А между прочим, на доме, в котором арестовали Чернышевского, нет никакой доски. Григорович, автор \"Антона-Горемыки\", также не удостоился от неблагодарных потомков.
Машина мчится по шоссе. Ревет надрывно двигатель. Ларсен, не отрываясь от баранки, смотрит на часы. Вдали видны развалины. Ларсен хочет дотянуть до них, надеясь там найти какое-нибудь укрытие.
Или вот еще занятный случай. Есть (или, верней, почти уже - была) в Петербурге школа окнами на набережную Невы. На Арсенальную. Позавидовала школе нефтяная, что ли, компания. И что-то такое шепнула на ушко любимому нашему Городу. А тот - как вы предполагаете? Совершенно верно: собрал родителей. Так, мол, и так: мы тут решили проверить, устойчиво ли здание, наняли экспертов, заплатили (здоровье дороже) без малого миллион, - а они прямо за голову схватились: того гляди, все рухнет! Учиться в этих помещениях - что вы, ни-ни, ни в коем разе! Придется детишкам - авось не переломятся - ездить за знаниями куда подальше, для их же пользы, а мы тут развернем евроремонт. И так далее.
Развалины несколько в стороне от шоссе, и Ларсен резко уходит с бетона. Машина, завывая двигателем, скрежеща амортизаторами, слетает по склону дороги, несется, раскачиваясь, словно на волнах. Ларсена кидает в кабине, как песчинку.
Нефтяную компанию понимаю. Дело не в том, какой из окон вид. А как смотрится бизнес.
Впереди вырастает прокопченная стена, рядом с ней — полуразрушенный купол, скорее похожий на вход в подвал.
Тут один из прокуратуры рассказывал по ящику, как он чуть ли не первый заподозрил Ходорковского. Приезжаю, говорит, в Самару. Везут меня, говорит, в местный офис ЮКОСа. Я, говорит, думал: у фирмы особняк с колоннами, внутри мрамор и все такое, - а там, не поверите, контора как контора, всего-то несколько комнат, чуть ли не проходных. Обыкновенные инженеры за столами сидят, явно работают. Сразу, говорит, составом преступления так и пахнуло.
Ларсен открывает дверцу, вылезает на подножку, до последней секунды продолжая держать баранку. Не снижая скорости, с сумкой в левой руке, выпрыгивает из машины, бежит к открытой двери подвала, вкатывается внутрь по крутой лесенке.
Так что для операций с нефтью дом на Неве - не роскошь, а средство самозащиты.
Замирает на полу. Ждет. Тишина. Скрипит на ветру распахнутая дверь подвала. Ларсен приподнимает голову, ползет наверх, тянется рукой к двери, чтобы закрыть ее. И в этот момент горизонт озаряется широким ослепительным светом. Не дотянувшись до двери, Ларсен кубарем скатывается обратно, падает плашмя, прикрывая затылок руками.
Но Город-то, Город-то наш каков: скольким чиновникам пришлось спрятать совесть в карман и пришпилить булавкой! Каждый ведь понимает: некрасота, - и утешает себя: зато, наверное, соблюден высший стратегический интерес.
Некоторые, конечно, входят и во вкус. Есть ведь и в гадостях своеобразное наслаждение.
В сумке заверещал счетчик радиации, его сухое потрескивание слилось в гневное рычание. Потом накатывается рев взрыва. Волна пыли захлестывает все. Ларсен ползет в полутьме, толкает следующую дверь, заползает в глубь подвала. Закрывает дверь.
Скажем, спрашивают тебя: как тебе, правоохранительная структура, кажется - нет ли, случайно, в прокламации пятисот юдофобов чего-нибудь такого не вполне законосообразного? Не пострадает ли, так сказать, лоно конституции от случайного контакта с подзаборной газеткой?
А ты в ответ:
\"Употребляемый в тексте данных публикаций термин \"жид\" и его грамматические модификации не является официально признанным указанием на принадлежность к определенной религии\". Поэтому всё О.К., и спите спокойно, дорогие правозащитники.
Темнеет. Ларсен, едва живой от усталости, бредет к полуразрушенной часовне со снесенной крышей. Возле пролома в стене виднеется вход подвал — убежище. Над ним возвышаются вытяжные коробы.
Двуногому животному без перьев (термин, введенный, если не ошибаюсь, Аристотелем), которое додумалось до такой резолюции, должны сниться невеселые сны.
В густом сумраке Ларсен спускается по ступенькам к бронированной двери. Она открыта.
Хотя, вообще-то, так и надо.
— Пастор! — кричит Ларсен. Никто не отзывается. — Тереза!
Для некоторых существ (и это не пятьсот особей, а гораздо больше) слово \"жид\" - ключ к мировой реальности, да и катализатор рукотворного, самодеятельного оргазма.
И обездоливать их ни к чему. Пускай собираются, копошатся и жужжат, на здоровье.
Тишина. Ларсен входит в тамбур, щелкает выключателем. Свет не загорается.
Другое дело, что при попытке употребить любимую лексему в среде людей нормальных такое существо обязано сходу получать в пятак. Этого требует простое приличие, а конституция ни при чем. Впрочем, Набоков рекомендует ограничиваться громкой, как можно более грязной бранью.
— Тереза!
Не закусывать мертвыми, регулярно мыть руки, за термин \"жид\" и его грамматические модификации - в пятак без разговоров, - и цивилизация, считайте, наша. Опять же, дедовщины всего-то 91 остался процент.
Подождав немного, он идет обратно. Спотыкается обо что-то в темноте, падает. С трудом встает. Слышно его тяжелое, частое дыхание. Он поднимается по лестнице наверх, входит в часовню.
Еще бы государство чуток перенастроить. При социализме мы его обслуживали, оно, как-никак, нам за это платило. Теперь платим мы - и обслуживаем по-прежнему.
Внезапно становится светлее. Вдали поднимается малиновое зарево. Оно очень далеко, где-то в районе центрального бункера, поэтому грохочущий гул долетает не сразу. Сноп огня уходит в небо и тает в нем, затем появляется второй, третий, четвертый…
Избаловалось, изленилось, обнаглело. Вот именно - помните, у Маяковского? - как выжиревший лакей на засаленной кушетке.
Зарево пропадает, становится очень тихо. Мелкий серенький дождик шелестит в тумане над обожженной землей.
А чиновник - что? Чиновник не виноват, крапивное семя.
Ларсен устало идет по коридору своего бункера. Аварийный свет то мигая, то пропадая совсем, высвечивает его длинную тень на стене.
Он добирается до холла и останавливается на пороге. За столом сидят дети. Их лица сосредоточенно-безучастны. Они одинаковым движением поворачивают головы и смотрят на Ларсена. Девочка оглядывается, встает, застенчиво улыбается.
27/6/2005
Описка
— Я подумала… Как же вы один, — наконец говорит она.
Был такой в XVI веке крупнейший политолог (по совместительству астрофизик) - некто старец Филофей, пскович. Свои концепции развивал в открытых письмах к руководителям государства, как все равно академик Сахаров.
Ларсен тяжело опускается на стул. Молчит, губы его чуть вздрагивают.
Но, в отличие от него, практически не пострадал, мирно скончав свой долгий век в Елеазаровом каком-то монастыре. И это несмотря на то, что одним из его адресатов был Иван Васильевич, то ли III, то ли даже сам IV - который вообще-то самодеятельность не поощрял. Филофея же не тронул и даже повелел своей администрации включить некий Филофеев тезис в национальную идею.
— Что с вами? — Девочка подходит к нему.
Что и было сделано. В идею, не в идею, но в поговорку-то он точно вошел, этот тезис: Москва - Третий Рим.
— Все хорошо, — торопливо шепчет Ларсен и улыбается. — Все хорошо… Я решил, что вы улетели, Я был у вас…
Полагаю, жизнь Филофею спасла грамматическая ошибка переписчика, перебелявшего рукописи для первых лиц. Ошибка же случилась не по небрежности, а оттого, что в оригинале псковский Нострадамус, чересчур обогнав свое время, употреблял термины, которые ставили опричную мысль в тупик.
— Мы ушли оттуда… Я нашла хорошее место. Там сухо и крыс нет…
И тут вышел как раз такой казус. Встретив странное словосочетание и не имея возможности срочно связаться с автором, переписчик принял волевое решение - исправил очевидную, на его взгляд, описку.
Ларсен задумчиво кивает.
А в тексте-то у Филофея, надо думать, стояло: Москва - Третий Мир!
— У меня замечательные новости, — говорит он медленно, словно преодолевая дремоту. — Войны не было. Мир не погиб. Я все расскажу тебе… Потом… Мне надо немного поспать… Совсем немного.
Потому что он был провидец - или, скажем так, правильно чувствовал тенденцию. Великая, короче говоря, фигура, еще не тронутая резцом президента АХ.
Он тяжело встает, идет в комнату Анны, на секунду замирает на пороге, оборачивается.
Понимал, что его разлюбезный Иван Васильевич строит наш, новый, Второй мир. Которому, как это ни печально, не вернуться в Первый (если это вообще суждено) иначе как через черный ход.
— Как будто сто лет прошло. Правда? — говорит он, грустно улыбаясь.
Прошли столетия - и подтвердили Филофееву историческую правоту.
И просвещенный обыватель Запада, листая на сон грядущий свою пухлую газету, лениво сострадает несметным и безымянным нам - живущим на доллар-другой в сутки, причем в таких захолустных странах, где на улицах столиц сходятся врукопашную многочисленные банды, а провинцию терроризируют автоматчики в масках.
(Как же это переводится: zachistka? Ах, вот оно что - pogrom? Мерси.)
Книгохранилище разрушено. Шелестят обрывки страниц. Ларсен бродит среди обломков стен. Он тщательно выбирает дорогу, но все же вынужден ступать по книгам, засыпанным песком и пеплом. Изредка Ларсен нагибается, поднимает уцелевшую книгу, рассматривает ее, одни отбрасывает в сторону, другие прячет в мешок.
Где слишком много казино и слишком мало вытрезвителей.
Где рождаются чемпионы компьютерных игр, но тысячи населенных пунктов прозябают без электричества, не говоря о телефоне.
Находит несколько детских книжек — мелькают нарядные картинки: цветасто разодетые звери едут куда-то на смешном маленьком паровозике, сияет большое солнце.
Где бюджет здравоохранения мизерный, смертность - рекордная, оружия же, как грязи, а военных столько, словно завтра в поход.
Поднимает богато изданную брошюру: «Инструкция по личной готовности к ядерной войне». Пожелтевшие иллюстрации рекламируют подземный бункер-убежище. Розовощекий молодой человек широко улыбается, полуобнимая рекламную красотку. Перед ними прекрасно сервированный стол в лучших традициях западных иллюстрированных журналов. Рядом сидят куклоподобные дети, вращая педали электропитания. Края картинки обуглены, черный слой пепла напоминает траурную рамку…
Где куда ни глянь - лампасы, позументы, ордена, знамена, иконы, кокарды, выпушки, петлички; что ни день - праздник: на патриотизм и безоблачное небо не жалеют никаких денег: жалеют - на инвалидов и ученых.
Ларсен отбрасывает брошюру, идет дальше. Снова поднимает уцелевшую книгу, листает ее. Мелькают рисунки, демонстрирующие с научной пунктуальностью всевозможные способы самоубийства. Ларсен отбрасывает и эту книгу. В нерешительности оглядывает книжные завалы.
Где миллионы беспризорных детей - зато десятки миллиардеров.
Внезапно из тумана доносится звук падающих камней. Ларсен оборачивается — в серой пелене угадывается фигура человека, идущего к башне. Огромной черной стеной она возвышается над развалинами, параболоид ее антенны едва различим. В тишине, донесенный порывом ветра, раздается отчетливый стук, словно заработала гигантская пишущая машинка.
Где власть, как веревка, вертикально свисает с наудачу выбранного сучка, не доставая до земли.
— Эй, — негромко окликает человека Ларсен.
Где в так называемых парламентах так называемые партии обсуждают всерьез и вслух, нисколько не стесняясь: как бы это нам поаккуратней попрать конституцию и сделать богоданное высокопревосходительство пожизненным отцом народа? не порекомендовать ли, например, избирательной системе политический аборт?
Тот поворачивается и исчезает в проломе стены.
Где куда ни кинь - всюду клин.
Ларсен поднимается по металлической винтовой лестнице башни, входит в операторский зал. Большой компьютер, занимающий почти половину зала, полузасыпан обломками рухнувших перекрытий. Пол покрыт колышащимися на ветру грудами узких бумажных лент. Они тянутся из двух перфораторов, находящихся по краям пульта. Один из них продолжает работать, то затихая ненадолго, то снова возобновляя прерывистый стрекот. В зале никого нет. Ларсен подходит к пульту.
Откуда бегут и бегут год за годом тысячи и десятки тысяч.
Боже мой - не то вздыхает, не то зевает европеец, - сколько же их? что и, главное, куда их гонит? что так жалобно поют? И повсюду одно и то же - в Нигерии, в Парагвае, в России, в Бангладеш... А ведь люди-то там наверняка, в основном, нормальные; процент дураков, злодеев, лентяев - обычный; как же они так живут? Не позавидуешь.
Неожиданно за спиной его раздается негромкий хриплый смешок. Ларсен резко оборачивается. Он не сразу замечает, что на бетонных обломках лежит человек в пальто.
Живем-с. Ничего, привыкли. Потому что, слава тебе, Господи, личное все-таки, знаете, повыше общественного. Раз примерно так в 100. А жизнь - ваша, наша ли - состоит почти вся из личного. История стоит (у нас), а жизнь идет. Короткие такие перебежки от объекта к продукту и \\ или обратно.
— Хочешь задать ему вопрос? — говорит человек. — Что ж, попробуй… Сегодня он разговорчивый…
Что же до государства - всегда остается надежда: вдруг лично меня оно не тронет? или даже по случаю своего какого-нибудь юбилея сунет на чай? а тронет кого-нибудь другого, незнакомого и далеко, тем самым подарив мне по законам статистики (обожаем статистику, хотя не верим ей; надеемся вписаться в погрешность) - дополнительный шанс.
— Кто? — спрашивает Ларсен недоуменно.
Да, Третий мир - это такая реальность, где государство втаптывает людей в горизонталь только по пояс. Не в пример Второму.
— Он! — многозначительно повторяет незнакомец.
Можно переговариваться и подавать друг другу знаки. Даже исполнять гражданскую лирику. Типа: \"Ах, мой милый Августин!\" Или (на мотив \"Ах вы сени мои, сени!\") - \"Дура я: дала доказательство взаимности в крапиве! Надо было - на мосту...\"
Ларсен подходит ближе. Человек в пальто лежит без противогаза, лицо чуть прикрывает грязная марлевая повязка. На ней сверкают нездоровым блеском воспаленные глаза. Ларсен стоит в нерешительности, присматривается, пытаясь вспомнить, где он видел этого человека. В лежащем трудно узнать преуспевающего радиоастронома, чей монолог, записанный на видеопленку, Ларсен слушал всего два дня назад.
Это, согласимся, почти свобода.
— Все улетели вчера, — вздохнул радиоастроном. — Исход!
Что поделать! Все испробовали, ничего не помогает. Некоторые говорят: есть еще одно средство - переменять начальников регулярно и во что бы то ни стало. Тогда они, дескать, станут поосмотрительней. Это, дескать, и в Третьем мире кое-где практикуют. И там, где практикуют, - вроде посветлей.
— Я знаю.
Но наших-то - чем заставишь, как принудишь?
Ларсен садится рядом с ним. Оба молчат. Перфоратор стучит и снова затихает.
Они, тем более, все из Второго. И рвутся, наперекор старцу Филофею, в Четвертый. Где Лукашенко с Ким Чен Иром.
— Вот и все, — говорит радиоастроном. — Было начало, теперь конец… Программа…
А нам хотя бы остаться в Третьем. Разделяя, так сказать, участь большинства.
Ларсен чуть вздрагивает, мгновенно вспомнив эту фразу и догадавшись, кто рядом с ним.
— Я уже это слышал.
4/7/2005
Шапито
— Где? — астроном нервно вскидывает голову.
Жили-были Государство и Общество. И все у них вообще-то шло ничего себе. Даже можно сказать - зашибись. Экономика на подъеме, идеология на марше. Своя Свободная Пресса, свой Независимый Суд. Короче, все, как у людей. Чего еще надо - рожна, что ли?
— Неважно… Хочешь, перебирайся ко мне. Я скоро уйду отсюда. Попытаюсь добраться до материка.
Но без перебранок не обходилось. Общество хоть и было смирное, любило поворчать. Что Государство ни сделает, Обществу все не так. Бывало, как зашипит: ты совсем не правовое! Ты, если хочешь знать, вообще полицейское! Вот погоди, все скажу Народу - он тебе как даст!
— Зачем? Ты веришь, что мир не погиб? Смешно… Ты просто сумасшедший… Сейчас много сумасшедших.
Государство, конечно, огрызается: на себя, говорит, посмотри! Само-то - гражданское, что ли? И не тебе меня Народом пугать: это тебя он в случае чего первую разорвет, как Тузик - грелку.
Он замолчал. Сквозь сползшую марлю повязки вырывается хриплое дыхание, бессвязный шепот. Астроном, словно вдруг проснувшись, резко поднимается.
Тут Общество как поникнет головой да как заплачет. А Государство в окно смотрит, мрачно так, желваками играет.
— Ты еще не ушел? — неприязненно спрашивает он. — Уходи! Ты мне мешаешь…
Однако любовь, знаете, не картошка. Государства же питают к своим Обществам непреодолимую любовь. Выйдет ненадолго, вернется с подарком:
Продолжая бормотать что-то, он быстро ходит вперед-назад в коротком пространстве между углом пульта и стеной.
- Забудь, родное сердце, мои жестокие слова. Посмотри лучше, какая занятная вещь.
— Так, так… — долетают обрывки фраз. — Нет, я задам ему еще одни вопрос! — Он хихикнул: — Еще один вопросик… Вопросец… Да… Мозг — свалка цитат, говорите? Посмотрим!
- Ой! Она же, наверное, безумно дорогая.
Он падает в стоящее перед пультом кресло, пальцы его торопливо бегут по клавиатуре, вделанной в пульт. Бумажная лента вздрагивает и начинает вытягиваться из перфоратора. Он жадно хватает ее, вчитывается.
- А не дороже денег.
— Я так и думал… — с отчаянием произносит он и откидывается на спинку кресла. Затем встает, подходит к пролому в стене, вглядываясь в серый полумрак внизу.
И обнимутся крепко.
Там, словно тень в воде, медленно движется фигура Ларсена.
Время великодушных поступков! Песнь торжествующей любви! Бывший министр подарил своей дочери чемпионат мира по какому-то там аквабайку, - а Государство родному Обществу - новую палату: развлекайся! И то сказать - Дума сделалась какая-то совершенно не смешная. И вообще не осталось в стране новостей, кроме как из зала суда.
И некоторые люди страшно радуются некоторым таким новостям. Так и объявляют, например, на всю Россию: мы, будучи деятелями культуры, просто в восторге, что Лебедев и Ходорковский на нарах.
Ликуйте, ликуйте. Вам не жалко своих имен - а нам и подавно.
Ночь. Ларсен сидит в своей квартире за рабочим столом, вращает педали. Осторожно вычленяя уцелевшие кусочки страниц из обгорелых переплетов, он кладет их на большой лист оргстекла и тщательно протирает кистью, погружая ее в чашку Петри, заполненную клейким желтоватым раствором. Влажные страницы становится эластичными. Затем он пинцетом снимает их со стекла и приклеивает к отдельному листу бумаги.
Мы займемся случаем другим - таким же печальным, но более удивительным.
Как бы забыв о своем легком поведении в Москве (а на самом деле - чтобы его слегка загладить), Фемида в Петербурге взялась за дело всерьез: - Слушается дело об убийстве Галины Старовойтовой! Натяните мне на глаза непрозрачную повязку да завяжите потуже. Чтобы все, значит, убедились в реальных возможностях правосудия.
— Можно? — Дверь открывается, и на пороге появляется девочка.
Возможности оказались таковы. Разоблачен и осужден кирпич, разбивший человеку голову. Изобличена рукавица, которая была на руке, сбросившей кирпич с крыши. Чья рука - не установлено. Кто заплатил тому, чья была рука, и кто приказал тому, кто заплатил, - осталось покрыто мраком неизвестности. А что убили Галину Васильевну исключительно за политическую деятельность - точней, за принципиальность и талант, - это было понятно и до суда. Хотя, разумеется, важно, что и суд постановил так.
— Конечно, пожалуйста…
- И это все, что можно? - спрашивает Гамлет на похоронах Офелии.
Она подходит к столу, садится напротив Ларсена, молчит.
- Все, что можно, - отвечают ему.
— Странная мысль пришла мне сегодня. — Ларсен улыбнулся. — А что если из этих уцелевших страниц составить книгу и назвать ее… Ну, скажем, «Диалоги»… Как ты думаешь?
Кирпич и рукавица не захотели содействовать следствию - не видели смысла (про совесть - оставьте), - гениальные сыщики бывают, надо полагать, только в кино; главный убийца и ближайшие его подручные - на свободе.
Девочка чуть пожимает плечами.
Такая уж это машина - раскручивается ровно на столько оборотов, сколько нужно.
— Вот смотри, — Ларсен разложил стекла перед собой. — Это было написано в Индии почти век назад: «Нет! Не в твоей власти превратить почку в цветок! Сорви почку и разверни ее — ты не в силах заставить ее распуститься. Твое прикосновение загрязнит ее, ты разорвешь лепестки на части и рассеешь их в пыли, но не будет красок, не будет аромата. Ах! Не в твоей власти превратить почку в цветок…»
И замирает. Скажем, на выводе, что такие-то 129 человек умерли не от неустановленного газа, примененного против них неустановленными структурами по приказу неустановленного лица.
— Дальше можно поставить вот это, — Ларсен берет стекло с приклеенной страницей. — Это замечательная книга… Одна из лучших. Ее написали в России, чуть больше века назад: «Нет ничего обиднее и несноснее, как погибнуть от случая, который мог быть и не быть, от несчастного скопления обстоятельств, которые могли пройти мимо, как облака»… — Ларсен оглядывает комнату, размышляя о чем-то. — Как облака…
Или что такие-то, предположим, 300 - ни в коем случае не оттого, что по ним стреляли из огнеметов и пушек.
— Вам не холодно? — вдруг спрашивает девочка.
И все. И больше ничего не спрашивайте - ответа не будет.
— Нет, пожалуй.
Бесланским семьям понадобился почти год, чтобы осознать, что случилось с их детьми.
— А мне что-то холодно, — говорит она, зябко проводя ладонями по плечам..
Наша газета написала - что случилось, - в первых числах сентября. Мы не ошиблись, и это ужасно. Все подтверждается на процессе во Владикавказе облаком свидетелей.
Ларсен внимательно смотрит на нее. Девочка опускает глаза.
А концы все равно уйдут в воду.
— Мне все время кажется, что они не живые, — говорит она совсем тихо. — Сидят, не шелохнутся. Молчат… Спросишь — не отвечают. Я боюсь их…
Потому что перед законом все равны.
— Ну что ты говоришь! — Ларсен гладит ее по руке. — Это пройдет. Бот увидишь… Это шок. Он может тянуться довольно долго. Надо ждать.
И если, скажем, сын министра задавил старуху - значит, старуха виновата сама.
Ларсен снова принимается за работу. Девочка следит за его движениями, но чувствуется, что ей по-прежнему неспокойно.
И зарплату прокурору назначает президент.
— Почитайте мне еще что-нибудь, — просит она.
А нам - зрелища. Типа общественной палаты. Ее, только ее одной и не хватало. Славные предвкушаю номера в этом шапито. В основном, само собой, про мораль. Которая, само собой, состоит в том, чтобы Общество не кобенилось, не забывало супружеского долга перед Государством. Осыпало бы регулярно ласками, приговаривая: правовое ты мое! социальное! военное-здоровенное! у-тю-тю!
Ларсен берет стекло с приклеенной страницей.
— Нет, не это, — торопливо говорит девочка.
11/7/2005
Контра Омнес
Ларсен удивленно смотрит на нее, пытаясь поймать ее взгляд, но она снова опускает голову.
В цепях! В оковах! В узах, будьте вы прокляты! В железах - на русский средневековый манер.
— Вы помните ту книгу, — смущается девочка, — которую Анна читала… Вернее, вы ей читали оттуда… Она все время просила…
И кто же? Мальчики-девочки, вздумавшие вступиться за дедушек-бабушек. Недалекие друзья народа. Пресловутые национал-большевики.
— Зачем тебе это? — тихо спрашивает Ларсен.
Идиотское название, скверные лозунги, лидер противноват. Но все это ерунда. Что действительно раздражает - этим ребятам, представьте, на социальную так называемую справедливость не наплевать. И поэтому они имеют наглость не почитать начальство.
— Я прошу вас, — говорит девочка, не поднимая головы. — Пожалуйста…
Суются, куда никого не просят: в законы против стариков. Как будто их касается.
Ларсен подходит к шкафу, достает книгу, возвращается к столу, садится. Долго листает ее, размышляя о чем-то, затем поднимает глаза. Девочка беззвучно плачет.
— Ты… Заболела?
Девочка судорожно кивает. Затем опрометью выскакивает и закрывает дверь. Через мгновение из соседней комнаты доносятся приглушенные всхлипывания. Ларсен выходит в полутьму холла, достает из шкафчика автоклава ампулу. Направляясь обратно, останавливается возле приоткрытой двери в комнату Тешеров. Там, в полутьме, видны дети. Одетые, они сидят на кроватях, глядя куда-то перед собой, как манекены. Ларсен открывает дверь. Дети одновременно поворачивают головы, смотрят на него.
— Надо спать, поздно уже. — Ларсен старается говорить как можно мягче.
Ворвались в одну из канцелярий, заперлись, вывесили сердитый транспарант. Зачем-то порвали главный портрет.
Дети молча смотрят на него. Ларсен стоит; не зная, что сказать им, затем уходит. Дети смотрят ему вслед.
Потом их долго били. Потом полгода держали в тюрьме. А вот теперь вывели на суд: скованных цепями - заперли в клетках.
Цепями - понимаете? Помните такое слово? И с какими слезами рифмуется? Спускается солнце за степи,// Вдали золотится ковыль, -// Колодников звонкие цепи// Взметают дорожную пыль.
В развалинах сумеречно. Крупные хлопья снега скользят в порывах серого ветра. Дети ходят среди развалин, собирают обугленные щепки, дощечки, складывают их на большой железный лист, лежащий возле ног Ларсена. Он сидит, устало привалившись к стене.
Цепями! Про которые вся русская литература кричала царизму: как не стыдно! варварство! позор! проклятье! месть!
Неподалеку мальчик — постарше и повыше других детей — ходит среди обугленных вещей разрушенного дома, останавливается возле каждой, подолгу рассматривает ее. Потом он зачерпывает снег рукой, подносит к противогазу. Снег — влажный, ломкий. Он мнет его в руке, словно пытаясь почувствовать его запах. Другие дети удивленно смотрят на него, затем начинают повторять его движения — собирают рыхлые комья, подносят их к лицу.
И вот праправнуки неграмотных подпасков достали их из подвала: чтобы, значит, дети опять научились любить свободу.
Ларсен тяжело встает.
Короче говоря, пока цивилизованный мир в слезах гадает: откуда, из какого ада являются террористы, - мы деловито их куем. Как гвозди.
— Идемте, — громко говорит он. — Нам хватит. Идемте…
Как если бы праправнукам подпасков не рассказывали в школах КГБ про Веру, например, Засулич. Что, мол, жила в провинции старая дева. Однажды прочитала в газете: петербургский обер-полицмейстер приказал высечь политзаключенного. Купила револьвер, билет. Села в поезд, прибыла в столицу, явилась на прием, продырявила обер-полицмейстера. И так далее.
Он цепляет металлическом прутом лист железа, волочит его за собой. Выйдя из развалин, оглядывается, ждет. Дети стоят, смотрят на него, будто не понимая, чего он хочет от них. Старший мальчик отбрасывает снег, что-то говорит детям. Вереницей они выходят из развалин и идут следом за Ларсеном.
Про братьев Ульяновых слышать не доводилось?
Это же как на войне: люди воюют не за территории, а друг за друга.
Посмотришь, посмотришь на родную дочь в цепях, на любимую девушку, на брата или сына, - и как прокурор им шьет массовые беспорядки - а судья рисует от пяти до восьми лет - за поступок хоть и дерзкий, но ведь безвредный и притом имевший несомненно благородную цель... Посмотришь, послушаешь - сравнишь цель и цепь, - как вы думаете: не потянутся у кого-нибудь руки к перу, перо - к бумаге?
Нет, в самом-то деле - начальники, эй, начальники! Вы случайно не опухли, объевшись, например, ухи?
В большой комнате за длинным деревянным столом сидят дети. Ларсен разливает чай. Видно, что он совсем плох и ходит с трудом. Лица детей по-прежнему абсолютно безучастны — отхлебнут, поставят чашки, посидят, отхлебнут снова.
А не совестно быть первым лицом страны, в которой детей сажают на цепь за романтический порыв?
— В этот вечер, — говорит Ларсен мягко, — люди всегда старались порадовать друг друга. Сделать подарок, угостить чем-нибудь или просто посидеть в тепле и поговорить. — Он помолчал. — А вечером все выхолили на улицу и ждали, когда появится первая звезда. Помните? Тот, кто видел ее, был счастлив, и все желания его сбывались… Мы непременно пойдем сегодня ждать первую звезду. Правда?
А - вторым? А третьим?
Нет, я не про жестокость - насчет этого после Беслана вопросов нет, - я про недальновидность. Хотя, наверное, вам все равно, что будет после вас. А на ваш век хватит.
Дети молчат, размеренно пьют. Непонятно, слышат ли они его.
Нефти, леса, оружия, глупых старух.
— Вот и снег пошел… — замечает Ларсен грустно. — В этот день всегда идет снег… Ну что? Принесем елку, а?
Ровно два года назад я придумал девушку по имени Контра Омнес. Дочь парагвайского эмигранта, проживает в пригороде Петербурга, сочиняет песни на индейском языке гуарани. Главное, что ее имя и фамилия значат по-латыни: Против Всех. Мы - несколько журналистов и литераторов - двинули ее в губернаторы. Ох, и гневалась же Валентина Ивановна! Ох, и мерзости же появились про нас в петербургских газетах. Типа того, что Контра Омнес - проект заокеанских политтехнологов. Упоминались чемоданы долларов - и что чуть ли не лично я прошел стажировку чуть ли не в Пентагоне.
Он тяжело поднимается, идет к двери в соседнюю комнату.
А нашу девушку с ее сиамской кошкой поддержали сотни тысяч избирателей в одном только Петербурге. Потом и в других местностях она сделалась как бы символом: вот за кого надо голосовать человеку, если ему, опять же, не наплевать.
Дети молча поворачивают головы ему вслед, но продолжают сидеть. Ларсен возвращается, неся большой лист картона, на котором зеленой краской нарисована елка. Он ставит картон в конце стола, прислоняя его к стене.
Потому что это все-таки шанс. Ну вот вообразите, что вам настоятельно предлагают решить, в чьей власти находиться: Сталина или Гитлера.
— Теперь надо ее нарядить. Как же мы будем ее наряжать?
Остаться в день голосования дома - все погибло: один из этих двоих победит.
Дети переводят взгляд с елки на Ларсена, словно пытаясь понять, чего от них требуют.
А если выборы выиграет Контра Омнес - по закону полагается обоих по шеям, и начинай всё с начала. То есть страна может быть спасена.
— Что ж это мы, совсем забыли про игрушки, — спохватывается Ларсен. — Сейчас поищем что-нибудь… Ну, давайте придумаем игрушки!
И вот вы, недальновидные, решили этот закон похерить, Контру Омнес от выборов отстранить. Вычеркнуть ее из бюллетеней.
Ларсен достает из кармана две звездочки, вырезанные из крышек от консервных банок. Прикрепляет их к картону.
Чтобы, значит, который против вас - и против тех, кто за вас, - тот чтобы считался как бы мертвым. Сиди дома, не гуляй. Шевеля кандалами цепочек дверных.
Дети встают, подходят ближе. Только старший мальчик продолжает сидеть, демонстративно отвернувшись.
Этот номер у вас, конечно, пройдет. Глупые старухи вас благословят, приближаясь к месту своего назначения.
Мальчик с родинкой на щеке вдруг отрывает от своей курточки последнюю уцелевшую пуговицу и протягивает ее Ларсену.
А будущность России читайте в глазах кого-нибудь из тех - сидящих в клетке. Скованных цепью.
— Умница! — восклицает тот. — Замечательная пуговица! Посмотрите, какую красивую игрушку нам подарили!
Только бы они не впали в отчаяние. О котором - помните? - когда еще писала Контра Омнес. В песнях дореволюционного еще ГУЛАГа (вольный перевод с гуарани - мой):
Мальчик чуть-чуть, едва заметно улыбается.
Будет вечно цепь надета,// Да начальство станет бить...// Ни ножа! Ни пистолета!..// И конца нет, сколько жить!
Ларсен достает из кармана булавку и, зацепив пуговицу, прикалывает ее к картону.
18/7/2005
Мальчик, оторвавший пуговицу, тщательно осматривает свою одежду, но больше ничего не может найти. Другие дети следуют его примеру, но не находят ничего подходящего. Тогда Ларсен достает большой блестящий шпиль, сделанный из скрученных консервных банок, надевает его на верхний край картона, прямо над верхушкой нарисованной елки.
Образ
— Смотрите, — говорит он, — у нас совсем настоящая елка! А теперь мы будем сидеть в тепле и разговаривать. Нам надо сегодня все решить, правда? Сегодня у нас очень важный день.
Спасайся, кто может! Опять все флаги собираются в гости к нам. То есть не все, а только семь - зато самых ярких и больших.
Он садится за стол. Дети смотрят на него и тоже садятся.
На тары-бары о судьбах планеты - в какую сторону ей вращаться, и вообще. А Петербург, значит, терпи - в смысле, ликуй. Поскольку нипочем не усидят чужеземные властители в Константиновском дворце. Непременно пожелают полюбоваться северной Пальмирой. В Эрмитаж, туда-сюда.
— С утра идет снег. Он чистый, не активный, я вечером снова замерил. — Ларсен внимательно и тревожно вглядывается в лица детей: понимают ли они его? — К тому же, фон сильно упал за последние дни. Ведь вы знаете, что такое радиоактивный фон… Все это может означать только одно — война не началась. Понимаете?.. Это доказательство. Прекрасное, замечательное доказательство того, что мир не погиб… Мы с вами, конечно, не знаем, какой он, этот мир, сегодня, что происходит там. Но можно надеяться на лучшее, правда?.. Я думаю, нужно собраться сегодня вечером и утром снова идти. Осталось совсем немного. Всего один день пути. Ведь мы уже почти подошли к Южной косе… Но вам теперь придется идти самим. Вы понимаете, почему… Я думаю, вы справитесь… Я уверен.
А значит, все силы государства опять будут брошены на зачистку: чтобы в небе ни облачка и на улицах ни души. Одна В.И. на берегу пустынных волн, и фанерные фасады на заднем плане.
Дети поворачивают головы к старшему мальчику.
Я было и запамятовал про предстоящий этот самый саммит этой самой Великолепной Восьмерки. Господин Миронов, спасибо ему, подсказал, всесоюзный наш староста, по-нынешнему - спикер сената.
— Мы никуда не пойдем, — говорит он.
Готовьтесь, говорит, граждане россияне: каждый на своем месте улучшайте, пока не поздно, имидж нашей страны. Чтобы лидеры человечества и сопровождающие корреспонденты прибыли к нам с дорогой душой. Чтобы подобру-поздорову удалились, не запылились. Это, говорит, наш гражданский долг. Встанем, говорит, все как один на почетную вахту. Продажной иностранной прессе, распространяющей бредовые факты из якобы нашей жизни, дадим сокрушительный отлуп. \"Все граждане России должны думать об улучшении имиджа страны, иначе это сделают другие в очень неприятном виде\".
Ларсен вздрагивает от неожиданности. Он впервые слышит ответ на свои слова. Впервые за последние дни.
Произнесено красиво (пять, если газеты не врут, высших образований у человека), более того - показан пример. Вызван министр иностранных дел - и уже придумано, как ослепить заграницу новым образом России. Только это пока секрет. \"Нельзя раскрыть все инструменты, при помощи которых будет создан новый образ России\", - а то как бы не вышло неприятности: \"там хорошо научились делать нам больно\".
— Здесь уже все кончилось и больше не повторится, — продолжает мальчик. — А там еще только начнется. Не завтра, так через месяц. Мы знали, что фон упал еще неделю назад. Мы замеряли… Но только это ничего меняет.
Ну и мы не имеем права оставаться в стороне: обязаны заняться прозой жизни: исправлять ее потихоньку, в меру личных обывательских сил. Но неуклонно.
— Что ты говоришь? Нет! Ты не прав. Ты просто повторил сейчас то, что говорили в центральном бункере! Они считали, что война начнется с минуты на минуту. Но видите, прошло две недели, а этого не случилось. Они просчитались, как и те, кто изолировал остров и хотел начать войну. Она не началась. 3начит, все очень просто — раз не смогли победить те, кто хотел войны, значат, победили те, кто против войны, кто боролся за мир! И я думаю, это уже произошло или происходит сейчас, в эти дни. Я просто вижу, как тысячи… Да, тысячи! Миллионы людей во всем мире сейчас вышли на улицы! Они уже не отступят, они добьются того, чтобы любое оружие было запрещено навеки, во всех странах! Я уверен, я убежден, что началось всеобщее разоружение. Иначе быть не может! Поймите, есть какой-то предел веры в плохое… Больше уже нельзя. Пора поверить в хорошее. Ну как вам объяснить… Вот представьте… Ночь, темная, тревожная, но она ведь должна когда-нибудь кончиться. И неизбежно должно наступить утро! Понимаете? Сейчас, в эти дни, может быть, кончается ночь человечества, начинается новая, прекрасная история! Мир может быть другим! Я верю в это! Веками люди мечтали о таком мире и должны же когда-то начать сбываться эти мечты! Шесть тысяч лет нашей истории — это очень мало. Впереди еще тысячелетия подлинного расцвета. Только единицы пока поднимались на те вершины духа, на которые должен, обязан подняться каждый! Запомните: каждый! Я верю в человека! Верю, что он может быть прекрасным, гармоничным; добрым. Что мир может быть добрым и справедливым, без угнетения и надругательства над достоинством человека. Это будет замечательный мир, в котором никогда уже не будет войны, не будет жестокости и голода, ненависти и насилия. Это будет мир свободных, прекрасных людей, достойных того могущества, которое откроется разуму человека. Я верю в такой мир! Идите!.. И вы увидите его, обязательно увидите!
Хотя, конечно, рядовому пешеходу, не владеющему искусством боевых единоборств, и без вооруженной охраны - это не просто.
Ларсен умолк, перевел дыхание, затем с тревогой посмотрел на детей.
Вот он передвигается по своим нехитрым делам - из пункта А, предположим, в пункт Б, а оттуда еще в какой-нибудь, а потом обратно, - идет, говорю, поглядывает по сторонам, ушки держит на макушке - и примечает буквально на каждом шагу: имидж отчизны в опасности! - а что поделаешь? ничего не поделаешь.
Только плюнешь (и то мысленно) - и дальше, давай Бог ноги.
— Почему вы молчите? — с отчаянием прошептал он. — Вы что, не верите мне? Отвечайте!
Вот я вам опишу впечатления моего собственного вчерашнего дня. Как я возвращался из-за города на электричке.
Дети посмотрели на старшего мальчика.
Нет, не про пьяного, голого и окровавленного, который сорвал стоп-кран. Это, предположим, фигура не типичная. Верней, типичный бредовый факт.
— Все взрослые врут, — зло сказал тот. — И ты врешь. Очень красиво врешь! Только зачем, а? — Он помолчал, торжествующе глядя на растерянных товарищей. — А вот зачем! У нас осталось очень мало продуктов. И если мы уйдем, ему как раз хватит. То-то он так старается…
А возьмем обыкновенный билетный контроль. Это, чтобы вы знали, когда по вагону быстрым шагом проходят двое в голубых тужурках (а ниже - у кого что, чаще тренировочные штаны) - и собирают протягиваемые пассажирами купюры.
Ларсен, задыхаясь, словно ему не хватает воздуха, пытается произнести что-то, но не может, только нелепо размахивает руками.
Тут бы мне, как патриоту, встать и громко их всех усовестить: некрасиво, дескать, сограждане, обманывать железную дорогу и поощрять коррупцию! Давайте свяжем этих голубых лихоимцев, сдадим их куда следует, а билеты - купим!
— Ты смеешь мне говорить такое? — наконец произносит он, поворачивается и идет к выходу.
Как знать? Тот голый - окровавленный - может, вовсе и не был пьян, а именно вот так и вступился в соседнем вагоне за образ родины.
А я промолчал - уцелел - и благополучно прибыл в любимый город, и спустился в метро, и доехал до другого вокзала (у которого живу), и поднялся на поверхность.
Там прямо у эскалатора стоит милицейский патруль - проверяет паспорта смуглых. А за спинами патруля - шагах в пяти - стоит (он всегда там стоит) спортивный такой джентльмен с табличкой на груди. На табличке написано, что джентльмен готов сфабриковать любому, кто заплатит, любые документы: диплом, аттестат, что угодно для души.
Ларсен сидит в развалинах, прислонившись к стене. Идет снег, покрывая его голову, руки, одежду. Неподалеку, за его спиной, темнеют фигурки детей. Они смотрят на Ларсена, но не подходят. Ларсен поднимает голову, смотрит наверх. Дети повторяют его движение, тоже поднимают головы. Сквозь сгоревшие перекрытия видна часть неба. Там одиноко сияет далекая звезда.
Каждый раз думаю: не обратиться ли к этим здоровякам при бляхах - мол, как вам не стыдно вот так внаглую работать в доле с жуликом, искажаете, мол, облик отечества, и все такое?
А в газетах напечатают: теракт предотвращен, боевик уничтожен, опознать тело, к сожалению, не удалось.
Нет уж, я лучше домой.
Ночь. Ларсен, одетый, лежит на постели. Он тяжело дышит. Ему виден потолок бункера, трещины, сквозь которые сыплется лесок. Слышны осторожные шаги. Мальчик с родинкой на щеке подходит к постели, садится на край. В полутьме комнаты видны за его спиной лица других детей.
Дома включаю радио: православная церковь категорически осуждает Бабу-Ягу и Гарри Поттера. Ах, - вздыхаю, - что же вы делаете, святые отцы? Зачем же на всю-то вселенную? Подслушают ведь - и какой после этого у нашей РФ будет IQ?
— Ты умрешь скоро? — спрашивает мальчик.