Рекс Стаут
«Президент исчез»
Часть первая
Понедельник — Панорама
Глава 1
Был понедельник, чуть позже восьми часов вечера.
Чик Моффет, перед тем как покинуть квартиру, словно прощаясь, положил руку на радиатор отопления. Тот был холодным. Стоял конец апреля, а в Вашингтоне это означало, что весна сделала все, что ей положено, и теперь собиралась отправиться дальше на север. Самые отчаянные мальцы ныряли в воды Потомака; лепестки прекрасных вишневых цветов, всеми забытые, увядали на зеленых лужайках, и в Управлении военно-морского флота форма одежды белого цвета стала обязательной для работ вне помещений.
Чик Моффет положил руку на радиатор просто в силу привычки, он едва ли даже заметил, что тот остыл. Стоя у окна, он медленно и с удовольствием оглядел в общем-то обычную, но радующую глаз комнату. Мебель принадлежала Моффету — и здесь в гостиной, и в расположенной за дверью справа небольшой спальне, к которой примыкала ванная комната, и в находившейся в дальнем конце квартиры кухне, где он частенько готовил. Обстановка гостиной включала в себя плетеные, светлого дерева стулья с подушками из синей искусственной кожи и одноцветный, без единого пятнышка коричневый ковер, который имел размер, достаточный, чтобы закрывать пол во всей комнате, оставляя открытыми лишь узкие полоски вдоль стен. Четыре или пять картин, что были развешаны по стенам на высоте человеческого роста, представляли собой репродукции пейзажей в серебристых багетах. Над письменным столом, стоявшим у стены напротив входной двери, красовалась большая фотография президента Соединенных Штатов с его дарственной надписью.
Чик проговорил вполголоса:
— Да, квартира-то что надо.
Он жил здесь уже в течение шести лет, сняв эту квартиру и купив мебель по случаю своего повышения в должности — его назначили офицером по специальным поручениям Государственного департамента. И даже когда три года спустя на Чика пал выбор и он занял освободившуюся вакансию в отряде охраны Белого дома, он все равно упрямо цеплялся за это жилье. Начальник их отдела недвусмысленно намекал, что для человека из штата Белого дома вполне естественно было бы поселиться в квартире более достойной, расположенной на меньшем удалении, чем эти сомнительного качества комнатенки в доброй миле к юго-востоку от кварталов, где проживают порядочные люди. Но Чик оставлял все эти намеки без внимания. Он ненавидел меблированные комнаты любого уровня респектабельности, и, если бы потребовалось, он бы и самому начальнику сказал, что скорее уедет в Александрию и будет ходить там в комбинезоне, жевать табак и разводить цыплят, лишь бы не иметь дела с жильем подобного рода.
С тех пор прошло три года. Моффет по-прежнему жил в своей квартире и по-прежнему состоял в штате Белого дома.
…Чик стоял посреди комнаты и задумчиво оглядывался. Все было в порядке. Но прежде, чем уйти, предстояло выполнить еще одно обязательство. Чик откладывал его до восьми часов, но больше тянуть было нельзя. Он вздохнул, подошел к письменному столу, взял телефонную трубку, прижал ее к уху и назвал номер. Присев на край стола, он нервно выстукивал дробь мыском ботинка.
На другом конце провода сказали:
— Привет!
— Привет и тебе. Послушай, Альма… Конечно, я. Разве ты не узнаешь меня по голосу? Послушай, Альма, я не смогу прийти.
Чику хотелось дать самому себе хорошего пинка. Так глупо все получается. Даже звук ее голоса и тот всегда приводил его в трепет. Осёл.
А ее голос звучал в телефонной трубке:
— Не сможешь? Что ж, мне жаль.
— Это правда?
— Правда что?
— Правда, что тебе жаль?
— Конечно. Нет, не то чтобы я была огорчена безмерно, но то, что мне жаль, — это точно. Особенно если учесть, что, как мне кажется, сегодняшний вечер — самый безумный из всех когда-либо случавшихся в Вашингтоне в течение столетия. Слухи сыплются со всех сторон как из рога изобилия, и я надеялась, что ты проявишь неосторожность и расскажешь мне хоть что-нибудь. У женского персонала прошедший день был таким скучным…
Чик Моффет плотнее прижал телефонную трубку к уху и нахмурился, глядя на угол письменного стола.
— Ну, у меня он скучным не был, — сказал он, — да и вечером скучать не придется. И не только мне… Слушай, Альма. Понимаешь, я не могу говорить. И не смогу приехать. Мне надо заступать на дежурство.
— Вот как! А я думала, что ты дежурил сегодня днем.
— Так оно и было. Но мне предписано… Я надеялся, что смогу заглянуть к тебе на часок, вместо того чтобы идти в кино, но ничего не получится. Ты знаешь, что, когда солдат уходит на войну, он оставляет своей возлюбленной что-нибудь на память? Вот я и подумал, может, мне стоит подарить тебе мой любимый галстук…
— Чик! — От волнения ее голос зазвучал особенно звонко. — Чик, это что, война?
— Нет. Да откуда мне знать? Этого никто не знает. О войне не может знать никто, кроме президента, а возможно, даже и ему ничего не известно. Так я могу отправить тебе свой галстук по почте?
— Сбереги его для своей возлюбленной. Чик, скажи мне, это — война?
Чик бросил злой взгляд на часы.
— Альма, — взмолился он, — ну пожалуйста, Альма! Альма, послушай! Я действительно должен идти.
— Ну хорошо. А я буду вязать и ждать. До свидания.
Чик повесил трубку и поставил телефон на стол. Несколько секунд он мрачно глядел на аппарат и вздыхал.
Потом выдвинул ящик письменного стола, достал из него автоматический пистолет и сунул в карман. Затем подошел к противоположной стене, чтобы снять шляпу с вешалки, но сделал неловкое движение рукой, и шляпа упала на пол.
Пробормотав в бешенстве: «Иди вперед, всегда вперед, герой без страха и упрека!» — Чик подобрал шляпу, нахлобучил ее себе на голову и шагнул за дверь.
Глава 2
В тот самый момент, когда Чик Моффет с удовлетворением оглядывал свою комнату, Салли Вормен говорила миссис Уильям Роберт Браун:
— Можете ли вы представить себе что-либо более нелепое? Можете вы хотя бы вообразить что-нибудь подобное? Ведь я же должна как-то завершить сезон, не правда ли? И это при моем умении выискивать интересных людей! Нужно, чтобы присутствовал посол, — и я смогла пригласить посла Японии. Три лучших сенатора — и я пригласила каждого из них. А также единственного генерала во всем Вашингтоне, который способен смеяться, не наливаясь при этом кровью. А еще Сэма Эгнью, что само по себе является достижением, поскольку сезон гольфа начался и можно уже не надеяться, что удастся организовать партию для игры в покер. Уверяю вас: вряд ли можно собрать лучшее общество. И все отказались в последний момент! Пришлось доставать запасной список. Вы когда-нибудь видели подобное сборище?
В течение двух часов я сидела на телефоне и упрашивала — вы можете себе представить? — упрашивала их прийти на прием. И вот лучшее, что я смогла сделать!
Только посмотрите на этого старого дурака Блэнчарда.
Вот что я вам скажу, Мэйбл, я твердо убеждена, что президент решил выступить перед конгрессом со своим военным посланием во вторник двадцать девятого апреля только потому, что знал: прием и обед у меня назначены именно на этот день, а его послание — единственное, что может нарушить мои планы. Почему, спрошу я вас, он не мог…
У миссис Браун было право перебивать собеседника, и, когда у нее появлялось такое желание, она знала, как этим правом воспользоваться.
— Салли, — проговорила она, — вы сказали «военное послание»?
Ее собеседница, стройная и хорошенькая, уставилась на нее голубыми глазами:
— Конечно. А разве это не так?
— Я не знаю. А вы знаете, что это такое?
— Ну, это как-то связано с войной. Это я и имела в виду.
— О-ох. — На миг губы у миссис Браун сжались в узкую полоску, но затем она заговорила снова: — Надеюсь, что он выскажется против войны. Надеюсь на это всем сердцем. Полагаю, что и вы тоже.
Салли Вормен в недоумении пожала плечами.
— Наверное, — сказала она. — Не сомневаюсь, Мэйбл, вы — человек серьезный и успели обдумать ситуацию, а что до меня, то все мои мысли сегодня были связаны только с этим обедом. И вы посмотрите на результат моих трудов! Нет, только политики мне и не хватало.
— Моя дорогая, война — это не политика. Можете не сомневаться: война — это единственный род человеческой деятельности, грязнее которого не может быть даже политика.
— Боже правый! — Салли улыбнулась миссис Браун и похлопала ее по плечу. — Тогда мне лучше держаться подальше и от войны тоже. Однако уже двадцать минут девятого. Боже, помоги мне, ведь вся эта команда весельчаков должна быть накормлена. Сюда идет ваш муж.
Молитесь за меня, ради бога!
И она упорхнула.
Тремя часами позже Салли Вормен стояла в просторном вестибюле своего дома и улыбалась мужчине, который горой возвышался над ней. Это был сенатор, единственный из «трех самых лучших», который не подвел Салли и пришел на ее прием, мужчина с некогда каштановыми, а теперь почти совсем седыми волосами и изборожденным морщинами лицом государственного деятеля, много повидавшего на своем веку. Он смотрел на Салли усталыми карими глазами. Ему с трудом удавалось улыбаться в ответ на улыбку хозяйки дома.
Некоторые из гостей уже ушли, те, кто остались, разделились на две немногочисленные группы: одни танцевали в гостиной, другие собрались за столами для игры в бридж на втором этаже.
— Мне так хотелось поговорить с вами. — Голубые глаза Салли пристально всматривались в лицо сенатора.
— Милое дитя! Благодарю вас и за это ваше желание, и за обед. Он был превосходным.
— Отнюдь нет, — капризно проговорила Салли. — Он был ужасным. Взять хотя бы разговоры за столом. В какой-то момент мне показалось, что вот-вот начнется война и придется просить Бартона подать к столу револьверы, а не вилки.
Сенатор наклонил голову, соглашаясь с н».
— Да, нервы у всех взвинчены. Вы еще слишком молоды, моя дорогая, и не очень отчетливо представляете себе реальное положение вещей.
— Возможно. Но скажите мне, будет война?
— Боже, я сам хотел бы это знать!
Но Салли не отпускала своего гостя:
— Я хотела спросить про президента. Это не из-за него вам позвонили сюда? Он намеревается сделать заявление?
— Не знаю. А телефонный звонок… ну, это было приглашение явиться на одно собрание. Туда я сейчас и направляюсь.
Салли кивнула:
— Я слышала о нем. Это у сенатора Аллена. И по дороге туда вы должны решить, на чьей вы стороне.
— Вот как! Стало быть, это собрание уже стало объектом сплетен. — На мгновение веки тяжело опустились, прикрыв усталые карие глаза, и улыбка исчезла с лица сенатора.
— Не знаю. Да и какое это имеет значение? — Салли Вормен взяла в свои гладкие тонкие пальцы лацкан его черного пальто, потянула на себя и застыла в этом положении. Целеустремленный взгляд ее голубых глаз был направлен прямо на сенатора. — Но что имеет значение, — продолжила она, — так это то, что в ваших силах повести это собрание в нужном направлении. Вот об этом-то я и хотела побеседовать с вами. Возможно, я, как говорит Мэйбл Браун, бестолковая, но если это и так, то я, по крайней мере, в большинстве. Таких, как мы, множество, и мы знаем, на чьей мы стороне. Конечно, мы ненавидим войну, однако понимаем, что существует ряд вещей, которые еще более отвратительны.
Единственное, что вызывает у нас некоторое сомнение, так это то, что мы видим одного из наших лидеров — настоящего, проверенного лидера, — скажем так, колеблющимся. Разве вам не стыдно, нет, на самом деле разве вам не стыдно вводить нас в заблуждение? — При этих словах тонкие пальцы осторожно подергали лацкан.
Сенатор молчал.
— Вы не стыдитесь этого? — настаивала Салли.
С высоты своего роста сенатор смотрел на лицо собеседницы. Рот его был плотно сжат, губы немного выпячены, крупная, благородных очертаний седая голова заметно покачивалась из стороны в сторону. Он фыркнул, а затем сказал:
— Вот оно, значит, как. Дитя, мое дорогое дитя! Мой голубоглазый шовинист!
— Глупости! — с презрением отрезала Салли. — И не стоит наклеивать ярлыки.
— Нет. — Он буквально выдавил из себя это слово, произнеся его тихо и протяжно. Неожиданно он снова сказал: «Нет!» — на этот раз коротко и более громко.
Рыбаков Вячеслав
После этого, бормоча что-то о том, что он опаздывает, сенатор попятился, освобождая свой лацкан из цепких пальцев, затем повернулся и направился к двери, но на полпути к выходу обернулся.
Вечер пятницы
— Послушайте, миссис Вормен. — Говорил он негромко, но тон его был резок. — Мне кажется, вы занимаетесь не своим делом. Ради бога, держитесь от всего этого подальше. И передайте своему мужу… Я полагаю, что он до сих пор играет в бридж наверху. Надо же — играет в бридж! Так вот, скажите ему, что в моих глазах его попытки втянуть вас во все эти грязные…
Вдруг сенатор замолчал. Он стоял, глядя на Салли, губы его шевелились, но он не произносил ни единого слова. Спустя мгновение ему удалось пробормотать:
Вячеслав РЫБАКОВ
— Господи, помилуй, что я несу? — Сенатор сделал шаг и взялся за дверную ручку. Здесь он остановился и громко, с пафосом воскликнул: — Мое дорогое дитя! — а после этого открыл дверь и вышел.
ВЕЧЕР ПЯТНИЦЫ
Глава 3
- На сегодня, видимо, все, - изобразив интеллигентное неудовольствие, произнес Гулякин.
Около девяти вечера, примерно в то время, когда гости Салли Вормен подбирали себе оружие, чтобы разделаться с жарким из цесарки, над кабиной небольшого родстера — потрепанного двухместного автомобиля с откинутым верхом — поднялся мужчина. Срывая горло, он стал произносить речь. Машина стояла на пересечении улиц Десятой и Си, в юго-восточном районе, не более чем в миле от самого Капитолия. Еще один человек, находившийся в родстере, сидел за рулем, и его стопа упиралась в педаль стартера, находясь в постоянной готовности нажать на нее. В свете уличных фонарей глаза шофера обшаривали полумрак тротуаров и проезжей части, и он беспрестанно вертел головой.
Похоже было на то. Тяжелый останов - штука довольно обычная, но выбивает из колеи и людей, и машину. Свирский принялся сворачивать длинную бумажную простыню. Простыня была сверху донизу исписана на языке, который эвээмствующие снобы именуют, как монарха, \"пи-эль первый\", а люди деловые называют просто \"поел один\". Шизофренически однообразный мелкий узор бледно-сиреневого цвета шуршащими рывками передергивался по столу. Постников звонко захлопнул \"дипломат\" и сказал:
Группа людей, собравшаяся послушать оратора, была немногочисленной и постоянно меняла свои очертания, поскольку то один, то другой проталкивался за ее пределы, а вновь прибывшие вливались в нее. Оратор же кричал толпе:
- Может, и к лучшему.
- Да, Дмитрий, - отозвался Гулякин. - Ты правда какой-то серый.
— Им нужна кровь рабочих! А проливать ее придется вам и мне! Именно так! И это — конгресс, за который мы с вами голосовали. Это те парни, избранные нами, чтобы заседать в Капитолии, это они хотят переложить бремя войны на наши плечи. И президент. Да, именно президент! Конечно вы можете ворчать, вся эта проклятая страна может ворчать, а потом идти на войну и получить пулю в лоб! Я знаю, президенту хотелось бы выглядеть хорошим парнем, да он так и выглядел бы где-нибудь на чайной церемонии, но это не чайная церемония! Это — война, вы понимаете, олухи царя небесного, война! Завтра в полдень, то есть через пятнадцать часов, президент обратится к конгрессу. Он скажет: ему, мол, стыдно, но нам придется воевать. А может, он так и не скажет. И что же тогда?
- Душно, - несмело вступился за смолчавшего Постникова его недавний аспирант Свирский. Аккуратно пропуская друг друга в дверь по антиранжиру, они покинули терминальный зал: кандидат Свирский, доктор Постников, профессор Гулякин.
Оратор остановился и тяжело, с надрывом откашлялся. Сидевший за рулем мужчина дернул его за рукав, оратор наклонился и выслушал слова, которые тот прошептал ему на ухо. После этого он кивнул, выпрямился и снова закричал толпе:
- За выходные, Борис, я просил бы вас сызнова проверить программу.
— Так что же тогда? А я вам скажу что! Тогда конгресс заявит ему, что он может убираться ко всем чертям, а они, конгрессмены, продолжат защищать честь нашей страны. Мою и вашу честь? Черта с два! Проливать мою и вашу кровь. Там, в Европе, стряпается новый коктейль, его приготовление, идет уже более года. Creme de sang — так назвали его. Это по-французски, а по-нашему получается «Крем-кровь». Не водица, а настоящая кровь! Кровь немецкая, кровь английская, французская, итальянская, русская, японская, польская — все взяты в оборот. Там проливаются реки крови, и океаны полнятся ею! Теперь они хотят, чтобы проливалась и наша кровь. Конгресс соберется завтра в полдень, и не важно, что скажет президент, конгрессмены проголосуют за то, чтобы послать нас на войну, в ад, который царит там. Вы это понимаете? Они пошлют на войну нас, рабочих. А это значит — тебя, меня, всех нас! Реки крови! Реки нашей крови! Однако конгрессмены могут передумать, если мы решительно выступим с протестом. Да, товарищи, они могут проголосовать и против войны! Ладно-ладно, смейся, ты, там! Конечно, я — коммунист. Родом я из Бостона, штат Массачусетс, и насколько мне известно, это территория Америки.
- Конечно. Разумеется, Сергей Константинович.
Здесь, только в этом городе, нас около тысячи, и все мы — коммунисты, и все мы — рабочие, и у нас есть право на жизнь, и у нас есть кровь, и мы не хотим терять все это. А ты хочешь? Ведь это справедливый вопрос, верно? Все, кто не хочет терять свое право на жизнь, приходите завтра в полдень к Капитолию. Это то место, куда намерены прийти и мы, и пусть эти несмышленыши узнают, что мы живы и что мы намерены и впредь оставаться таковыми. Однако не надо ждать до самого полудня. Приходите раньше! Не нужно никаких нарушений порядка! Приходите, и пусть они взглянут на нас. Ведь они трусы. Если нас будет много, то их вывернет наизнанку только от одного этого зрелища.
- Это все не дело. У меня буквально коченеют клешни, когда машина не пашет! - После пятидесятилетнего юбилея элегантный профессор вдруг принялся обогащать свою речь молодежной лексикой. Ученый Совет был у него теперь не иначе как тусовкой. Постников коротко покосился на шефа. Тот, уловив блеснувшую сбоку веселую искру, сказал с напором: - Да, да! Если что - звоните мне прямо на дачу.
Товарищи! Идите вместе с нами, начало в…
Крутя ключи на пальце, Гулякин шустро сбежал сквозь густую городскую духоту по ступеням парадного крыльца к своему \"жигульку\" - изящные австрийские туфли твердо, как копытца, щелкали по асфальту. В полуприседе, упираясь в колени руками и свесив белоснежные космы на лоб, Гулякин несколько раз обошел вокруг машины, пристально вглядываясь куда-то под нее.
В это время мужчина, сидевший за рулем, с силой потянул оратора за полу пальто, и тот опустился на сиденье машины. Заработал стартер, и взревел двигатель.
- Что вы там ищете, Сергей Константинович? - спросил сразу вспотевший на вечернем припеке Свирский. - Золото и брильянты?
Водитель громко крикнул двум стоявшим перед машиной зевакам, чтобы они освободили проезд, и пронзительно засигналил. По толпе негромко прошелестело:
- Уран, - ответил Гулякин и с едва уловимой натужинкой распрямился. Перевел дух и вдруг, открывая дверцу, заорал высоцким голосом: - Я б в Москве с киркой уран нашел при такой повышенной зарплате!.. Тачка не нужна?
«Копы! Расходись, ребята, — полиция» — и она пришла в движение, разбиваясь на мелкие группы и растекаясь.
Свирский пожал плечами, стеснительно улыбаясь. Постников сказал ехидно:
Но за мгновение до того, как колеса машины сделали первые обороты, и пока полисмен все еще шел к митингующим, находясь от них по крайней мере в тридцати шагах, стремительная вспышка насилия изменила ход событий. С противоположной стороны улицы будто ниоткуда возникли серые тени, в которых можно было различить группу бегущих прямо к родстеру мужчин.
- Куда нам спешить в такую жару. Дачи нету. Погуляем тут.
Они кричали: «Единение!» Очевидно, это слово служило им боевым кличем. Мужчины выволокли водителя из машины, бросили на асфальт и, окружив поверженного, стали бить его ногами. Раздался резкий свист, полисмен побежал к ним, стремясь остановить избиение. Зажав в руке двухфутовый обрезок стальной трубы, оратор поднялся в машине. Однако его первый удар не достиг цели, а прежде чем он успел замахнуться во второй раз, нападавшие провели захват сзади и опрокинули его на спину. Он еще пытался обороняться, царапаясь и кусаясь, однако сильный удар в пах заставил его сложиться вдвое и прекратить сопротивление. К тому времени полисмен уже лежал на земле, оглушенный собственной дубинкой.
- Завистник! - засмеялся Гулякин. - Придется завещать дачу с мебелью и незамужней дочерью тебе, Дмитрий... Нет, кроме шуток! Борис, заткните уши субординативно!
Один из нападавших забрался в автомобиль и потянул за рычаг коробки передач, но кто-то из его приятелей завопил: «Вылезай, идиот проклятый! Двигаем отсюда!
Свирский четко выронил портфель и, растопырив локти, сунул в уши свои длинные, покрытые черными волосками пальцы. На какой-то миг Постникову показалось, что пальцы войдут на всю длину.
Единение!» Мужчина выпрыгнул из родстера и вместе с остальными, пригнувшись, бросился наутек. При неярком вечернем освещении все нападавшие были похожи друг на друга, поскольку все они были без пиджаков и рубашки у всех были одного цвета — серого. Повсюду слышались свистки полицейских, и вся группа молниеносно исчезла в боковой аллее. На мостовой остались только оратор, полицейский и водитель машины. Оратор стонал и корчился от боли. Шофер и полисмен лежали без движения.
- Правда, поехали, - негромко попросил Гулякин. - Ты, ей-богу, серый. Плюнь на все. Мы по тебе соскучились как-то... посидим, похохочем, в речке выкупаемся... Лида нам споет. Мои плавки тебе подходят, помнишь?
Толпа митингующих, которая, заметив приближение полисмена, стала расходиться медленно и неохотно, разлетелась как на крыльях при первых же звуках боевого клича, послышавшегося с противоположной стороны улицы. Два участника митинга, товарищи по несчастью, которые теперь жевали пончики у стойки закусочной на колесах, расположенной в нескольких кварталах от места побоища, не проявляли особого желания обсуждать случившееся, хотя один из них и произнес тихо-тихо, почти прошептал:
- Спасибо, - Постников неловко покосился на застывшего с пальцами в ушах Свирского. - Подумать надо. Скоро Совет, мне докладывать.
— Во всяком случае, эти серорубашечники и впрямь оказали тому парню услугу. Теперь, наверное, ему не придется идти на войну.
- Черт. Эта тема сожжет тебя ощущением ответственности. Дмитрий, плюнь, надорвешься. Один неловкий шаг - и Губанов тебя проглотит вместе и с потрохами, и с заботами о человечестве, даже я не прикрою. Я уж не тот, Дмитрий.
Постников усмехнулся и сделал Свирскому знак вытащить пальцы. Свирский вытащил, подцепил опрокинувшийся портфель. Мимо текли к остановкам усталые, распаренные, предвкушающие отдых люди. Фырча, разъезжались машины со стоянки. Все спешили - вечер пятницы, погода блеск...
Глава 4
- Вольно, - сдался Гулякин. - Вверяю вам учителя, Борис. Берегите его. Он нужен людям. - Провалился, складываясь в коленях и в поясе, в кабину, и \"жигуленок\", хрюкнув, ровно заурчал, а потом, загодя помаргивая левым поворотом, покатил к Карусельной.
— В этом нет абсолютно никакого смысла, — произнес дородный седой джентльмен. — С таким же успехом я мог бы остаться в Нью-Йорке и спать в собственной кровати.
Некоторое время шли молча.
Стоявший рядом с ним молодой человек выглядел смущенным и расстроенным.
— Мне очень жаль, что так получилось, — сказал он, — я даже представить себе не мог, что он откажется принять вас.
- Что за ритуал у Сергея Константиновича? - спросил затем Свирский. Который раз вижу, как он вприсядку ходит у машины...
Помещение, в котором расположились четверо мужчин, было большим, элегантным, пропитанным духом уверенности в незыблемости существующего порядка. В стенных нишах находились шкафы, за современными раздвижными стеклянными дверцами которых рядами выстроились книги; сами стены были закрыты панелями темного дерева; выполненная с большим вкусом отделка бронзой эффектно завершала облицовку камина, а обтянутые коричневой кожей кресла удачно вписывались в общую цветовую гамму комнаты. Двое мужчин, один из которых был средних лет, лысый и с острым носом, а другой — старый и сморщенный, сидели у края большого стола в мавританском стиле и разглядывали титульный лист старинного фолианта. Седой джентльмен с комфортом устроился в кресле возле окна; на низеньком столике, что был расположен на расстоянии вытянутой руки от его кресла, стоял стакан с коктейлем. Перед этим джентльменом в позе глубокого почтения стоял мужчина помоложе, красивый, с мягкими чертами лица.
- А... - сказал Постников. - Это уж три года как ритуал. Купите машину если - поймете.
— Мне очень жаль, — повторил тот, что был помоложе. — Однако, если мне будет позволено высказать свою точку зрения, ваша поездка стоила того, чтобы ее совершить. Я думал, что вы сможете встретиться с президентом и склонить его на свою сторону, и просто поражен тем, что он отказался принять вас. В полдень я говорил по телефону с Роллинсом, и он сказал мне, что, в сущности, устроить эту встречу легко. Но я не знаю, может быть, у него ничего не вышло, может быть, переубедить президента оказалось невозможно; я уже в течение добрых двух месяцев даю работу журналистам, поручая им клеймить президента как человека колеблющегося. Полагаю, что вы заметили это?
Какой-то шутник подставил под колесо одной из стоявших машин случайно это оказалась машина Гулякина - обрезок наточенной стальной проволоки. Минут через двадцать езды обрезок, впившийся, едва машина тронулась, в протектор, дошел до камеры. Машину на полном ходу швырнуло на тротуар, на катившую коляску женщину. Постников, сидевший сзади, так и не понял, каким виртуозным усилием профессор ухитрился ее не убить. Но к вечеру у Гулякина уже был инфаркт.
В ответ седой только хмыкнул.
Молча Постников и Свирский протолкались сквозь толпу на остановке. Толпа нервничала, завидев накрененный, наезжающий с натужным воем усталый ящик троллейбуса; все старались выбраться поближе к краю тротуара.
— Я не читаю газет, — сказал он.
- Надежды юношей питают... - пробормотал Свирский, когда его пихнул острым углом сложенного велосипеда молодой человек, мрачно рвавшийся к той точке пространства, где, по его расчетам, долженствовал оказаться вход. Переполненный троллейбус даже не стал останавливаться - чуть притормозил у остановки, а потом, взвыв, опять наддал и бросился наутек. Так и казалось, что он прячет глаза от стыда. Стайка девиц, протянувших было юные руки вцепляться в склеенные напластования тел, вываливающиеся из дверей, с остервенелым хохотом завопила ему вслед: \"Я в синий троллейбус сажусь на ходу!..\"
— Да-да! И правильно делаете. Я не осуждаю вас за это. К сожалению, мне приходится их читать, поскольку я сам издатель. Но суть дела в том, что мнением Стэнли следует пренебречь. Все свои надежды мы должны связать с тем стадом придурков, которое называем нашим конгрессом. Что бы ни сказал завтра Стэнли, у народных избранников должен быть только один ответ: война. Вот почему я утверждаю, что вам стоило совершить это небольшое путешествие. Для встречи с вами сюда придет Коркоран, я и его втянул в это дело, он должен быть здесь через час. И даже просто известие о том, что вы в Вашингтоне, оно одно принесет массу пользы. — При этих словах молодой человек улыбнулся; улыбка у него тоже была мягкой. — Я рад, что вы не читаете газеты. Передовая в моем утреннем выпуске посвящена необходимости освобождения от влияния международных банкиров. Было бы ужасно, если бы вы прочитали такую статью в моем собственном доме.
— Стало быть, вы втянули в это дело Коркорана, да? — донесся тонкий и злой старческий голос с другого конца стола. — Значит, он стал такой же безмозглой развалиной, как и я?
- А что, Дмитрий Иваныч, - вдруг как бы запросто сказал Свирский, вы ведь не спешите?
Седой мужчина, который в это время подносил ко рту свой коктейль, поставил стакан на место.
— Ха! Это вы-то — безмозглая развалина, Джордж? — рассмеялся он. — Эта ипостась вам не грозит. Я не удивлюсь, если вас обойдет стороной и сама смерть. Однако, Гриннел, что это вы говорили про Коркорана?
- Нет, - улыбнулся Постников, - совершенно не спешу. Сын, напротив, просил прийти как можно позже.
— Он приедет сюда, чтобы побеседовать с вами, вот и все. В десять часов. Сперва он упирался, но я настоял.
— Вас не затруднит объяснить мне, с какой целью?
— С какой целью? Как с какой целью? — заволновался издатель Гриннел.
- Как это?
Седой вздохнул, не скрывая раздражения.
— Вот именно, с какой целью, черт его подери! — проворчал он. — Должны же быть какие-то причины, я просто не могу себе представить, что вы не знаете их.
- Ну, как... Вспомните себя в девятнадцать лет. Подрос молодой хищник, имеет полное право - и даже биологическую обязанность - владеть своим уголком прайда. А у нас вся саванна - тридцать четыре квадратных метра.
Вы тащите сюда Коркорана. Среди девяти человек, что задают тон в сенате, есть трое неприкосновенных. За это я уважаю их, и самое плохое, что я могу пожелать им, — так это похороны со всеми почестями. Из оставшихся шести пятеро верны нам, они связаны с нами определенными обязательствами. Остается Тилни, он — сентиментальный осел, но очень опасен. Вы что, не знаете всего этого? Я полагаю, что знаете. Задачей Коркорана на сегодняшний вечер является общение с Тилни, а не со мной, и в этот момент вы отвлекаете его.
- Пойдемте ко мне, - решился Свирский. - Две остановки всего. Чай. Цейлонский.
Объясните мне, с какой целью, если сможете.
Вспыхнув, Гриннел сказал:
- Спасибо, Борис, - виновато сказал Постников. - Знаете, я лучше пройдусь. Подумать надо.
— Тилни сейчас на приеме в доме Салли Вормен.
— Какой Салли?
- Об этом?
— Жены Д.Л. Вормена. Д.Л. Вормен — это человек Аллентауна из Стальной корпорации. Жена Вормена нравится Тилни.
— И Коркоран там?
— Нет. В шесть его видели в Белом доме, он пробыл там полчаса. Но конечно, он встретится с Тилни, на собрании, которое состоится в офисе Аллена в одиннадцать.
- О чем же еще? Сергей сказал сейчас: тема эта может сжечь ощущением ответственности. Верно. Знание дает силу, но не только силу, а еще и ответственность...
Седой поднял стакан с коктейлем и взболтал его.
- Как и любая сила.
Было слышно, как кусочки льда со звоном ударяются о хрустальные стенки. Сделав небольшой глоток, мужчина скроил гримасу, а затем допил коктейль до дна и вернул стакан на столик.
- Да, но тут еще сложнее. Умножая знания, умножаешь скорбь, так, кажется?
— Дрянь, — буркнул он. — Нет, Гриннел, не вы, слава богу, нет, а все эти переговоры. Ерунда. Президент отстранился от них, и это длится уже в течение целой недели. Я знал весь расклад раньше, теперь его знаете и вы, а завтра это будет известно и президенту. Что бы он ни сказал и безотносительно к его популярности в Ассоциации молодых христиан Америки, палата проголосует за участие в войне в соотношении пять к одному.
- Не помню, - Свирский пожал плечами.
Им от этого не отвертеться. За небольшим исключением, точно так же поступит и сенат. В любом случае здесь нет ничего, что я мог бы или хотел сделать. Мои доводы уже учтены. Так что, Гриннел, не думайте, ради бога, что я приехал в Вашингтон, чтобы улещать ваших чертовых конгрессменов.
- Словом, если понимать скорбь как ответственность, которую вполне можешь осознать, знаний хватает, но совершенно нет сил эту ответственность реализовать...
Сказав это, дородный джентльмен со вздохом поднялся из кресла, обогнул стол и направился к книжному шкафу, возле которого двое мужчин листали фолианты.
Когда он вновь заговорил, тон его изменился, став более спокойным и ровным, но при этом речь его была проникнута пафосом:
- Поди-ка реализуй! - с неожиданной болью выкрикнул Свирский.
— Я приехал в Вашингтон, чтобы встретиться с вами, Джордж. По счастью, Гриннел сообщил мне, что вы здесь.
Могу ли я надеяться, что ваше пребывание у зятя оказалось приятным?
Постников покивал.
Почтенного возраста, седой как лунь джентльмен поднял голову от фолианта. Тяжелые набрякшие веки и многочисленные морщины почти полностью скрывали его глаза.
- Правда. Природе ведь все равно. Это только нам кажется, что у человека по сравнению с другими ее творениями есть особые привилегии. Вымерли динозавры, вымерли панцирные рыбы, вымерли мамонты. Кто только не вымер! Адаптационные способности вида ниже потребных при данном изменении среды, и... как говаривал в ранней молодости мой сын: хоп, и все. Какая разница, что человек, в отличие от прочих, изменения среды создает себе сам. Но фатального состояния модели все же не демонстрируют, Борис, я прошу вас это отметить и не забывать.
- А! - Свирский махнул рукой.
— Благодарю вас, Мартин, — сказал он высоким визгливым голосом, — пребывание оказалось исключительно приятным. Так что теперь вы можете ехать обратно.
На углу Карусельной и Шостаковича, возле окруженного пятислойной очередью лотка с мороженым, он втиснулся в \"четверку\" и уже из дверей помахал Постникову. А Постников тоже помахал и некоторое время смотрел вслед трамваю, с грохотом набиравшему скорость. Первоначальная сущность разума, думал Постников, была более чем скромна: стараться получать, не отдавая. Стать сильнее сильного. Извернуться. Вот главное. Перехитрить не только зверя, но и человека другого племени, воспринимавшегося как зверь, как камень, как любой предмет противостоящей природы. Даже обозначался-то словом \"человек\" лишь человек своего племени. Вот. Остальное - от лукавого, остальное - выдумки самого разума. И только время и практика показывают, какие выдумки верны. Обыденная жизнь первобытного стада превратила стадо в общество. Среда обитания - социальная среда изменилась. Человек вынужден был приспособиться - возникли мораль, право, нравственность. Иначе общество рухнуло бы из-за нескончаемой грызни людей, получивших вместе с разумом амбиции и подлость. В сущности, думал Постников, после оледенения социальная среда до сих пор являлась единственным фактором, вызывавшим приспособительные реакции вида Хомо Сапиенс. Правда, теперь вот - антропогенное воздействие на климат, будь оно неладно, бессмысленно количественная индустриальная гонка: больше, больше, больше!.. А в перспективе вообще уничтожение биосферы. Но это тоже социальные явления. Интересно, в древности природные условия определяли тип социума: кочевое общество, ирригационное общество, полисное общество... а теперь наоборот уже - тип социума определяет природные условия, в которых социум пребывает. Хотя, конечно, громко сказано: определяет. Очень сильно портит или не очень сильно портит - вот и вся разница...
Мартин Дрю усмехнулся:
Его толкнули - он извинился. Это один из двух проходивших мимо мальчиков задел его, размахивая руками в горячем споре. Мальчикам было лет по двенадцать. \"Дубина, только в салоне стригись! Да не во всяком, я тебе покажу. Переплатить, конечно, придется - да что, предки тебе лишний чирик пожалеют?\" Чирик, отметил незнакомое слово Постников. Вероятно, это червонец. Он попытался вспомнить, о чем мог говорить с такой горячностью в двенадцать лет. Про спутники? Нет, это было еще до спутников. Двенадцать мне стукнуло в пятьдесят шестом, с некоторым усилием сообразил он. Эх, пятьдесят шестой, пятьдесят шестой... Спутники, спутники...
— Да нет, меня попросили остаться на весь вечер. А что, хорошую книгу вам удалось откопать здесь?
— Великолепную.
Сколько раз мне приходилось участвовать в спорах о наличии или отсутствии нравственного прогресса! Дескать, интеллектуальный есть, а нравственного нету, все мы, пусти нас на волю, питекантропы. Очень модно. Но, во-первых, пусти нас на волю - то есть не учи, - мы и в интеллектуальном смысле будем питекантропы, научная литература сама по себе, а мозги - сами по себе. А во-вторых, можно шесть тысяч лет долдонить: будьте добрее, будьте хоть чуточку умнее!.. - но, пока это реально не требуется, пока можно выжить без этого, люди, натурально, живут без этого, а кому не живется, тот и впрямь урод. Невозможно забегание вперед большинства особей вида. Могли разве водяные твари еще до выхода на сушу отрастить - или заставить своих детенышей отрастить - крылья или шерсть из тех соображений, что это прогрессивно и обязательно произойдет в будущем? Все преждевременные мутанты беспощадно уничтожаются природой. Общество для человека такая же среда обитания, как и природа. Возможны мутации, в результате которых возникают присущие другой социальной среде психотипы, - но, коль скоро среда эта еще не существует, мутация не закрепляется... и такие люди гибнут, как погиб бы любой земной зверек, вдруг родившись на планете с утроенной тяжестью или хлорной атмосферой, ничего не понимая и ничего никому не в состоянии объяснить...
С этими словами старик осторожно закрыл фолиант, положил его на стол и отодвинул подальше от края.
Он провел рукой по голове, обследуя волосы. Жена, кстати, уже месяц жужжит, чтобы подстригся, да еще десять дней, как уехала... Спешить все равно некуда. Постников завертелся, пытаясь вспомнить, где может быть ближайшая парикмахерская. Салон за лишний чирик уж пускай пацаны ищут...
— Хотите поговорить со мной, Мартин? А книга занятная. Гораздо интереснее… — он сглотнул, сделав паузу, — несколько приятнее, чем разговор, который мне пришлось услышать.
— Он вам не понравился?
Мы пытались определить условия, при которых возникла бы неизбежность общего подъема на новый уровень нравственности. Весь спектр стабильных состояний оказался в этом смысле бесплоден. Это подтверждается: за шесть тысяч лет государственности, за исключением моментов некоторых социальных потрясений, принцип утилитарного отношения людей друг к другу и групп людей к группам людей, меняя формы, обеспечивал оптимальные отношения с социальной средой. От эгоизма Заратуштры до эгоизма Карнеги. Моделировали мы и глобальные катастрофы. Не помогает. Либо катастрофа непреодолима, тогда... хоп, и все. Либо преодолима на пределе сил, тогда результат прямо противоположен желаемому - полное обесценивание культуры и человеческой жизни, фашистский прагматизм, а после пирровой победы некоторое \"раскисание\", \"гуманизация\" возникшей структуры, но не до прежнего уровня.
— Мое замечание базируется не на симпатиях или антипатиях, а на объективном анализе. Нам не стоит обсуждать это. Вам же нет нужды выслушивать, насколько вы глупы, вы это знаете и сами, успешно пренебрегая данным обстоятельством. И в этом ваша сила.
Попытки проанализировать с этой точки зрения реально существующую угрозу вначале казались... кощунственными, что ли. Но соблазн пересилил слишком уж уникальна она по генезису. Она пришла не извне и даже не вследствие отдельных злодейств и просчетов, а из самой жизни человечества, из всей направленности техногенного развития, она - результат жизнедеятельности вида. Очевидно, она не могла не возникнуть. Она вновь резко изменила социальную среду обитания и вызвала необходимость приспособительной реакции. Какой?
Казалось, что Мартин Дрю в ответ на эти слова рассмеется, чтобы скрыть неловкость, однако что-то остановило его. Несколько секунд он молча смотрел на собеседника и лишь потом ответил ему:
— Но все же я буду поумнее вас, Джордж. Теперь я понял: у вас на самом деле старческий маразм. — Он обернулся к издателю газеты: — Гриннел, я полагаю, у вас найдется комната, в которой ваш тесть и я могли бы немножко поговорить?
В парикмахерской млела очередь. Немногочисленные стулья все были заняты. За стеклянной дверью жужжали машинки, звякали ножницы, посмеивались, переговариваясь, мастерицы. Под окном рокотал широченный проспект Королева, дымясь черными выхлопами стартующих с остановки \"Икарусов\". Постников прислонился к стене, и сразу за ним вошел пожилой, прихрамывающий мужчина. К его поношенному пиджаку были прикреплены скромные орденские планки. Ему уступили место, и он сразу развернул газету. Парень в мощных очках и куцей бороде, углубленный в манфредовского \"Наполеона\", - тарлевского \"Наполеона\" с торчащими бесчисленными закладками он, встав, зажал под мышкой, - отошел к окну и положил на подоконник свой пластиковый пакет, из которого торчали зеленые хвостики лука и коричневый край круглого хлеба. Значит, я еще с виду ничего, не старый, подумал Постников без особой радости. Сесть бы... Уйти бы. Он заколебался, но не ушел. Надо, раз уж собрался, а то когда еще... Ноги у него гудели, по спине текло. Сердце шевелилось нехотя и как бы в тесноте. \"...Беспрецедентный рост преступности, - говорило радио в соседнем зале, где маялись женщины. - Новым подтверждением этому служит трагедия, произошедшая в одной из школ города Пьюласки, штат Теннесси. В прошлый вторник ученики всех восьми ее классов одновременно облили бензином и подожгли вошедших в классы для проведения занятий учителей. Семеро педагогов погибло, в их числе одна женщина, двадцатичетырехлетняя преподавательница литературы Джорджия Холлис...\"
— Конечно, пожалуйста! — Издатель был готов пойти навстречу во всем. — Мы просто оставим вас здесь.
Утилитарный принцип, думал Постников, предполагает деление на \"своих\" и \"чужих\". В существовании \"своих\" индивидуум заинтересован, \"чужих\" он воспринимает как одно из явлений противостоящей ему природы. В отношениях со \"своими\" норма - эквивалентный обмен. Подъем над нею - бескорыстие, самопожертвование - подавляет утилитарный принцип и издавна воспевается как образец для подражания. В отношениях с \"чужими\" этическим идеалом служит уже эквивалентный обмен всего лишь, а нормой - стремление урвать, сколько удастся. Получить, не отдавая. Извернуться, перехитрить. То есть использовать, как используется любой иной предмет природы. Подавление утилитарного принципа не вызывает здесь восхищения - оно воспринимается как измена \"своим\". Адаптационные возможности утилитарного принципа исчерпаны именно потому, что он подразумевает наличие \"чужих\", он не может \"чужих\" не выискивать, - а действия, обычные в отношениях с \"чужими\", впервые в истории стали чреваты уничтожением всего вида. Но эмоции всегда предметны. \"Чужих\" мы выискиваем себе только вживе, в быту. А уж потом переносим сложившиеся эмоциональные клише на тех, кого непосредственно не ощущаем, но заведомо мыслим как \"чужих\". Опасность гибели будет сохраняться, покуда сохраняется ярлык \"чужой\", а возникает-то он в сфере личных контактов!
Говорите сколько угодно. — С этими словами он обернулся к молчавшему до сих пор лысому мужчине с острым носом и спросил: — Вы же не будете возражать, Том?
— Конечно нет.
Вот и ответ. Нравственный прогресс существует, и он, как и всякий прогресс, скачкообразен. Скачки происходят только тогда, когда возникает реальная угроза общей гибели, и являются единственным спасением от этой гибели. Первый крупный скачок совершился в эпоху становления общественных структур. Второй, давно вызревавший, лишь теперь получает объективную предпосылку. Рукотворная угроза уничтожения либо реализуется, либо выдавит массовое сознание на новый уровень, на который до сих пор выпрыгивали лишь отдельные мутантные особи... Парадоксально, конечно...
Лысый поднялся из кресла. После некоторого колебания он добавил:
Вошел, попыхивая трубкой, смуглый верзила лет двадцати семи, в тугих кожаных штанах и распертом мощной грудью кожаном пиджаке с непонятным большим значком в виде вензеля из двух заглавных латинских \"Н\". Сладкий запах табака медленно пропитал духоту, обогащенную выхлопными газами открытого окна. Ни слова не говоря, пиджак встал у входа в зал.
— Однако есть кое-что, о чем я хотел бы попросить мистера Дрю…
— Слушаю вас, — откликнулся седой, — правда, если разговор не будет долгим.
- Я - последний, - неуверенно сообщил ему на всякий случай пожилой мужчина с газетой. Пиджак рассеянно кивнул. Куцебородый бонапартист положил книги на подоконник и подошел к кожаному, стоявшему с сомнамбулически опущенными веками, тронул его за локоть и молча указал на акварельную надпись \"У нас не курят\".
Лысый взглянул в его сторону и вдруг без всякой очевидной причины улыбнулся, как будто и впрямь позабавленный чем-то, покачал головой и повернулся, чтобы уйти.
- А у нас курят, - ответил кожаный, не вынимая трубки.
— Да не стоит, — махнул он рукой, — это бесполезно.
- Здесь же дети.
Как только за двумя вышедшими мужчинами закрылась дверь, Мартин Дрю опустился в кресло, которое освободил лысый, и достал сигару.
- Дети - будущие взрослые.
— Тот джентльмен с комариным носом — убежденный идеалист, и тем не менее о фолиантах, отпечатанных в восемнадцатом веке, он знает гораздо больше, чем я. — Что бы старик ни произносил, интонации его не менялись — он говорил лаконично и точно, высоким сварливым голосом. — Еще одна злая шутка природы, — добавил он.
Бонапартист, пунцовея, глянул по сторонам. Все занимались своими делами. Молодая мама разворачивала перед сыном книжку: \"Смотри сюда. Что это? Пра-авильно, пожарная машина. Сюда, сюда смотри!\" Пожилой мужчина с газетой, которому бонапартист уступил стул, яростно тыча в колонку международных новостей, говорил своему седовласому соседу: \"Ведь что опять устроили, паразиты! Вконец распоясались! Мы-то что смотрим?! Как будто нас это не касается!\" Седовласый степенно кивал, уложив руки на стоящую между колен резную трость. Постников оттолкнулся было от стены на помощь бонапартисту, но тут дверь в зал открылась, выпустив благоухающего артиллерийского капитана с осколочным шрамом на улыбающемся лице. Кожаный широким жестом показал публике удостоверение инвалида первой группы и вошел в распахнутую дверь.
Раскурив сигару, Мартин Дрю осведомился:
- Вы за мной! - озадаченно вскинулся пожилой, и газета хрустнула в его больших, жилистых руках. Бонапартист злобно хохотнул и вернулся к окну, открыл было книгу, но через секунду издал громкий плюющий звук, сунул, сминая лук, \"Наполеонов\" в продуктовый пакет и почти выбежал вон.
— Джордж, скажите, на чьи еще деньги, помимо ваших, существуют «Серые рубашки»?
Постников опять прислонился к стене.
Сморщенные веки полностью скрывали выражение глаз. А высокий голос произнес:
— На ваши, может быть?
- Как вас стричь? - спросила, заворачивая его в простынку, изящная мастерица. Лет девятнадцать ей было, не больше, но парикмахерский инвентарь так и порхал в ее руках. - Канадка?
— Черт побери! Сенатор Коркоран приедет сюда через двадцать минут. Сейчас не время для дипломатических тонкостей, я вас спрашиваю чьи?
— Не похоже, чтобы вы носили такую рубашку.
- Она самая, - кивнул Постников. Он так и не выучил ни одного стрижечного названия и всегда, чтобы не выглядеть дураком, соглашался на любые предложения.
— А вы носите?
Зажужжала над ухом машинка.
— Полноте! «Серые рубашки»? Брожение в отбросах, отчаянная попытка не потерять позиции в торговле предметами одежды, и не более того.
- Так что неси свою коробку, - сказала вторая девочка, энергично запихивая седую голову клиента в раковину и брызгая на нее шампунем. Опять горячая по ниточке течет... куда они, гады, ее девают к вечеру? Буду лопать конфеты и радоваться жизни. А то просто вот подумать не о чем, чтобы приятно стало.
— Вы так считаете? — Мартин Дрю затянулся и выдохнул клуб дыма. — Сегодня имели место массовые беспорядки в Атланте, Бостоне и Кливленде. В десятках городов были разогнаны демонстрации сторонников мира. В Дейтоне убиты четыре женщины. Во всех случаях организаторами столкновений оказались «Серые рубашки». Где-то они выступали небольшими группами, иногда действовали значительными силами. Их главарь, человек, называющий себя Линкольном Ли, в настоящее время находится в Вашингтоне. На коммунистов, шедших маршем на Вашингтон, было организовано нападение в пригороде; на месте стычки полиция обнаружила нескольких раненых.
- Опять растолстеешь, - сказала изящная постниковская девочка, выстригая из его головы сивые клочья. Клочья падали на простынку и сухо рассыпались, словно опилки. - Уши открыть?
— Однако, Мартин, я полагал, что вы не читаете газеты.
- Не надо, - сказал Постников. - Торчат, как у пионера.
— А я их и не читаю.
- Не буду. Ты сейчас сколько?
— Но раз этот человек, Ли, находится в Вашингтоне, почему же полиция не арестует его?
- Пьсят семь. Для кого худеть-то? Стимула нет. Стимулятора нет!
— Они бы арестовали, когда бы вы им сказали, где он прячется.
- Да плюнь ты! Вот слушай дальше. Прихожу...
— Да будет вам! — На этот раз в пронзительном голосе старика появилась нотка заинтересованности. — Еще раз говорю: это брожение в отбросах.
- Ну да, ну да.
— Только ли? — проворчал Мартин Дрю. — А не скажете ли мне, что вы делаете в Вашингтоне?
- Плаща скинуть не успела, он говорит: раздевайся или уходи. Я, как с сеткой была, а там хлеб, колбаса кооперативная по восемь сорок, он же, зараза, колбасу любит, - так сеткой и засветила ему.
— В этом нет необходимости, Мартин, ведь вы же сами сказали, что я наслаждаюсь гостеприимством своего зятя.
- Фен работает у тебя?
Мартин Дрю выдохнул еще одно облако дыма.
- Как бы работает. Вон, возьми... Вылетела на улицу - иду и реву.
— Послушайте меня, Джордж. Вы заявили, что я глуп.
- Из-за него?
- Как же! Яйца ведь! Весь десяток побила! А как выбирала-то, как наряд подвенечный, по рубль тридцать...
Можете оставить этот „ярлык себе. Я уже говорил вам, что, хотя я приехал сюда один, на самом деле далеко не одинок. Сегодня днем у нас в Нью-Йорке состоялась небольшая беседа. Вам известны основные ее участники, но был там и кое-кто еще. Сомневаюсь, что стоит игнорировать их мнение. Мы достигли соглашения практически по всем вопросам. Мне не нужно говорить вам, что очень скоро, не сегодня завтра, нам придется принять участие в войне. Вы далеко не глупец, и не хуже меня знаете ситуацию в Европе и в Сибири.
- А колбаса?
Я помню, вы выступали против предоставления займов России и, возможно, были правы, однако сейчас нам нужно довести дело до конца. В любом случае это лишь малая часть расходов, а иметь в одиночку дело с Японией было бы намного хуже. На этой неделе или мы объявляем военное положение, или… да поможет нам Бог. Это событие намечено на завтра, и оно может и должно состояться. Президент Стэнли устранился от этого дела, но конгресс на нашей стороне. Правда, существует вероятность, что одно-два обстоятельства могут помешать нормальному течению процесса, и одним из них являются эти «Серые рубашки», которые пытаются взять на испуг людей, совершенно не нуждающихся в этом. Черт возьми, неужели вам не ясны психологические аспекты дела? Слава богу, конгрессмены настроены патриотически. Их не нужно запугивать. Ну и пусть горсточка красных соберется возле Конгресса и что-то там провопит, что от этого изменится? Говорю вам: я приехал, уполномоченный группой влиятельных людей, и привез их распоряжение. И завтра, и в среду, и в четверг — до тех пор, пока не завершится голосование о вступлении в войну, — на улицах Вашингтона не должно быть никаких серорубашечников, и их должно быть крайне мало во всех остальных местах.
- Колбасу мы с мамой съели... Ой, так не держи, волосы пересушишь! Постниковская девочка непроизвольно качнулась в сторону подруги и на миг прижалась животом к локтю Постникова. Неожиданно для себя Постников вздрогнул сладко, как мальчишка. Девочка отдернула руку с ножницами от его затылка:
Седая голова старика мерно покачивалась, похоже, он задремал.
- Что, больно сделала?
— Черт побери, вы что — спите? — закричал Мартин Дрю.
- Нет, что вы...
— Отнюдь нет, Мартин, я просто смеюсь.
- Простите... Никогда не смей так фен держать! Из-за тебя чуть голову человеку не снесла... А вы опять военный? - вдруг спросила она Постникова, и обе почему-то снова засмеялись.
Дрю со злобой посмотрел на собеседника.
- Нет, - ответил Постников с сожалением. - Я научник.
— Вы — чертов старый пират, — сказал он.
Он до сих пор как-то стеснялся называть себя ученым.
— Благодарю вас, Мартин. — Старик открыл глаза. — Однако вы неправильно меня поняли. Я смеюсь не над «Серыми рубашками». Я не допущу той ошибки, которую однажды допустили некоторые лица в Германии, позволив себе смеяться над людьми в рубашках коричневого цвета. Я смеюсь над вами и над этой вашей группой. Вы проглядели кое-что важное!
- Ой, - обрадовалась девочка, - придумайте мне стул, чтобы сам ездил кругом кресла и когда надо поднимался. А то все гены да атомы - а к вечеру так ноги отстоишь, что никакая колбаса не радует...
Дрю ожесточенно запыхтел сигарой.
Они опять засмеялись, и Постников засмеялся тоже.
— Например? — буркнул он.
- Обязательно, - пообещал он. Под простыней он совсем задохнулся, и сердце ощущалось все сильнее. Зря пошел, думал он. Надо было до холодов подождать.
— Ну, я просто не знаю, с чего начать. Возможно, наиболее важным будет то обстоятельство, что президент Стэнли обладает громадным авторитетом, а также то, что он умеет говорить очень убедительно.