Вся беда любой империи — в удаленности границ и рассеивании сил. Как бы есть она, и нет ее. Попробуй удержи эдакую громадину в беспрекословном подчинении, если подданные не ощущают ежечасно — есть она? нет ее? К тому же и сам «император» на людях открещивается от высокого звания. Оно, конечно, сродни кокетству признанного, например, снайпера: да ну, отстаньте! я и ружья отроду в руках не держал… ладно, раз вы настаиваете… и — в «яблочко»! Но простодушные от рождения, имя коим — легион, могут воспринять кокетство за чистую воду: топи гада, он никто!
Гладышева «утопила» милиция два года назад — взяла прямо в гладышевском «вольво» и оторопела: у «императора» в кармане — пистолет! негоже так представляться! Может, он действительно не глава? Может, всё большой блеф? Какой же дурик станет при себе держать ствол, если он — глава?! Р-разберемся. А ты, малыш, посиди, пока мы будем р-разбираться. Да не здесь, не в машине. В тюрьме. Чтоб не скучал, вот тебе за компанию твое же ближайшее окружение…
Ближайшее окружение, надо признать, недолго составляло компанию «императору», зато моментально по освобождении затеяло кампанию в защиту безвинно томящегося узника бессовестности. Кампания и сейчас в полном разгаре. По сию пору…
А сам Гладышев по-прежнему на нарах?
На нарах.
А обесконеченный Комарин за кордоном?
За кордоном.
А Толя-Кунфу на три метра под землей?
На три метра под землей.
Получается, в данный момент и обратиться не к кому? В децентрализованном бандитском Питере? На тот случай, когда возникнет нужда получить ДОСТОВЕРНУЮ, ИСЧЕРПЫВАЮЩУЮ информацию по… частному случаю. Нет… м-м… коллектора?
Почему же нет… м-м… коллектора?! Почему же не к кому обратиться?!
Вика Мыльников наводяще задался риторическим вопросом. Только что в грудь себя не ткнул. Он, само собой, всего лишь мент в отставке. Но он и глава частной охранной структуры, способной разобраться в частном случае. Особенно если он, случай, пусть косвенно — задевает главу.
А задевает?
Да ни боже мой! Где бывший мент, бэх Мыльников, — и где исчезнувшая жена сэнсея!
А действительно — где?
Московский Бай-Баймирзоев, одно из первых лиц в известных кругах, авторитетно дал понять: не в Москве.
Питерский Мыльников — отнюдь не из первых лиц в известных кругах…
Хотя… круги эти всё сужаются и сужаются, если верить летописи бандитского Петербурга: Толя-Кунфу — Комарин — Гладышев…
Но если верить всё той же летописи, то существуют целые банды, состоящие преимущественно из милиционеров, из ста двадцати охранных обществ каждое третье действует как заправская бандитская организация.
Колчин как-то уже оповещал публично: он привык разговаривать только с первыми лицами.
Первым лицом в семье Мыльниковых для него была Галина Андреевна Лешакова-Красилина-Мыльникова. И не потому, что она верховодила на дому. Это она именно не на дому, а в гостях верховодила, то есть муж ей позволял компенсироваться, отзывался на уменьшительного Вику, величал жену мужественным «Гал» (галл!), Москва — не его город. Колчины — не его давние приятели (то есть Инна Колчина, но замужем она аж за сэнсеем!). Пусть потешится Гал (-л!), пусть восполнит острую самолюбийственную недостаточность.
Но дома, но в Питере — тень, знай своё место.
Ди-Жэнь — тень на одном склоне горы, солнце — на другом. Не так ли?
Не так. Первым лицом для Колчина была Галина. Ибо: старший друг — младший друг. В этом тандеме третий лишний. Третий — Вика Мыльников.
Инна, будучи в Питере, наверняка общалась с подругой детства. Не исключено, у нее же и останавливались. Где ж еще? Не у мамаши ведь — с ночевой: «У меня нет дочери! У меня никогда не было дочери!»
Кроме того, Инна не просто коротала время у подруги — надо ли говорить, что при встрече двух женщин беседа длится и длится, а темы… от прошлого босоногого совместного детства до грядущего пугающего возрастного будущего:
— Представляешь, мне уже тридцать!
— Вот когда тебе тридцать пять стукнет, тогда поймешь! Я тоже в тридцатник знаешь как паниковала! Детей так и нет?
— Не получается…
— И у нас. Просто я уже и не хочу.
— А я… мы…
— Да зачем! Собака лучше! Мы с Викой дога взяли. Посмотри, какая лялька! Юл! Юл, к ноге! К ноге, сказала!.. Тьфу, дурак! Он еще молодой. Зато теперь никто ко мне не сунется — ни в квартиру, ни на улице. Ну ты помнишь, я рассказывала…
— Помню…
Надо ли говорить?
Надо. Как раз надо. Ибо не только про дела давно минувших дней, не только о преимуществах щенка перед младенцем, не только о коротком бабьем веке обычно беседуют подруги… Всяко вопросы «ты завтра куда? надолго ли? и на кой тебе это?» неизбежны. И ответы — тоже.
Что же касается Вики Мыльникова и его завязок с миром криминала, то почему бы заодно и не использовать?
Пренебрегать подвернувшейся возможностью неразумно. Только возможность эту следует пользовать разумно: ни в коем случае не просить об услуге, но повернуть так, чтобы услугу тебе навязали, конфузясь, извиняясь, уверяя: всё будет сделано, а вы даже не думайте об отдельных нюансах!
Нюансов более чем достаточно. И один из них: жена сэнсея приехала в Петербург, остановилась у Мыльниковых и — в Москву не вернулась.
Вика Мыльников встретил Колчина, как и подобает встречать признанного учителя (хотя именно Мыльникова именно Колчин ничему такому не обучал), — ритуальный поклон, руки по швам, большое уважение, к столу, к столу! И ни малейшей фамильярности, типа: ну и как там в Японии? читали-чита-а-али! а вот скажи мне, Юрий Дмитрии, в Токио проститутки есть?..
Не-ет, это ты, Вика, Колчину скажи. Но не про наличие-отсутствие проституток — в Токио ли, в Питере ли.
Квартира у четы Мыльниковых была маломерная — одна комната в пятнадцать квадратов, кухня — в шесть, удобства раздельные. Тесновато для двух супругов и одного малолетнего, но многокилограммового щена.
Впрочем, у Мыльниковых — два телефонных номера в Питере.
Колчин был осведомлен — у Вики есть квартира о трех комнатах, о двух уровнях, где-то сразу за отелем «Санкт-Петербург».
Просто Галина Андреевна отстаивает свою независимость. Здесь ее вотчина. Продавать, обменивать, расширяться, объединяться — не на-адо ей. Да, первый этаж, да, блочный дом, да, маломерка. Но — своё. Муж есть муж, убежище есть убежище. Если вдруг что — она всегда может уйти. Есть куда. Не уйдет, нет. Но МОЖЕТ. Да и всегда удобно иметь запасную пустую кубатуру, где при случае уединиться. Или приедет кто-нибудь издалека… (Не Колчин. У него сняты апартаменты в «Чайке», неподалеку, пешком — три минуты. Но мало ли… Вот Инна…)
Собственно, Колчин и позвонил по номеру Галины Андреевны, а не по номеру Вики. Тем самым обозначив приоритет.
Удачно, что рождественский вечерок чета Мыльниковых порешила встретить в тесноте, но не в обиде — в маломерке на Комендантском. Иначе в «дворянском гнезде», как почему-то упорно называл свою квартиру Вика, пришлось бы дольше тратиться на всякого рода предварительности, — все же хозяин там Мыльников, а навестить Колчин желает прежде всего Мыльникову, в «Метрополь» зазвать на ужин, про «младшего друга» порасспрошать…
— Как Инна? — ритуально спросила Галина после церемонии вручения цветов-«Мисти»-поводка. Спросила и подмигнула, мол, отвечай ничего не значаще, отвечай нейтрально.
— А как Инна? — встречно спросил Колчин, на мгновение потерявшись, однако через мгновение сообразив: подмигивание — не знак тайный, но последствие той давней душевной травмы.
— То есть? — неуверенно улыбнулась Мыльникова.
— Потом… — вполголоса бросил Колчин.
К столу, к столу!
Было фондю. Стеклянная кастрюля без крышки. С кипящим маслом. Под ней — спиртовка. Специальные двузубые вилки на длинных ручках. Сырое мясо тонкими ломтями. Сам подцепляешь, держишь в масле до устраивающей тебя степени готовности, ешь. Экзотика.
(Экзотика? Вот в Роппонги была экзотика!
Пристрастие японцев к свежей пище временами излишне изощрено.
Дорогой подвальный ресторанчик, где подавали креветок. Несчастных тварей живьем швыряли на жаровню, по которой они суетливо сновали, постепенно меняя цвет. И в момент, когда креветка испускает дух, шеф обдает ее соусом и накрывает железным колпаком, чтоб впитала. Готово! Пять минут агонии — зато вкус специфический!
Вкус — да. Однако после Роппонги Колчин, кажется, навсегда пресытился креветками. Ну их!)
Из ритуальной вежливости Колчин попробовал один ломтик («Вы попробуйте, попробуйте!») — кусок в горло не шел, ассоциации с тварями, заживо испеченными в Роппонги.
Зато Мыльников перемалывал фондю живьем, если можно так выразиться. Он лишь символически окунал ломтик в кипящее масло и отправлял в рот, сыроед! (Не от сыра, а от сыро-!) Хрящеватые, «пельменные» уши главы охранного предприятия двигались, будто в фильме ужасов.
Аппетита участникам застолья хруст то ли ушей, то ли фондю не прибавил.
Единственный жратик, помимо Вики, — годовалый пятнистый Юл. Щен был на редкость невоспитанным — бодался в колени, гулко ронял башку на край стола, выпрашивая подачку, тявкал нутряным просительным фальцетом, если пауза между подачками затягивалась.
— Юл! Место! — строжала Мыльникова. — Место! Кому сказала! Место!
Щен-Юл переключался на обиженный баритональный рык и даже имитировал движение от стола: место так место… Но тут же возвращался: вот оно, мое место.
Мыльникова подмигивала всё чаще. То ли нервы разгуливались, то ли сигнализировала гостю. О чем? К еде она даже не притронулась. Мусолила очищенный банан, покусывая сантиметрами. И «поцелуйчиками» всасывала желто-белый «Мисти» — из бокала. Задумчиво-отрешенный вид: ах, когда вы наконец уйдете!
Все?
Нет, не все, но некоторые.
Из них двоих — Колчина и Мыльникова — некоторым был Вика.
Она бы и ему, Вике, с удовольствием сказала: «Место! Кому сказала! Место!»
То-то и оно: кому сказала.
Щену-Юлу могла. Вике — опасалась.
Место Вики Мыльникова — в трехкомнатной двухуровневой квартире за отелем «Санкт-Петербург». Здесь — она. К ней из Москвы приехали! И, кстати, радостный тон Галины в трубке, когда Колчин набрал номер с телефона Ревмиры Аркадьевны, тем и объясним: «Хоть кто-нибудь! Лишь бы не с глазу на глаз в пустой комнате с мужем!» За накрытым столом…
Стол был накрыт условно. То есть вроде бы богато-изобильно-разнообразно. Но — никак.
Сервировка почти полностью отсутствовала, вот что!
Будто пришел мужчина с добычей, вывалил всё — остальное должна организовать женщина.
А ей не хочется организовывать — ушел бы поскорей!
Куда?
Куда угодно! За новой добычей. Не куда, но отсюда.
Гроздья бананов, пластиковая корзинка с киви, ананасы. Десерт. Заранее нарезанные копчености в полиэтилене-фольге от «Самсона», располовиненная сырная голова «Эдам», парочка сухих вин в литровых пакетах, водка «Сильвер-Смирнов», нераспечатанная баночка икры. Блок «Мальборо-лайт». Всё.
Такое впечатление: Вика Мыльников перед визитом к жене тормознул у ларьков с табличкой «Защиту осуществляет охранное предприятие „Главное — здоровье“» и барски распорядился, мол, давай-ка… это… и вот это… ладно, вон то еще… и… для полного счета — что там, в банках?
Ка-акие могут быть счеты, уважаемый! Всегда рады!
Насчет радости рабов от ларька — вряд ли. Но и Галина Андреевна — не в восторге. Хорошо еще, сообразила про фондю. Сама сообразила, сама мясо ПОКУПАЛА, сама стеклянную кастрюлю приспособила — от давних пристрастий к химии-полимерам-реактивам. Гость грядет — из Москвы! А стол — будто на шикар-р-рном полубандитском междусобойчике. Вот еще удава живого из ванны вынуть и с ним на плечах фотографироваться на память — на фоне полуфабрикатных роскошеств.
— Ты уже где-то… остановились? — ритуально, однако с подтекстом, спросила Галина, плавая между «ты» и «вы».
— Пока нет… — почел за благо слукавить Колчин. А и в самом деле! Разве он остановился в «Чайке»? Он там только вещи сбросил и — снова весь в движении.
— А как Инна? — повторила старшая подруга.
— Она же недавно была! — встрял Мыльников. Он здесь не хухры-мухры, он в курсе, он полноправен, пусть даже и намекает жена: шел бы ты, Вика, к себе, не видишь — человек приехал, остановится у меня, прибрать надо, я потом, позже, подъеду, когда гостя устрою, а ты всё жрешь-жрешь-жрешь… — Здесь, — уточнил Мыльников, уставившись на жену в ожидании поддакивания. А что?
Лешакова-Красилина-Мыльникова опять подмигнула, на сей раз мужу, и… смолчала.
Аура возникла тягостная, гнетущая. Не продохнуть.
Впрочем, «не продохнуть» — по причине жадных и частых затяжек. Галина оставила в покое полууничтоженный банан и принялась уничтожать сигарету за сигаретой.
«Мальборо», возможно, и «лайт», но Колчин не любил никотинного дыма, никакого.
«Она же недавно была! Здесь…»
Полуторная тахта, торшер, телевизор, аудиоплейер, троица кресло-стульев, стол-раскладушка. Всё. Да! Еще из стены, прямо над изголовьем полуторной тахты, торчал обычнейший водопроводный кран — с вентилем, со свисающей из носика каплей воды (щас капнет, щас!). Сальваторщина-далиевщина! Бы. Если бы Колчин заранее не знал о прошлом увлечении Мыльниковой (тогда — Красилиной) всяческими «дурилками» — Инна рассказывала, да и Мыльникова, навещая «младшего друга», регулярно преподносила очередной авторский экземпляр. Собственно, и стеллаж был заставлен отнюдь не книгами, но некими… предметами авторского творчества.
«Она же недавно была! Здесь…»
— В Москве я ее не нашел… — между прочим пробросил Колчин и очертил временные рамки: —…после Токио.
— Как это?! — с уловимой фальшивинкой воскликнула Галина Андреевна, «старший друг».
— В Москве ее нет.
— Она из Петербурга вернулась? — с той же, такой же фальшивинкой заинтересовался Вика Мыльников.
— Я в Токио был. А в Москве ее нет… — ровно произнес Колчин. Та самая ровность тона, в которой ни просьбы, ни упрека, ни страха. Пусть сами, сами!..
Они — сами. Фальшивинка объяснима и понятна: ощущение вины, когда тебя еще никто ни в чем не обвиняет (ЕЩЕ!), но по сути-то… Приезжала гостья, гостила здесь, сами ее проводили на вокзал, а она — не приехала!
— Гал! Ты ее провожала?
— Когда?
— Когда она уезжала.
— Смотря куда.
— Что значит: смотря куда?! На вокзал!
— Я ее до метро проводила. До «Пионерской». Со мной же Юл был. Меня же с ним не пустят!
— Но она на поезд поехала?
— Ой, слушай, откуда я знаю! Что ты меня спрашиваешь?! Она передо мной не отчитывалась. У нее тут дела, помимо меня. Мы попрощались и… всё.
— Что значит: всё?! Она же твоя подруга!
— Да, подруга! А дальше?!
— Я тебя спрашиваю: а дальше?
— Ой, отстань! Откуда мне помнить! Да ничего с ней не могло случиться!
— Тебе напомнить, что может случиться с одинокой женщиной в Питере поздним вечером?
— Вот эту тему, пожалуйста, оставь! Я тебя ни о чем не просила, если хочешь знать! Я тебя только об одном просила: никогда мне не напоминать! — Тик у Мыльниковой еще участился, она привычно держала щеку ладонью. Жест получился не профилактическим-бесстрастным, а наоборот, «мамочки-мамочки-мамочки! страсти какие!».
— Ночевала она у тебя?
— А где же еще?
— Это не ответ.
— Допрос? У меня!
— А какого числа уезжала?
— А я помню?
— Предположительно — двадцатого. Девятнадцатого… — вставил реплику Колчин. Он вернулся из Токио двадцать первого. Инна должна была где-то тогда же поспеть.
Колчин как бы самоустранился от участия в семейном диалоге, безучастно разглядывая образчики «дурилок» на стеллаже, но пристально следил за развитием разговора.
Самой замысловатой «дурилкой» из всех находящихся в комнате была Лешакова-Красилина-Мыльникова. Ее, так сказать, фальшивинка была чуть ли не осязаемой. То ли она действительно знает больше, чем говорит, то ли говорит меньше, чем знает. Не одно и то же. Почувствуйте разницу. Отчитываться перед мужем Викой она не намерена, поделиться соображениями с гостем Колчиным — да, но не в присутствии третьего лишнего.
А третий лишний напирал, тем самым демонстрируя сэнсею, кто в доме хозяин (это — раз!), кто готов приложить максимум усилий, дабы чем-то быть полезным сэнсею (это — два!), кто имеет реальную возможность прояснить туманность, использовав свое влияние в известных кругах (это — три!).
Тут-то бывший мент Мыльников, ныне глава охранной структуры, и совершил краткий обзор состояния дел в известных кругах: кто бы мог из ныне действующих «авторитетов» обеспечить нужной информацией?
Кто-кто! Только пальцем в грудь себя не ткнул.
Теперь сие дело ЕГО чести — найти концы даже в воде! И блеф исключается.
(А то вот клиент заказывает отыскать пропажу, и ему с каменным лицом обещают: всех на ноги поставим! После чего откровенно бездельничают, но по прошествии срока являются, утирая пот со лба: всех на ноги поставили, но… а с тебя, родной, причитается, понимаешь ли.)
Вика, пожалуй, поставит на ноги и своих, и… смежников. Тем более после того, как «назвался груздем» перед сэнсеем. И, разумеется, без каких-либо взаиморасчетов. О, Колчин, о! Большая честь — оказаться полезным!..
А с этой… с женой… он, Мыльников, еще поговорит. Без свидетелей. Позже.
— Шел бы ты… гулять! — Лешакова-Красилина-Мыльникова пробалансировала на грани просьбы и оскорбления. — Юлик обделается. Уже десять, а тебе скоро уходить. А ему давно пора. Или МНЕ самой?.. — в том смысле, что негоже лилиям прясть, равно как и одиноким женщинам бродить по слякотным лужайкам в темноте, даже имея на поводке годовалого телятю-дога. — О! Заодно и подарок обновим!
Вика Мыльников запнулся, будто дали ему проглотить гранату и предупредили: зубы крепче, сожми, сейчас ка-ак рванет!
Невыгодно при сэнсее начинать семейную свару — что сэнсей подумает о мужчине-главе?!
Невыгодно при сэнсее отправлять в ночь-декабрь жену, учитывая только-только проявленное небезразличие к судьбе канувшей жены сэнсея, — непоследовательно как-то…
Малолетний Юл, поймав ухом знакомое-манящее «гулять», взбесился от щенячей радости, запрыгал на грудь, завертелся юлой (где у меня башка, где хвост!): «Гулять! Гулять!»
Неспроста хозяйка выделила слово «гулять!» повышением тона, неспроста!
— Мы еще вернемся к теме, Юрий Дмитриевич! — посулил Вика, пристегивая Юла к обновке. — Я ненадолго!
Колчин показал мимикой: «Как угодно!»
— Вернемся, вернемся!
Дверь захлопнулась.
Подъезд оглушился собачьими воплями.
С улицы ответили восторженным гавканьем-тенором.
— Это — Трояша. Пудель. С пятого этажа. Они дружат! — сообщила Галина, будто одна-единственная проблема осталась нерешенной: Трояша или не Трояша, дружат или не дружат. Иных проблем как-то и нет больше.
Колчин предпочел превратиться в фигуру умолчания.
Если «старший друг» избрал «младшего друга» в качестве фигуры умолчания, то Колчин вынудит собственным безмолвием и внушительной внешностью (брови — хмуро, злодей второго плана) Галину Андреевну к развязыванию языка. Амплуа того здоровенного амбала, о котором вспоминала сиделка-Света: «Стою, как на допросе, только чего отвечать — не знаю. А он и не спрашивает, но всё равно, как на допросе». Элементарный прием в науке лицедейства, но очень и очень действенный. Ты вроде бы и не требуешь чего-либо конкретного, однако собеседник автоматически погружается в состояние вины, пытаясь ее искупить скороговоркой самооправдания, блуждая от темы к теме.
— Гос-споди, как мне всё надоело! — блуждала Мыльникова. — От чего ушла, к тому пришла! Ведь был нормальный парень! Со школы ведь знакомы! То он «конфискат» притаскивал в подарок, то, теперь вот, тоже… «конфискат». Что в милиции, что теперь вот… Я-то считала, всё кончилось раз и навсегда, но всё по новой, всё по новой! И ничего нового! Лучше бы я тогда действительно прекратила всё раз и навсегда! — Колчин молчал. — Не могу я больше так! — блуждала Мыльникова. — Не могу! И здесь оставаться не могу! И к нему — тем более не могу! Есть всего этого… — она пренебрежительно тряхнула кистью в сторону заваленного продуктами стола, — …не могу!.. А вы кушайте, Юрий, кушайте! Не побрезгуйте! — Нападение является лучшей защитой. — Что же вы ничего не кушаете?!
Колчин молчал.
— Он вас, чтобы вы знали, очень высоко ценит. Знаете? У него… там, в его квартире, — ваша фотография на самом видном месте. С надписью…
(Никогда Колчин не дарил никому своих фотографий! И тем более — не надписывал!)
— «Сэмпаю от сэнсея». Как? Если к нему приходят его… эти самые, то первым делом фотографию видят. Он не комментирует, но даёт понять.
Колчин молчал.
— Хорошо! Скажу! Я сама фотографию взяла. У вас все равно их несколько одинаковых…
(Ага! Тех самых, где ЮК в обнимку с Хисатакой, когда Хисатака приезжал в Москву и вручил Колчину шестой дан. Известная фотография, даже в «МК» проскочила. Как-никак, но ЮК — единственный обладатель шестого дана в России, и присвоен дан не шарлатаном, а подлинным Учителем. Однако почему какая-то Мыльникова самоуправно распоряжается колчинским архивом?!)
— Мне Инна сама отдала… Ну… я попросила, и она отдала. Для мужа попросила, он намекнул. Я что, знала, для чего ему? А он?! Сам написал, вроде бы лично Колчин ему написал! Представляете, Юрий?! «Сэмпаю от сэнсея»…
Сколь угодно долго и язвительно можно рассуждать о снисходительном отношении Колчина к женщинам. Что есть, то есть. Он далек от расхожего заблуждения, мол, курица не птица, женщина не человек. Однако — тень, знай свое место.
В системе человеческих отношений тандем «муж — жена» занимает достаточно высокое иерархическое место, и в этом тандеме сначала — муж, потом — жена.
Вика Мыльников, насколько известно Колчину, пять лет назад избавил Лешакову-Красилину и от рэкета, и от суицида, сделав ее к тому же Мыльниковой.
Будь благодарна!
Или не будь! Но тогда не будь Мыльниковой.
Ты — Инь, женщина. Так предопределено не моралью, но физиологией. И не претендуй на Ян!
Беда Лешаковой-Красилиной-Мыльниковой в том, что она претендовала.
Ты — Ян? Живи один!
Но ей постоянно требуется раздражитель — прежний ли муж, нынешний ли, только бы доказать собственное превосходство над. Не Инь, но Ян.
Родилась бы мужиком, попробовала бы! Лучше один раз родить, чем всю жизнь бриться.
Впрочем, она даже и родить не соизволила. Именно не соизволила — собачка, по ее мнению, куда как удобней-выгодней, нежели младенец!..
Будь Колчин на месте Мыльникова (тьфу-тьфу!), давно бы выдворил псевдо-Шарон псевдо-Стоун за порог.
Ци-Чу — семь ранее упомянутых поводов для развода.
Один из поводов — налицо: болтливость за пределами дома о состоянии дел в доме.
Ну, слаб человек-Мыльников, ну, накалякал своей рукой как бы автограф мастера! От большого уважения, надо понимать, от желания самоутвердиться, надо полагать. Пусть его! От Колчина не убудет, от Мыльникова убудет как от настоящего бойца, но то личное мыльниковское… В конце концов, у китайцев есть на сей счет выражение: «Наколотить себе лицо до опухолей, чтобы выглядеть толстяком». Личное. Пусть и выглядишь толстяком, но физиономия болит, болит, проклятая. Не подавай виду и гуляй дородным мужем. Нужна определенная степень стойкости, чтобы не показать: ой, больно-больно. «Он врет!» и «Он блефует…» — разные ипостаси. Так или иначе, но до второго дана, до заслуженного черного пояса Вика Мыльников довоевал самостоятельно — в сётокане. И пусть его!
А то, что позволяет себе Галина Андреевна, приобщая Колчина к ма-аленьким секретам четы Мыльниковых, — это… непозволительно. Тем более, сама фотографию испросила у Инны. (Колчин и понятия не имел! Да и хрен с ней, с фотографией!)
И была в откровении Мыльниковой провокационная нотка (лучшая защита — нападение!): все вы, каратэки, одним миром мазаны: лишь бы самоутвердиться хоть за счет чего! хоть и за счет слабого пола, а он посильней вашего будет, вот!
До чего доводит жажда превосходства отдельно взятой Инь над мало что подозревающим Ян, Колчин не столь давно, совсем недавно пронаблюдал на Скобелевском, 17.
С него достаточно.
Он сюда, к Мыльниковой, поспел отнюдь не для закрепления пройденного материала.
Галина, блуждая от темы к теме, упомянула-таки «младшего друга».
Что и требовалось. Колчиным требовалось, пусть и молча.
А то Мыльникова не чует!
Колчин молчал.
— Инна действительно не вернулась? А когда она не вернулась? Точно не известно? — осторожно ступила Мыльникова.
«Нет…» — промолчал Колчин.
— Даже предположить не могу! — нервически пожала плечами Мыльникова. — Она у меня была… Когда же она у меня была? Совершенно счет дням потеряла! Сидишь в четырех стенах, абсолютно не ориентируешься!
Она лгала. Лгала не очень талантливо. Покопошилась пальцами в опустевшей пачке сигарет, смяла ее, заскребла по целлофану следующей. Идеомоторика. Не давайте рукам волю, называется. Тон — на уровне, на уровне нейтрального беспокойства: надо же как! но я-то при чем?! Руки выдают: еще как «при чем»! Только вот при чем именно?! Мыльникова мыкалась: и сказать — значит, заложить подругу, и не сказать в свете исчезновения подруги — нельзя…
Колчин подтолкнул:
— С кем она здесь была?
— Кто? — идиотически недоуменно переспросила Мыльникова.
Колчин промолчал.
— Ни с кем! А с кем она могла быть?! — что называется, на голубом глазу, вопросом на вопрос ответила Мыльникова.
— Например, со Славой. Лозовских… — предположил Колчин.
Меньше всего он рефлексировал по поводу возможной супружеской измены. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, да! Надо прожить с Инной восемь лет, чтобы отринуть хотя бы подозрения на сей счет. Ди-Жэнь…
Только «старший друг» опирается на личный опыт в сфере взаимоотношения полов. Что и раздражало Колчина.
Тебя, дура, спрашивают, когда и при каких обстоятельствах ты рассталась с Инной!
А ты, дура, неумело пудришь мозги, утаивая от Колчина воображаемые тобой же, дура, действа во избежание последствий для Инны же!
Последствий для Инны уже никогда и никаких не будет. Инны нет. Ее нет в живых, ясно?!
Колчину — ясно.
Мыльниковой — нет. Она строила дурочку, лишь бы не подвести «младшего друга»:
— А кто это?
— Гал-лина… Вы не знакомы со Святославом Михайловичем Лозовских? Они вместе с Инной школу заканчивали. Незнакомы? Он теперь старший научный сотрудник Института востоковедения здесь, в Питере. Давайте позвоним ему? Вместе. Где-то у меня его номер телефона? И рабочий, и домашний. Инна мне записывала на случай… на всякий случай… — Он естественно извлек записную книжку, перелистал, бормоча как бы про себя: — На работе в такое время — вряд ли. Домой? А! Вот!
— Не надо! — сдалась Мыльникова.
— Почему? — риторически удивился Колчин. Весь — сама непосредственность.
— У него сложно. В семье… — сдалась Мыльникова.
— То есть? — сама непосредственная непосредственность!..
— Если вы станете с ним говорить, он… сразу не так поймет. А если я… то — Даша…
— Даша?
— Его жена. Она… Ну как вам сказать… В общем, женским голосом ему лучше не звонить.
— Но у меня мужской голос! — отомстил дураком на дурочку Колчин.
— Не надо, пожалуйста… — окончательно сдалась Мыльникова, с аннексиями и контрибуциями. — Тем более вам, Юрий. Хотя у них ничего не было! Не было, клянусь вам! Не было!
— И не сомневаюсь… — Он выдержал паузу. Сменил амплуа дознавателя на амплуа сообщника: — Вы понимаете, Галина, что вашей подруги, моей жены, — нет.
— Понимаю, понимаю, — согласно закивала Мыльникова и вникла в смысл: — То есть как нет?!
— В Москве нет, — пояснил Колчин, контролируя: не переборщил ли? — Она, вероятней всего, осталась в Петербурге. Где? Когда? У кого?
— У меня она была, у меня… — перебирая возможные варианты, включилась Мыльникова. — Ночевала. Со Славой была… Ой! Не ночевала, нет! Не с ним! То есть… У них ничего не было, Юрий, ничего!
— А что было? — устал Колчин.
— Ничего… Слушайте, я не могу здесь больше оставаться! Поймите, не могу!
Что ж не понять? Четыре стенки хранили след, пусть и незримый, от присутствия Инны и-и… робкого ухажера давних лет. Хорошо бы куда-нибудь!
— Мы сейчас быстренько соберемся и поедем, так? — не спросил, не предложил, но распорядился Колчин. Глянул на часы: всего-то четверть одиннадцатого. Однако насыщенные сутки выдались, насыщенные!
Куда? Зачем? На кой?
Мыльникова даже не задалась вопросом. Согласно закивала. Подчинилась. Даже на огонек к семье Лозовских — согласна. Лишь бы свалить с себя часть ответственности. Невелика же дистанция между полной «отрицаловкой» и полной капитуляцией.
— Переоденетесь? — с нажимом посоветовал Колчин.
Одета Мыльникова была с претензией: но… то ли пеньюар для интенсивных постельных упражнений, то ли наряд для встречи гостей — у нас все по-домашнему, но эка!
— Мы — куда? — Теперь-то она задалась вопросом, когда возникла необходимость смены одежки. Женщины есть женщины, да уж…
— Я хотел бы успеть сегодня поужинать, — сказал Колчин. — Заодно и поговорим…
— Не отвернетесь? — попросила Мыльникова. При этом подмигнув. Тик, прах его побери!
Он прошел на кухню и сосредоточился на виде из окна.
Трансформаторная будка, голотелые деревья, нетвердый слой снега, почти новогодние подмигивания (тик! тик!) елочных гирлянд в окнах дома напротив — уже готовятся, до Нового года, до нового счастья — всего-то неделя.
За спиной скрипнули дверцы платяного шкафа, отшуршали вешалки с нарядами, отзвучало: «Ч-черт, совершенно надеть нечего!»
Потом стремительно ворвалась Мыльникова.
Он непроизвольно обернулся: готова?
— Извините! — извинилась Мыльникова, роясь в косметических причиндалах на верхней крышке холодильника. — Я — быстро! А! Вот она! — Выудила некую мазилку и прыгнула назад, в комнату.
Всё бы ничего, но не только деревья за окном голотелы, Мыльникова заскочила на кухню нагишом, в одних только трусиках типа «а разве на мне что-то надето?».
Так посмотреть — подчинившийся сообщник, до условностей ли, главное — побыстрей бы!
Эдак посмотреть — откровенная провокация: мужик что надо, а прошлые — ничто, и тот, что вот-вот вернется с прогулки вместе с псом, — тоже ничто, а я еще ничё, да? опять же «младший друг» вроде бы навсегда пропал, не могу ли чем-либо…
Она, Мыльникова, была еще — ничё…
Колчин усмирил стихийное восстание плоти. Хмыкнул. Тень, знай свое место!
«Не отвернетесь?» — с явным намерением показать, чем богаты. Чем вы богаты, тем мы рады.
Вот уж нет. На такое откровенное фу-фу Колчин не купится. Ну да, как сказано не им, вы не поймете сути идиотизма, пока не пройдете через него, но, пройдя, вы имеете право сказать себе: «Черт возьми! А вот теперь я это использую!»
Ибо на ночь глядя под Рождество в кабак лучше являться не одному верзиле — привлекая недоуменное внимание: чего это он один? поесть? охмурить?
Ибо на ночь глядя под Рождество в кабак лучше являться с дамой, с которой явно отношения сложились — пусть не семейные, но бли-и-изкие. Невооруженным глазом видать: бли-и-изкие. Даром что верзилу дама интересует постольку, поскольку служит прикрытием: лист прячется в лесу, парочка он-она прячется в кабаке. Занимает же верзилу не та дама, что вместе с ним, нет, не та-а-а…
— У нас мало времени! — подал голос Колчин, досадуя на внезапно подсевший голос, на хрипловатый голос.
— Я готова! — с той же хрипотцой отозвалась Мыльникова. И объявилась в дверном проеме кухни. «Маленькое черное платье». «Основной инстинкт». Копия не всегда хуже оригинала. Что уж точно — доступней, ближе.
Вероятно, таким образом Мыльникова полагала обезоружить Колчина: мужчина ты или не мужчина?! вопросы дурацкие задаешь — пусть и о жене! — когда рядом с тобой гляди что, гляди кто! забудем хоть ненадолго…
Любопытно, Мыльникова имитирует заокеанский оригинал вплоть до мелочей? То есть вплоть до отсутствия мелочей… бельишко, то сё… Потом останемся у меня…
Настолько непритязательная защита-нападение, что Колчин еще усмехнулся — впору подчиниться «синей» логике: да, уестествимся, если тебе, де-еушка, начхать на реального мужа, если ты, де-еушка, полагаешь таким манером избавиться от необходимости отвечать на вопросы, на которые тебе, де-еушка, не хочется отвечать… однако! теперь ответь! и побыстрей! После всего, что было?!
А что было?
Да и не было.
И не будет.
Наличие Вики Мыльникова обязывает Колчина к… сдержанности. Мужская солидарность, если угодно. Еще — лежачего не бьют.
Где, кстати, Вика Мыльников? Пора бы ему вернуться с Юлом. Теперь пора. Еще пять минут назад, когда Галина Андреевна скакала из комнаты в кухню, будучи в неглиже, было не пора. Теперь — пора.
— Он не вернется, я его знаю… — с превосходством объявила Мыльникова. — Он к себе поедет. С Юлом. Вы же не хотели бы заночевать с Юлом?
— С Юлом — нет… — забавляясь, подыграл Колчин.
— Он хороший! — заступилась Мыльникова. — Только глупый иногда. Просто беда! Здоровенный, но глупый. С ним разве заснешь? Обслюнявит…
— Вика? — уел Колчин.
— Вика! — сардонически отомстила Галина Андреевна. Кому? А… всем! — Мы едем? Или мы не едем?
Вот это уж позвольте решать мужчине, глубокоуважаемая! С Колчиным номер не пройдет. Командуйте подчиненными, но не Колчиным. Он сам кого угодно подчинит, включая «старшего друга». Хотя, разумеется, едем. Время поджимает. До которого часа кормит-поит «Метрополь»? Там-то и определимся на местности, кто у кого в подчинении.
— Мы едем. Но мы дождемся Виктора. Надо попрощаться.
— Он не вернется.
— Дождемся… — подавил сопротивление Колчин. Ритуал не позволяет вот так вдруг покинуть помещение, не простившись, не сказавши.
Бебекнул телефон.
Мыльникова заметно вздрогнула — давняя опаска перед ночными телефонными бебеканьями. Вздрогнула и… к трубке даже не потянулась. Наоборот, отпрянула.
— Мне снять? — предложил Колчин.
— М-мы-ым… — невнятно отреагировала Мыльникова.
Он снял трубку.
Дышащая тишина.
Он кашлянул.
— Юрий Дмитриевич, вы? — убедился Вика Мыльников. — Я тут, знаете, решил… В общем, мы с Юлом сейчас у меня. Наверное, уже не вернемся. Вы устали с дороги? Как там Галина? Гоните ее! — Не просьба, но совет.
Колчин протянул трубку отнекивающе жестикулирующей Мыльниковой.
Сверкнула глазами. Взяла:
— Ты у себя, сэмпай?.. Я тут кое-куда собираюсь. Вместе с сэнсеем. Не возражаешь? Если буду, то буду поздно. Или рано. Рано утром или поздно ночью. Не возражаешь, сэмпай?
Телефон у Галины Андреевны громкий, вот и получи, Вика, в отместку за совет: «Гоните ее!»
Что получи?
А то! Не просто плевок сверху вниз, мол, час возвращения определяет жена, не муж. Еще плевок из-за угла: сэмпай, сэнсей… Понял, хранитель памятной фотографии? Понял, что Колчин теперь в курсе, насколько ты, Вика, пижон? Я ему рассказала. Да так, между прочим. К слову пришлось. А что? Ты ведь не предупредил, что об этом — молчок. Разве ты не сэмпай? Ой, извини, понятия не имела. Не возражаешь?