать: где факты из двух доселе независимых рядов вдруг сцепляются – там и есть истина.

Оставалось лишь молить богов, чтобы Тарион убедил Сендес связаться с Океанской Королевой и чтобы та тоже оказалась с ними на одной волне.

– Не Каюров ли Вениамин с бытовым прозвищем Коммуняка?

Хант смотрел на бывшего сослуживца, которого знал очень давно.