— Как родители?
— Как он это делает? — поинтересовался Белланби. — Как у него получается?
— Нормально. Мама готовит стол. Папа ушел за хлебом…
— Я не знаю, — снова повторил Мигг. — Расскажите мне, как все получается у эсперов.
Она врала вдохновенно и правдиво. Он ей поверил.
— Что! — воскликнул Белланби. — Вы что, собираетесь отрицать существование телепатического способа передачи мыслей? Неужели вы…
— Передай им поздравления и… Впрочем, чего это я. Позови мать, я сам…
— Я ничего подобного не утверждал. Я просто проиллюстрировал единственно возможное объяснение. Человек создает события. Грозящую нам войну ресурсов можно считать результатом естественного истощения природных богатств Земли. Мы знаем, что это не так, просто человек в течение многих веков бездарно их разбазаривал. Природные явления теперь гораздо реже рождаются природой и гораздо чаще являются следствием деятельности человека.
— Нет, — испугалась Женя. — У меня мало денег на счете. Я все передам. Сам знаешь, покупать карту в Москве дороже…
— Ну и?..
Она уже поднималась по лестнице.
— Кто знает? Голь создает новое явление. Возможно, он подсознательно телепатически передает свои желания — и получает результаты. Он желает героин. Сообщение послано…
— Тогда целую тебя, — испугался Панкратов. — А то вдруг деньги закончатся, и я не успею тебя поцеловать… Я сам позвоню.
— Но эсперы могут выйти на телепатическую связь только на расстоянии прямой видимости. Они не могут пробиться даже через массивные объекты. Например, здание или…
Она была уже у двери.
— Я вовсе не утверждаю, что все это происходит на уровне эсперов! — вскричал Мигг. — Я пытаюсь представить нечто большее, нечто грандиозное. Он хочет героин. Это сообщение направлено в мир. Все люди бессознательно начинают делать то, что произведет для него героин так быстро, как это только возможно. Тот австрийский химик…
Стараясь не шуметь, тихонько открыла дверь. Дверь предательски скрипнула. Женя перепугалась, придержала ее. «Тише, — прошептала она неслышно, одними губами. — Пожалуйста, тише».
— Нет. Австралийский.
Сделав шаг, она едва слышно, не дыша, прикрыла дверь за собой, уже предвкушая, как сейчас напугает мужа, а потом они рассмеются и будут смеяться долго-долго, счастливые и любящие друг друга до сих пор.
И замерла на пороге.
— Тот австралийский химик может стоять перед выбором из полдюжины различных синтезов. Пять из них ни при каких условиях не приведут к созданию героина; но импульс, полученный им от Голя, заставит его выбрать шестой.
Еще не сняв до конца сапог, она застыла как изваяние. Снежная фигура. Жена Лота.
Дверь в комнату была открыта.
— А если он все-таки его не выберет?
В проеме двери Женя сначала увидела голую руку Панкратова. Он положил на столик трубку.
— Это моя жена, — сказал он кому-то и засмеялся. — Беспокоится, что я в одиночестве…
— Кто знает, какие параллельные цепочки событий могут быть задействованы? Мальчишка из Монреаля, играющий в Робин Гуда, заберется в заброшенный коттедж, где он найдет наркотик, который тысячелетие назад был спрятан там контрабандистами. Женщина, живущая в Калифорнии, собирает старые бутылочки от лекарств; она найдет фунт героина. Ребенок в Берлине, играющий с дефектным набором детских химикатов, произведет героин… Назовите любую, самую невероятную последовательность событий, и Голь сможет вызвать их, превратив эту последовательность возможностей в логическую неизбежность. Я же говорю вам: этот парень — ангел!
— Нехорошо обманывать, — укоризненно сказал другой голос, женский. Женщина потом засмеялась, а Женя так и стояла, не зная, что с ней. Почему она не может пошевелиться, закричать, заявить о своем присутствии…
«Может быть, мне все это снится?»
Мигг представил друзьям документальное подтверждение своих слов и сумел их убедить.
Но она знала — ничего ей не снится. В ее комнате была другая женщина. И не Женя преподнесла сюрприз своему мужу.
Это жизнь, та самая, еще пять минут назад казавшаяся ей счастливой и удавшейся, растянула накрашенные губы в язвительной ухмылке и ехидно произнесла: «Сюрпрайз…»
Именно тогда четверо ученых, обладавших различными, но сильными интеллектами, назначили себя исполнительным комитетом судьбы и прибрали к рукам Одди Голя.
Чтобы понять, что они собирались сделать, вам необходимо сначала узнать, какой была ситуация в мире в тот момент.
Всем известно, что основой любой войны являются экономические противоречия, или, если сформулировать это иначе, к оружию принято прибегать, когда уже не осталось других средств победить в экономической войне. В дохристианские времена Пунические войны стали результатом финансовой борьбы между Римом и Карфагеном за экономический контроль в Средиземном море. Три тысячи лет спустя надвигающаяся война ресурсов должна была стать финалом противостояния двух независимых государств всеобщего благосостояния, контролировавших большую часть экономики мира.
В двадцатом веке была нефть; теперь же, в тридцатом, все пользовались РЯР (так называли руду, способную к ядерному распаду); сложилась ситуация, напоминающая кризис на полуострове Малая Азия, который тысячу лет назад положил конец существованию Организации Объединенных Наций. На отсталом полуварварском Тритоне, на который раньше никто не обращал никакого внимания, неожиданно обнаружили огромные запасы РЯР. Поскольку Тритон не имел ни средств, ни достаточно развитой технологической базы для того, чтобы развиваться самостоятельно, он продавал концессии обоим независимым государствам.
Разница между государством всеобщего благосостояния и великодушным деспотом была едва различима. В трудные времена и то и другое государство, имея самые благородные побуждения, может поступать самым гнусным образом. Как Сообщество Наций (которых Der Realpolitik aus Теrrа с горечью прозвали «жуликами»), так и Der Realpolitik aus Terra (язвительно прозванные Сообществом Наций «крысами») отчаянно нуждались в природных ресурсах — имеется в виду, конечно же, РЯР. Они истерически повышали ставки, чтобы переплюнуть друг друга, и самым бессовестным образом устраивали пограничные стычки, чтобы потеснить противника в борьбе за влияние. Единственной их заботой была защита своих граждан. Они готовы были перерезать друг другу глотку из самых лучших побуждений.
Глава первая
Если бы эту проблему надо было решать только гражданам обоих независимых государств, вполне можно было бы найти какое-нибудь компромиссное решение; но Тритон, у которого, словно у школьника, закружилась голова от неожиданно свалившейся на него власти и влияния, внес сумятицу в международные отношения, заговорив на языке религии и объявив Священную войну — о существовании которой все уже давно успели забыть. Участие в их Священной войне (включая уничтожение безвредной и совершенно незначительной секты, называвшейся «квакеры») было одним из условий торговых сделок. Оба государства в принципе были готовы принять это условие, но, естественно, о нем не должны были узнать их граждане. Поэтому, прикрываясь пунктами прав религиозных меньшинств, прав первопроходцев, свободы вероисповедания, историческим правом владения Тритоном и тому подобными документами, оба государства делали ложные выпады, отбивали неожиданные удары и наносили удары в ответ, медленно сближаясь со своим противником, — словно фехтовальщики, готовящиеся к решающему выпаду, который неминуемо должен был означать смертельный исход для обоих.
— Господи…
Четверо ученых обсуждали все это в течение трех долгих встреч.
Она проснулась как от удара. На секунду ей показалось, что это взрыв. В приоткрытую форточку доносились голоса, шаги, шум проезжающей машины. Она приоткрыла глаза, еще не проснувшись, и тут же закрыла их снова. «Я не хочу просыпаться, — подумала она. — Мне не нужно просыпаться. Я не хочу видеть мир, ставший серым. Унылым. Безобразным. Это вообще больше не мир. Руины… Я погребена под ними заживо. Оставшееся до смерти время вполне могу позволить себе не открывать глаз. Потому что все равно вокруг меня только темнота…»
— Послушайте, — взмолился Мигг, когда их третья встреча подходила к концу — Вы, теоретики, уже превратили девять человекочасов в углекислый газ и дурацкие разногласия…
— Вот именно, я всегда это говорил, Мигг, — кивнув, улыбнулся Белланби. — Каждый человек втайне верит, что, если бы он был Богом, он мог бы устроил» все гораздо лучше. Лишь теперь мы начинаем понимать, как это трудно.
За окном падал снег, медленно, сонно и равнодушно. Где-то еще взрывались петарды, и Женя подумала, что она единственный человек на свете, которому больше всего на свете хочется, чтобы эти праздники кончились. Чтобы их и не было вообще… «Праздники кончились, давят елочный сок», — пели по радио. Еще стояла неразобранная рождественская елка, свидетельница неожиданного окончания этих самых праздников. Дрянных праздников. Долбаных праздников. Женя теперь всегда будет ненавидеть Новый год… Раньше это был любимый праздник. Кто-то взял — и смазал яркие цвета, запакостив все черным. Черт бы их не видел… Она попыталась вспомнить все цвета, все запахи Нового года и Рождества. Но вместо этого на ум приходила разобранная, несчастная елка с облетевшими и засохшими иголками. Большие ящики, в которые уже сложили игрушки и мишуру. Елка ждала своего часа. Сейчас ее выбросят на помойку. С самого детства Женя не любила это время расплаты за праздники. Когда приходится разбирать елку и укладывать эти хрупкие осколки радости в ящики. Уже давно елка была искусственной, и тем не менее каждый раз Женя ощущала себя убийцей. Предателем. Впрочем, эти праздники для Жени оказались самыми гадкими в жизни. И слава Богу, что они кончились… Праздники закончились, а до весны было еще далеко. Женя проснулась окончательно, и эта мысль второй пришла ей в голову. Настроение у Жени и до этого было плохим, стало еще хуже… Даже сны приснились ей в эту ночь отвратительные, скучные и серые. Как это небо. Женина квартира находится на последнем этаже, поэтому первое, что она видит, — это небо. Сегодня оно было серым.
— Не Богом, — сказал Хррдниккисч, — его премьер-мини-штром. Богом будет Голь.
— Не нравятся мне эти разговоры, — поморщился Юхансен. — Я верующий человек.
Так что снег Женю нисколько не порадовал. Раньше она любила снег, пыталась поймать его губами и могла долго смотреть на одну-единственную снежинку, тающую на ладони. Снежинка казалась ей такой совершенной, и Женя с детства пыталась разгадать ее секрет. Но в детстве она думала, что неведомый мастер забавляется, создавая из маленьких снежных кристаллов причудливые фигурки. Теперь она выросла.
— Вы? — удивленно воскликнул Белланби. — Коллоидный терапевт?
Теперь ей казалось, что снег падает мрачно, угрожающе. Словно на нее, Женю Лескову, ополчились небеса. «И совсем не снег, — подумала она. — Это разверзлись хляби небесные, чтобы поглотить меня. Такую маленькую и беззащитную…»
— Я верующий человек, — упрямо повторил Юхансен.
Раньше. Все теперь было раньше… Она тоже осталась в этом «раньше». Как древняя старуха, которой отныне ничего не остается.
— Мальчишка обладает шпошобноштью творить чудеша, — сказал Хррдниккисч, — Когда ему объяшнят, что он может, Голь штанет Богом.
Только воспоминания…
Потянувшись, Женя подумала, что можно вообще не вставать сегодня с постели, раз уж день не задался с утра. И жизнь не задалась почти с «утра». Потому что ей не сорок лет. Не пятьдесят. Можно сказать, обломинго случился с ней уже сейчас, когда она и до тридцати не дошла. Что же теперь делать-то?
— Все это бессмысленные разговоры, — выкрикнул Мигг. — Вот уже три встречи мы провели в бесплодных спорах. Я выслушал три совершенно противоположных мнения по поводу мистера Одиссея Голя. И хотя мы все согласились, что необходимо воспользоваться им как инструментом, мы никак не можем договориться о том, какую работу должен выполнить этот инструмент. Белланби лопочет что-то про идеальную интеллектуальную анархию, Юхансен проповедует Совет Бога, а Хррдниккисч потратил целых два часа, постулируя и разрушая свои собственные теоремы…
«Заснуть и видеть сны…»
— Ну, жнаете, Мигг… — начал Хррдниккисч. Но Мигг только махнул на него рукой.
«Но я ее любил», — прошептала она одними губами. Продолжила цитату.
— Позвольте мне свести это обсуждение до уровня младшего школьного возраста. Давайте расставим вопросы в соответствии с их значением, джентльмены. Прежде чем пытаться принять вселенские решения, мы должны убедиться в том, что Вселенная останется на своем прежнем месте. Я имею в виду грозящую нам всем войну…
И ей захотелось плакать.
— Наш план, как он мне видится, — продолжал Мигг, — должен быть простым и эффективным. Речь идет о том, чтобы дать Богу образование — или, если Юхансен возражает против подобной формулировки, ангелу. К счастью, Голь — достойный молодой человек с добрым сердцем и честными намерениями. Я содрогаюсь при мысли о том, что Голь мог бы сделать, если бы ему была присуща врожденная порочность.
«Как сорок тысяч братьев любить не могут…»
— Или на что он был бы способен, если бы узнал о своих возможностях, — пробормотал Белланби.
«Как же-с…
— Именно. Мы должны начать тщательное и серьезное этическое образование мальчика, несмотря на то что у нас очень мало времени. Мы не можем сначала закончить его образование и только потом, когда это будет вполне безопасно, рассказать ему всю правду. Мы должны предотвратить войну и выбрать для этого кратчайший путь.
Никто тебя, Женечка Лескова, не любит. Больше не любит.
— Ладно, — со вздохом согласился Юхансен — Что ид предлагаете?
Да и любили ли раньше — тот еще вопрос…
— Ослепление, — выплюнул Мигг. — Очарование.
И впереди у тебя новая жизнь. Сама себе хозяйка…»
— Очарование? — захихикал Хррдниккисч. — Что это, новая наука, Мигг?
Женя попыталась найти в заключительной фразе позитив, но за последние пять лет своей жизни она совершенно отвыкла быть хозяйкой самой себе. И новая жизнь страшила. Человек быстро расслабляется. Вот и Женя за пять лет, проведенных беззаботно в компании Панкратова, так расслабилась, что стала беззащитной…
— А вам не приходило в голову задать себе вопрос — почему я посвятил в свой секрет именно вас троих? — фыркнул Мигг. — За ваш интеллект? Чушь! Я умнее, чем вы все, вместе взятые. Нет, джентльмены, я выбрал вас за ваше обаяние.
Дело даже не в бессмертной любви, досадливо поморщилась она. Она вообще есть? Или все-таки это блаженная выдумка человека, себе в утешение? Дело в том, что Женя Лескова не знает, как ей жить дальше.
— Это оскорбление, — усмехнулся Белланби. — И все же я польщен.
Как, черт побери, теперь жить-то?!
— Голю девятнадцать, — продолжал Мигг. — Он находится в таком возрасте, когда выпускники наиболее склонны боготворить какую-нибудь замечательную личность. Я хочу, чтобы вы, джентльмены, охмурили его. Вы, несомненно, не являетесь самыми великими умами нашего университета, но вы — его главные герои.
— Все, — нахмурилась она, поняв, что еще минута — и слезы вырвутся наружу. — Вставай. Даст Бог — не пропадем…
— Я тоже ошкорблен и польщен, — сказал Хррдниккисч.
Женя встала, прошла на кухню, поставила чайник.
— Я хочу, чтобы вы очаровали Одди… нет, ослепили, чтобы он был преисполнен любви и благоговения — ведь каждый из вас уже сотни раз проделывал этот фокус с другими нашими выпускниками.
Посмотрев на себя в зеркале в ванной, пришла в ужас. «Страдания последних четырех дней самым подлым образом отпечатались на моей физиономии», — подумала она. Назвать то, что Женя увидела, лицом было затруднительно. Глаз вообще было не видно. «Больше не плакать», — приказала она себе и сама же усмехнулась в ответ. Губы опухли. Нос… Про это она вообще не станет говорить. Это слишком больно.
— Ага! — воскликнул Юхансен. — Пилюля в шоколадной оболочке.
— Чертов гад Панкратов, — прошептала Женя. Холодная вода помогла ей вернуть лицо на место.
— Точно. Когда же он будет в достаточной степени вами очарован, вы должны заставить Голя захотеть остановить войну… а затем скажете ему, как это сделать. Это даст нам возможность продолжить его образование. К тому времени, когда он перерастет свое восхищение перед вами, мы уложим надежный этический фундамент, на котором можно будет возвести солидное здание. Голь не будет представлять никакой опасности для мира.
Конечно, оставались еще следы четырех несчастных дней, но эту малость она тоже могла подправить минимумом косметики…
— А вы, Мигг? — поинтересовался Белланби. — Какая роль отводится вам?
На кухне уже свистел чайник, когда Женя справилась наконец с этой проблемой. Сварив кофе, она почти окончательно почувствовала себя человеком.
— Сейчас? Никакой, — оскалился Мигг, — Я не способен никого очаровать, джентльмены. Я вступлю в игру позже, когда он начнет перерастать свое восхищение перед вами, — тогда возрастет уважение Голя ко мне.
Ужасно хитрые рассуждения, но время показало, что они были абсолютно верными.
«— Н-да, — вспомнила она насмешливый взгляд Панкратова. — Посмотрим, надолго ли тебя хватит… Ты же избалованная девочка, Джейн. Ты очень быстро убедишься в собственной беспомощности, детка. Мир жесток. Особенно сейчас…
По мере того как события неотвратимо приближались к окончательной развязке, Одди Голь был быстро и основательно очарован. Белланби приглашал его в двадцатифутовую хрустальную сферу, венчающую его дом, — знаменитый курятник, в который попадали только избранные. Там Одди Голь загорал и восхищался великолепным телосложением философа, которому уже исполнилось семьдесят три года. Как и ожидалось, восхищаясь мышцами Белланби, он не мог не восхищаться его идеями. Голь часто приходил сюда загорать, благоговеть перед великим человеком и заодно поглощать этические концепции.
— А как же любовь? — спросила его Женя. — Как тогда быть с этим чувством? Или ты хочешь, чтобы я пришла… нет, приползла к тебе просто потому, что я не в состоянии заработать деньги? Не в состоянии выжить… И я буду тебе нужна?»
Хррдниккисч тем временем занимал вечера Одди. С математиком, который пыхтел и шепелявил, словно сошел со страниц произведений Рабле, Одди уносился к ослепительным высотам haute cuisine
[12] и другим прелестям язычества. Они вместе ели удивительные блюда и пробовали чудесные напитки, встречались с самыми невероятными женщинами — в общем, Одди возвращался поздно ночью в свою комнату, опьяненный волшебством чувств и великолепным многообразием замечательных идей Хррдниккисча.
Он ничего ей не ответил. Только усмехнулся. И Женя поняла, что он и в самом деле изменился. Очень. Там и не осталось почти ничего от прежнего Сережи Панкратова…
А иногда — не очень часто — оказывалось, что его ждет папаша Юхансен, и тогда они вели длинные серьезные разговоры, так необходимые молодому человеку, ищущему гармонию в жизни и жаждущему понимания вечности. Одни хотелось быть похожим именно на Юхансена — сияющее воплощение духовного добра, живой пример веры в Бога и этического благоразумия.
«Может быть, ему теперь и правда больше подходят женщины другого типа, — подумала она. — Не такие, как я…»
Кризис разразился тринадцатого марта. Мартовские иды — они должны были почувствовать символичность этой даты. Посте обеда в клубе факультета три великих человека увели Одди в фотолабораторию, где к ним, будто совершенно случайно, присоединился Джесс Мигт. Прошло несколько напряженных минут, а потом Мигг сделал знак и Белланби заговорил.
«Ты очень быстро убедишься в собственной беспомощности…»
— Одди, — спросил он, — тебе когда-нибудь снилось, что ты проснулся и оказалось, что ты стал королем?
Женя разозлилась. Она плеснула себе в лицо холодной воды и пробормотала сквозь зубы:
Одди покраснел.
— А это мы еще посмотрим…
— Вижу, что снилось. Знаешь, к каждому человеку когда-нибудь приходил такой сон. Это называется комплексом Миньона. Обычно все происходит так: тебе становится известно, что на самом деле твои родители тебя усыновили и ты являешься законным королем, ну, скажем…
«Посмотрим», — продолжал иронически усмехаться Панкратов.
— Руритании, — помог ему Хррдниккисч, который занимался изучением художественной литературы каменного века.
Женя и сама понимала, что он прав. И мир теперь жесток, и не деньги надо зарабатывать, а… устраиваться, и никому она не нужна на белом свете, кроме родителей, сестры и подруг… А у них и своих проблем достаточно.
— Да, сэр, — пробормотал Одди. — Мне снился такой сон.
«В конце концов, — сказала себе Женя, — два месяца я проживу спокойно… А потом найду себе работу. Еще посмотрим, кто из нас будет на коне…»
— Ну так вот, — тихо сказал Белланби, — твой сон сбылся. Ты кораль.
«А это важно? — спросила она тут же себя. — Важно другое. Я хочу доказать ему, что я выдержу. Выстою. Не сдамся…»
Ей снова захотелось стукнуть кулаком по стене и дать волю чувствам — разреветься, смешивая слезы злости и боли, закричать…
Одди не сводил с них потрясенных глаз, пока они объясняли, объясняли и объясняли. Сначала, будучи студентом, он испытал настороженную подозрительность, опасаясь розыгрыша. Затем, поскольку он поклонялся людям, говорившим с ним, он почти им поверил. И наконец, являясь человеческим существом, он был охвачен восторженным ощущением безопасности. Ни власть, ни слава, ни богатство не вызывали в нем такой восхитительной радости, как чувство безопасности. Позже ему, возможно, станет доставлять удовольствие все, что связано с его положением, но сейчас он расстался со страхом. Ему больше никогда не надо будет ни о чем беспокоиться.
— Дело в тебе, Панкратов, — прошептала она. — Я смогу выжить. Без тебя… Без…
— Да, — воскликнул Одди, — Да, да, да! Я понимаю. Я понимаю, чего вы от меня хотите.
«Все, — приказала она себе. — Упоминание данного имени строго запрещается. Если мысли о духовных субстанциях вызывают у тебя негативные эмоции, сосредоточься на материальном…»
Он взволнованно вскочил со стула и, дрожа от радости, забегал от одной освещенной стены к другой. Потом Одди остановился и повернулся к своим учителям.
Два месяца. Женя, правда, плохо еще себе представляла, каким образом она проживет на шестьсот баксов. Именно столько был должен Жене квартирант. Не может же она больше жить в панкратовской квартире. Значит, больше она не сможет сдавать свою…
— Я благодарен, — проговорил он, — благодарен вам всем за то, что вы пытались сделать. Было бы просто ужасно, если бы я был Эгоистичным… или порочным… Попытался бы воспользоваться своими способностями ради собственной выгоды. Однако вы указали мне путь. Я должен служить добру. Всегда.
Женя снова пригорюнилась. Переведя баксы в рубли, выяснила для себя, что шестьсот баксов очень мало, хватит ненадолго…
Счастливый Юхансен только кивал головой.
— Пожалуй, работу мне придется искать срочно, — пробормотала она, ловко переворачивая чашку. — Немедленно.
— Я буду всегда слушаться вас, — продолжал Одди. — Я не хочу совершать ошибки, — Он замолчал и снова покраснел. — Тот сон, про короля, — он мне снился, когда я был ребенком, но здесь, в университете, мне в голову приходили другие мысли. Я раздумывал о том, что было бы, если бы я был тем единственным человеком, который управляет всем миром. Мне снились добрые, великодушные поступки, которые я хотел бы совершить…
Гадать на кофейной гуще Женя любила. Правда, она почти ничего не понимала в «пятнах Роршаха», появлявшихся после этой нехитрой процедуры на дне и стенках чашки. Но и теперь с интересом принялась рассматривать коричневые разводы, пытаясь узнать будущее.
— Да, — сказал Белланби. — Мы знаем, Одди. Нам тоже снились такие сны. Они снятся всем.
— Дерево, — задумчиво прошептала она. Назвать это деревом было сложно, но Женя где-то читала, что дерево означает долгую жизнь и счастье, поэтому она очень хотела, чтобы две пересекающиеся грязные дорожки были деревом. Хотя куда больше это напоминало крест…
— Только теперь это уже не сон, — рассмеялся Одди. — Это реальность. Все случится, как я захочу.
Женя вздохнула и отставила чашку.
— Начни с войны, — ядовито посоветовал Мигг.
В конце концов, в ее будущем теперь нет места Панкратову. «Можно представить себе, что в природе вообще его не было… Или был, а то слишком жестоко совсем лишать его места под солнцем… Только он был не в моей жизни. В чьей-то другой… А я его никогда и не знала…»
— Конечно, — поспешно согласился Одди. — Именно с войны, но мы пойдем дальше, правда? Я сделаю все, чтобы война не началась, а после этого мы совершим… великие преобразования! Только мы пятеро. Про нас никто не узнает. Мы будем оставаться самыми обычными людьми, но благодаря нам жизнь всех остальных людей станет чудесной. Если я ангел, как вы говорите, тогда я создам рай везде, где только смогу.
Правда, отчего-то при этой мысли грудь сдавила тоска и к уголкам глаз подобрались слезы, но это пока. Она привыкнет. Человек ко всему привыкает в конце концов.
— Но начни с войны, — повторил Мигг.
Даже к отсутствию Панкратова.
— Война — самая страшная катастрофа, которая должна быть предотвращена, — сказал Белланби. — Если ты не хочешь, чтобы эта катастрофа разразилась, то этого никогда не случится.
— Все забудется, — пообещала себе Женя. — Все обязательно забудется, подернется дымкой времен… Человек все забывает. И это я тоже забуду…
— Ты ведь хочешь предотвратить трагедию? — сказал Юхансен.
Снег за окном падал еще сильнее, точно собирался засыпать все пути. Все выходы из этого дома. Из прежней жизни. От самой себя — жалкой, беспомощной домашней кошки Женечки — Дженни, голубушки, лапушки, душечки… «Ко-о-ошечка моя…»
— Да, — ответил Одди. — Очень хочу.
Женя словно наяву услышала панкратовский голос.
Война началась двадцатого марта. Сообщество Наций и Der Realpolitik aus Terra мобилизовали свои силы и нанесли удар. Сокрушительные удары следовали один за другим, а в это время Одди Голь был призван младшим офицером в войска связи, однако уже 3 мая его перевели в разведку. 24 июня он был назначен адъютантом при совете Объединенных сил, проводившем свои заседания среди развалин, которые когда-то были Австралией. 11 июля он получил очередное повышение, возглавив потрепанные ВВС, перепрыгнув сразу через тысячу семьсот восемьдесят девять чинов в офицерской иерархии. 19 сентября он принял верховное командование в сражении Парсек и одержал победу, которая положила конец чудовищному уничтожению Солнечной системы, названному Шестимесячной войной.
Ну нет. Голос Панкратова действовал на нее как взгляд удава на кролика. Парализовал ее волю. Ей сразу захотелось стать маленькой — такой маленькой, чтобы запросто поместиться на панкратовской ладони, свернуться там клубочком и мирно задремать, твердо зная, что уж тут-то ей не страшны никакие житейские бури и невзгоды.
23 сентября Одди Голь сделал поразительное мирное предложение, которое было принято остатками двух государств всеобщего благосостояния. Для этого потребовалось соединить две антагонистические экономические теории, что привело к полнейшему отказу от всех экономических теорий вообще и слиянию обоих государств в единое Солнечное сообщество.
— Нет, — прошептала она.
1 января Одди Голь по анонимному представлению был навечно избран Солоном Солнечного сообщества.
Резко встав, она бросилась одеваться.
И сегодня все еще молодой, полный сил, красивый, искренний, идеалистичный, щедрый, добрый и умеющий сопереживать, он живет в Солнечном дворце. Он не женат, но известно, что он прекрасный любовник; раскованный и очаровательный хозяин, преданный друг; демократичный, но жесткий лидер обанкротившейся Семьи планет, страдающих от бездарных правительств, угнетения, нищеты и бесконечных беспорядков, что, впрочем, не мешает им петь благодарственные осанны славному Одди Голю.
В последний момент просветления Джесс Мигг сообщил о том, как он понимает сложившуюся ситуацию, своим друзьям в клубе факультета. Это было незадолго до того, как они отправились к Одди во дворец, чтобы стать его доверенными и самыми верными советниками.
«У меня сегодня много дел», — убеждала она себя. Чтобы не признаться, что прежде всего у нее одно очень важное дело — убежать от Панкратова. Убежать от собственной неуверенности.
— Мы были настоящими дураками, — с горечью сказал Мигг. — Нам следовало его убить. Он вовсе не ангел. Он чудовище. Цивилизация и культура, философия и этика — все это были всего лишь маски, которыми Одди прикрывал свое истинное лиио; эти маски прятали примитивные стремления его подсознания.
Убежать от самой себя.
— Ты хочешь сказать, что Одди был неискренен? — грустно спросил Юхансен. — Он хотел этого разрушения… этого ужаса?
— Конечно же, он говорил искренне, сознательно. Он и сейчас продолжает быть искренним. Он думает, что не хочет для человечества ничего иного, кроме добра. Голь честен, великодушен и благороден… но только на уровне сознания.
— А! Ид! — выдохнул Хррдниккисч так, словно его ударили в живот.
— Вы понимаете, Зигноид? Вижу, что понимаете. Джентльмены, мы были самыми настоящими кретинами. Мы ошибочно считали, что Одди сможет сознательно контролировать свою способность. Это не так. Контроль существует, но не на смысловом уровне. Способностью Одди руководит его ид — глубокий подсознательный резервуар, в котором хранится первобытный Эгоизм, присущий каждому человеку.
С Панкратовым была любовь с первого взгляда. Случилась она, правда, давно… В те времена Сережа Панкратов был очень высоким, очень худым и очень красивым. В довершение ко всем своим достоинствам он играл на бас-гитаре в рок-группе с загадочным названием «Ожидание семи отроков». Название было совершенно идиотским. Женя тщетно пыталась понять, почему отроков было именно семь. И чего они так упрямо ожидали… Или это их дожидались… Когда она первый раз услышала выступление «отроков», она пришла в ужас. Ей и в самом деле захотелось, чтобы уста певцов запечатало вечное молчание. «Сонмы врагов моих превратятся в прах», — пел пухленький прыщавый паренек с лицом прокуренного херувима. То есть лицо у него пыталось выглядеть ангельским и задумчивым, но глаза все время косили. И Жене даже пришло в голову, что скорее всего именно так выглядел падший ангел, когда Господь свергал его с небес. И слабо верилось, что целые «сонмы врагов» поспешат превратиться в прах от ужаса, увидев эти толстые и мягкие губы и глупое, рябоватое лицо. Разве что они поспешат убежать, заслышав такой жуткий текст и такое утробное мычание, которое бедный парень считал пением? Панкратов привлек ее своим молчанием. Он стоял, задумчиво дергал за струны басуху и — молчал… Всем своим видом Сережа показывал, что к этим текстам он не имеет никакого отношения. Равно как и к окружающим его людям. Так, зашел на минутку на бас-гитаре поиграть. Сейчас поиграет — и так же молча, загадочно усмехаясь, покинет всю эту компанию.
— Значит, он хотел этой войны, — сказал Белланби.
На тот незабываемый концерт ее привела Ольга. Группа боролась за гордое звание психоделической, и Ольга считала, что они, как продвинутые особы, непременно должны там побывать. Люська не пошла, придумав себе замечательную отговорку, против которой Ольга возразить не смогла. Сославшись на расстройство желудка, Люсинда прекрасно провела тот вечер в обществе Олдоса Хаксли. А Жене пришлось идти. Но когда выяснилось, что задумчивый басист оказался хорошим Ольгиным знакомым, Женя пришла в ужас.
— Его ид хотел войны, Белланби. Это был кратчайший путь к тому, чего желает ид Одди, — стать повелителем Вселенной и быть любимым Вселенной. Его ид контролирует силу Одди. У всех есть Эгоистичный, Эгоцентричный ид, живущий в подсознании; он постоянно стремится получить удовлетворение, он бессмертен, существует вне времени, не знает ни логики, ни этических ценностей, не отличает добро от зла, ему незнакомо понятие морали. Именно ид и контролирует Одди. Он всегда будет получать желаемое — не то, что его учили желать, а то, к чему стремится его ид. Судьба нашей системы, возможно, зависит от этого неизбежного конфликта.
Он возник перед ними в тот момент, когда Женя обдумывала план бегства. В антракте. Они стояли на полутемной лестнице, курили, и Ольга пыталась доказать ей, что все дело в незатейливом Максе. «Он просто задолбал всех своими амбициями, — говорила Ольга. — Тексты пишет совершенно кретинские и поет как несмазанная телега… Капризен, словно уже облекся мировой славой. А ребята хорошие. Способные стать настоящими звездами, если дать им приличные тексты… Просто от Макса отвязаться не могут». Ольга утверждала, что дело в материальной зависимости. Женя слушала, кивала и думала, что надо отсюда уходить. Второе отделение заунывного «психоделического» маразма она просто не вынесет.
В этот момент и появился перед ними Сережа собственной персоной.
— Здравствуй, Оля, — сказал он, смотря при этом на Женю.
— Привет, — обрадовалась Ольга. — Познакомься, кстати… Это моя школьная подружка. Пишет стихи и вообще личность незаурядная…
— Но ведь мы будем рядом с ним, чтобы давать ему советы… направлять его… удерживать… — запротестовал Белланби. — Он же сам пригласил нас.
Женя после такой «рекламной паузы» окончательно сконфузилась. «Зачем она все это говорит? — досадливо подумала она. — Про стихи. Про личность… Она бы еще вспомнила, как я в восьмом классе воображала себя Франсуазой Саган. Слава Богу, дальше второй страницы у меня никогда дело не шло…»
— А еще я пою, вышиваю крестиком и вяжу шарфики… И танцую на досуге па-де-де из «Дон Кихота» Минкуса, — сообщила Женя, мило улыбнувшись.
— Он будет прислушиваться к нашим советам, точно послушный ребенок, каким он на самом деле и является, — ответил Мигг. — Он будет с нами соглашаться, станет пытаться подарить всем райскую жизнь, а в это время его ид очень медленно и постепенно ввергнет всех нас в преисподнюю. Одди не уникален. Мы все являемся жертвами такого же конфликта… только у Одди есть его замечательная способность.
Неизвестно, какое из перечисленных достоинств больше всего поразило нового знакомого, но он уставился на нее с утроенным вниманием.
— Кстати, вам понравилось наше выступление? — спросил он.
— Что мы можем сделать? — простонал Юхансен. — Что мы можем сделать?
— Кстати, нет, — честно ответила Женя. — Тексты слишком возбуждают, знаете ли… Просто хочется встать и бежать, бежать, бежать — куда глаза глядят… Лишь бы подальше.
— Не знаю. — Мигг прикусил губу, а потом кивнул папаше Юхансену, словно хотел извиниться перед ним. — Юхансен, вы были правы. Обязательно должен быть Бог, хотя бы только затем, чтобы противостоять Одди Голю, которого, вне всякого сомнения, породил Сатана.
Он рассмеялся.
Это были последние разумные слова Джесса Мигга. Сейчас, естественно, он обожает Голя Ослепительного, Голя Великого, Голя Вечного Бога, который добился того первобытного, Эгоистичного удовлетворения, о котором все мы подсознательно мечтаем с самого рождения, но которое оказалось доступно только Одди Голю.
— Я и сам думаю, что тексты ужасны… Но с Максом не справишься…
— А вы его выгоните поганой метлой, — присоветовала Женя. — Или продайте группе «Стрелки» в качестве незамысловатого антуража…
На второе отделение она все-таки не осталась. Сославшись на то, что уже поздно, а завтра ей надо на первую пару, она убежала с этого нудного бала, оставив вместо хрустальной туфельки свою подругу.
Поэтому, когда через неделю раздался звонок и она услышала в трубке голос Сережи Панкратова, она не удивилась.
О ВРЕМЕНИ И ТРЕТЬЕЙ АВЕНЮ
Ее «хрустальная туфелька» уже предупредила ее, что Макс наконец оставил «Семерых отроков», найдя более подходящую компанию агрессивных металлистов, и теперь им понадобилась Женя. Она подходила по всем статьям — студентка филологического факультета, воображавшая себя надеждой отечественной поэзии, влюбленная в «Вельвет андеграунд» и БГ. Тексты она писала непонятные, заковыристые и бессмысленные. Поэтому им ее творчество понравилось сразу и безоговорочно. Правда, Сереже-то больше понравились Женин стройный стан и большие глаза, но они почти месяц скрывали друг от друга истинные причины тесного общения, делая вид, что для обоих нет ничего важнее творчества.
© Перевод А. Молчанова
В один из темных декабрьских вечеров отношения все-таки перешли из тесного духовного слияния в иное слияние. Через месяц многообещающая психоделическая группа развалилась, а Женя с Сережей поженились… Вот и вся история. Панкратов ударился в бизнес, подстриг свои роскошные кудри и стал меняться в худшую сторону. Из мечтателя и романтика он с реактивной быстротой превратился в прагматика. Женя по своей наивности и глупости ничего не замечала, все еще видя в нем «печального и загадочного принца, ожидающего семи отроков». Принц же тем временем так увлекся «новой фазой бытия», что полностью изменился внешне. Жаловаться Жене было совершенно не на что — подруги считали, ее счастливицей, избалованной кошкой, которой не надо думать о завтрашнем дне. Женя и в самом деле о нем не думала. Зачем? Женю любили. По крайней мере ей так казалось… Она привыкла. Любовь в ее жизни перестала быть чудом. Жене даже стало казаться, что так и должно быть и будет — всегда… Мир вокруг был именно таким, о каком Женя мечтала раньше. Женя писала стихи, и Панкратов периодически печатал их в каком-то небольшом издательстве за собственные деньги. Никто эти стихи не покупал, Женя их раздаривала, но ей все равно казалось, что она не домохозяйка. Она нечто большее… Она поэт…
Мэйси раздражало то, что незнакомец скрипел.
Сейчас, вспоминая себя в то время, Женя едва сдерживалась от того, чтобы не застонать. «Какая же я была дура, Господи! «Я поэт, — горько усмехнулась она. — Зовусь я Цветик… От меня вам всем…»»
Может быть, скрипели туфли, но Мэйси подозревал, что скрипела одежда. Он глаз не спускал с этого незнакомца, усевшегося в отдельной комнате его кабачка под плакатом, вопрошавшим: «Кто боится говорить о битве при Бойне?»
Незнакомец был высокого роста и худощав, несмотря на молодость, почти лыс — его голову покрывал только редкий пушок. Такой же пушок заменял ему брови. Но вот незнакомец полез в карман пиджака за бумажником, и сомнения Мэйси рассеялись. Скрипела действительно одежда!
Она вспоминала себя до встречи с божественным Панкратовым и удивлялась. «Я ведь была нормальной, — говорила она себе. — Ироничной, насмешливой… Совсем не самовлюбленной. И не избалованной кошечкой… Как же он смог так меня изменить? Когда?»
— Мистер Мэйси! — пролаял незнакомец. — Очень хорошо! За наем этого заднего помещения, учитывая исключительную его полезность, на один хронос…
И почему она не думала о завтрашнем дне, почему? Точно все так и будет. Она, как садовая роза, будет наслаждаться «легкостью бытия», и никогда не настанет это страшное «завтра», и вообще — нет на свете ничего более незыблемого, чем счастье…
— Какой нос? — нервно спросил Мэйси.
Или — это было только жалким подобием счастья?
— Хронос. Неправильное слово? Ах да, извините меня. Один час.
Но сейчас Жене было уже некогда размышлять на тему «Были ли вы на самом деле счастливы, Евгения Лескова, или вам только внушили эту мысль?».
— Вы иностранец? — спросил Мэйси.
Потому что вот он, завтрашний день, настал. И как в забытой басне Крылова — «ты все пела, это дело, так пойди же попляши…»
— Нет, не иностранец, — ответил незнакомец. Его глаза быстро обшарили помещение, — Величайте мою личность Бойн.
— Бойн?! — недоверчиво переспросил Мэйси.
В принципе все хорошо, что хорошо кончается, пусть даже и выглядит при этом пошло…
— М. К. Бойн, — Мистер Бойн открыл бумажник, сделанный в виде гармошки, перебрал разноцветные бумажки и монеты и вытащил стодолларовую банкноту. Он ткнул ею в Мэйси и сказал: — Арендная плата за один час. Не впускайте сюда никого, кроме… Сто долларов. Берите и идите.
Ирина подкрашивала губы, украдкой наблюдая за Панкратовым.
Под взглядом колючих глаз Бойна Мэйси взял деньги и побрел к бару. Через плечо он неуверенно спросил:
Все время он делая вид, что отношения, их связывающие, носят именно деловой характер. Не более того.
— Что будете пить?
Он отдавал ей поручения, стараясь при этом как можно реже смотреть в глаза.
— Пить? Алкоголь? Фу! — ответил Бойн.
«Бедный кролик», — сказала она себе и рассмеялась.
Он резко поднялся и устремился к телефонной будке. Пошарив рукой под телефоном-автоматом, нащупал провод и прикрепил к нему маленькую блестящую коробочку, которую достал из бокового кармана. Потом он снял трубку.
Она вспомнила, что ей надо позвонить, набрала номер, но тут же появился Панкратов.
— Координаты. Долгота: семьдесят три тире пятьдесят восемь тире пятнадцать, широта: сорок тире сорок пять тире двадцать. Расформировать сигму. Я вас плохо слышу… — После паузы мистер Бойн продолжал: — Стэт! Стэт! Помех нет. Засеките Найта. Оливер Уилсон Найт. Вероятность с точностью до четырех значимых цифр. У вас есть мои координаты… девяносто девять целых девять тысяч восемьсот семь десятитысячных? Будьте готовы к приему…
— Ирина… — начал он, но осекся тут же, увидев в ее руке телефонную трубку. — Я помешал?
— Нет, — сказала она, тут же опустив трубку на рычаг. — Это… я смогу позвонить позже… Что ты хотел?
Бойн высунул голову из будки и стал наблюдать за входной дверью. Он ждал до тех пор, пока в кабачок не вошел молодой человек с хорошенькой девушкой. Тогда Бойн вновь нырнул в телефонную будку.
«Ты» она сказала нарочно. Подчеркнув даже некоторую интимность их отношений. Он невольно вздрогнул, оглянулся. В офисе они были одни. Это его успокоило…
«Бедный, бедный кролик…
— Вероятность подтвердилась, — сказал он в трубку. — Оливер Уилсон Найт здесь. Пожелайте мне удачи. Пора…
Куда ты от меня денешься, — подумала Ирина почти ласково. — Влюбишься и женишься… Потому что так надо».
Он повесил трубку и, когда пара направилась к отдельной кабинке, уже сидел под плакатом «Кто боится говорить о битве при Бойне?», на прежнем месте.
— Ирина, — снова начал он, — я хочу сказать тебе…
Молодому человеку было лет двадцать шесть, среднего роста, склонный к полноте. Его костюм был помят, темно-каштановые блестящие волосы слегка взъерошены, а дружелюбное лицо покрыто сетью добродушных морщинок. У девушки были черные волосы, мягкие голубые глаза и тонкая, ей одной присущая улыбка.
Он хотел ей сказать, что все происшедшее было просто… досадным недоразумением, что он любит свою жену, и Ирина прекрасно знала об этом.
На их пути вырос Мэйси.
Поэтому она встала, подошла к нему и, обняв за плечи, поцеловала в губы.
— Простите, мистер Найт, — сказал Мэйси. — Я не могу посадить вас сегодня на обычное место. Кабинка арендована.
— Не надо, милый… — прошептала она, проводя по его щеке пальчиком. — Не надо ничего говорить… Я и сама все знаю… Я тебя тоже… люблю!
Лица молодого человека и девушки вытянулись. Тогда Бойн крикнул:
— Все в порядке, мистер Мэйси! Все правильно! Я буду рад принять мистера Найта с подругой как своих гостей.
— «Так пойди же…»
Найт и девушка нерешительно повернулись к Бойну. Бойн улыбнулся и похлопал по соседнему креслу.
Вот и привязалось. Женя уже спускалась по лестнице, а издевательские строчки все вертелись на языке.
— Садитесь, — сказал он. — Мне будет очень приятно, уверяю вас.
«Уже иду, — огрызнулась Женя. Укладывать шпалы… Мести улицу. Колоть лед. Торговать рыбой мороженой…»
Девушка неуверенно произнесла:
Коробку она заметила не сразу. Она стояла возле батареи, из-под какой-то китайской ерунды, с огромной надписью по бокам.
— Мы не хотим вам мешать, но это единственное место в городе, где есть настоящее имбирное пиво.
— Уже осведомлен об этом, мисс Клинтон. — Бойн повернулся к Мэйси, — Принесите пива и ступайте. Больше никаких гостей. Я ждал только мистера Найта и мисс Клинтон.
«КАЛИПСО», — прочла Женя. Клипсо-клипсо-калипсо… Из коробки торчало что-то белое. Типа меха. Женя подошла ближе. В коробке лежал огромный белый перс и смотрел на нее. Устало и печально. Почему-то Женя сразу решила, что это кот, а не кошка.
Медленно опускаясь на свои места, Найт и его подруга с изумлением смотрели на Бойна. Найт положил на стол сверток с книгами. Девушка набрала в грудь воздуха и спросила:
— Вы меня знаете… мистер… мистер…
— Привет, — сказала она ему. — Что ты тут делаешь?
— Бойн. Да, конечно! Вы — мисс Джейн Клинтон. А ваш спутник — мистер Оливер Уилсон Найт. Я снял это помещение преимущественно для того, чтобы встретиться здесь с вами.
— Это что, шутка? — спросил Найт. На его щеках заиграл слабый румянец.
Он как-то кротко вздохнул и закрыл глаза.
— Пиво, — галантно ответил Бойн, когда появившийся Мэйси расставил бутылки и стаканы и поспешно удалился.
Наверное, вышел погулять, решила Женя. А теперь потерялся. Или хозяева ушли на работу, и бедный кот не может попасть домой…
— Вы никак не могли знать, что мы сюда придем, — возразила Джейн. — Мы и сами не знали… вплоть до последних минут.
Кот был ухоженный, чистый и явно домашний.
— Простите, мисс Клинтон, — улыбнулся Бойн, — но вероятность вашего прибытия на долготу семьдесят три тире пятьдесят восемь тире пятнадцать и широту сорок тире сорок пять тире двадцать равнялась девяноста девяти целым девяти тысячам восьмистам семи десятитысячным процента. Никто не в состоянии избежать четырех значимых цифр.
Только глаза были печальными. Как будто бедняга познал несправедливость и предательство.
— Жди, они скоро вернутся, — пообещала она ему.
— Послушайте, — сердито начал Найт, — если вы считаете, что это…
Он приоткрыл левый глаз, и Жене показалось, что он не верит ей.
— Пожалуйста, принимайтесь за пиво и послушайте, что я скажу, мистер Найт. — Бойн перегнулся через стол. — Эта встреча была организована с большими трудностями и обошлась в немалую сумму. Кому? Неважно! Вы поставили нас в чрезвычайно опасное положение. Меня прислали сюда, чтобы разрешить проблему.
— В любом случае я-то точно вернусь, — прошептала Женя, и снова ей показалось, что кот все прекрасно понимает, но ее слова тоже не вызывают в нем доверия.
— Какую проблему? — спросил Найт.
Или Женя просто переносит на бедное животное собственные эмоции?
Джейн попыталась встать.
— Это я никому теперь не верю, — прошептала она. — И самой себе тоже…
— Д-думаю, нам лучше уйти…
Выйдя из подъезда, она остановилась. Конечно, она могла бы вернуться. Взять кота вместе с коробкой и занести в квартиру. По крайней мере животинка бы находилась в тепле и безопасности.
Бойн жестом велел ей сесть. Найту он сказал:
Но если вдруг вернутся его хозяева, а кота не будет…
— Сегодня днем вы были в магазине Дж. Д. Крейга, торговца печатными изданиями. Вы приобрели путем передачи ему денег четыре книги. Три не имеют значения, но четвертая… — Он многозначительно постучал по свертку, — Она и есть причина нашей встречи.
«В конце концов, заберу его к себе в гости, если он все еще будет торчать в подъезде, когда вернусь, — решила она. — Может быть, к тому времени я разживусь деньгами. Куплю коту еды. Сейчас его и накормить-то нечем…»
— О чем это вы, черт возьми?! — возмутился Найт.
Утешая себя подобными мыслями, она подошла к автобусной остановке. Женина самостоятельная жизнь начиналась. Гип-гип-ура…
— О переплетном томе, содержащем собрание фактов и статистических данных.