– Понял…

Олег уже сгинул. Тут я был спокоен: звонить тому же Грюнбергу, сообщать о моем «воскрешении» не в его интересах. Он, конечно, сволочь, но отнюдь не дурак. Он будет держать язык за зубами. Из чувства самосохранения хотя бы. Настоящий дурак – тот всегда непредсказуем, логику идиота понять невозможно. Зато с умным всегда договоришься. Я не без оснований полагал, что с Олегом мы договорились.

Теперь – стекло. Мафия. Героин…

Глава 4

Что я знаю обо всем об этом? Кино. Голливуд. Программа «Время»: «Колумбийские отцы наркобизнеса предприняли новую…». Настолько далеко и нереально, что… что я еще там, в роскошной квартире Олега, чуть не наорал на него: «Какой еще героин в нашей нищей стране! Жрать нечего, а ты – героин!». И наорал бы, если бы не нужно было «хранить лицо», блефовать, не дать понять, что сам впервые слышу – от Олега, а совсем даже не от Борюсика. Эх, Борюсик! Ни за что ни про что…

Итак, героин. Напрягись, Бояров! Даром что нет у тебя университетского образования.

Раньше героин переправляли через Сицилию. Потом опорные пункты возникли во Франции, под Марселем. Интерпол не дремал – перекрывал каналы только так. В последнее время что-то такое писали о транзите из Турции через Болгарию. Сейчас болгарский путь закрыт – в свете наступивших революционных преобразований (допрыгались, «группы товарищей»?!). Логично предположить, что где-то в Турции этого… добра скопилось немало. Здесь только гадать остается. Почему именно Турция? Потому что горцы-кавказцы. Не секрет, что граница у них там да-авно не на замке. Я сам знал некоторых парней оттуда, которые по несколько раз бывали кто в Анкаре, кто в Тегеране – и без всяких виз. Так что переправить определенное количество героина в любую из закавказских республик, а затем и в Питер – большого труда не составляет. Другое дело – кому он здесь нужен? Наркомания у нас, как «выяснилось», существует, конечно, однако не в масштабах Гарлема, скажем, или Амстердама. Да и появись героин на нашем внутреннем питерском рынке, я бы что-нибудь да услышал. Без шороха не обойтись, здесь нужен массовый рынок сбыта. И какой еще, к хренам, рынок! В Питере! Валютный товар, героин, превращать в деревянные рубли! Значит… Значит, через Питер товар идет за кордон. Транзит. Грюнберг.

Грюнберг, Грюнберг, Грюнберг. «Каждый на своем месте должен делать свое дело…». Доверенное лицо уважаемого Николая Владимировича Мезенцева. А Мезенцев, лопух, «на своем месте» светские приемы устраивает, на престиж «Каринко-Виктори» работает-старается, на свой престиж. Ну будет ему теперь престиж! Будет он теперь на кортах с высокопоставленными человеками общаться, «Туборгом» их освежать на пользу делу! Обычное пиво! Только замечательное, нигде, кроме как у Мезенцева, не достать. Только до такой степени замечательное, что один из десяти (один из двадцати? тридцати?) ящичков Грюнберг исключительно для себя прибережет. Упаковка идеальная, под пленкой, герметичная, ни одна собака, даже специально натасканная, не учует. Почему Грюнберг? Да Господи!.. Он уже трижды только за последний год в Штаты по приглашениям ездил. Сувенирчики привозил, ерундовину всяческую, мне, например, шарики звенящие «инь-янь», натуральные, из китайского квартала Нью-Йорка, для мастера каратэ – наилучшая игрушка, пальцы разминать. Он вообще умело подбирал подарки: Мезенцеву – коллекцию всех нью-орлеанцев на лазерных дисках, джаз; барменам нашим – калькуляторы-пластины, мол, обсчитывайте по последнему слову техники! И так далее. Отличный парень Миша Грюнберг! И в фирме – не последний человек, второй человек! Это Мезенцев так думает, это Николай Владимирович полагает, что он-то, директор, и есть первый. Ну-ну! Будь на своем месте, товарищ Мезенцев, перестраивай интерьеры гадючников, подгребай под себя новые и новые торговые точки, балдей от мнимого могущества. И на Кавказ, если угодно товарищу Мезенцеву, – в любое время года: у доверенного лица, у Миши Грюнберга, там все схвачено – гостеприимство, шашлыки, девочки, охота с вертолета, «какой гость! какой гость!». Большой человек и дорогой гость – «дыректр!».

А при нем – Миша, деловой и незаменимый. Только непонятно: кто все-таки при ком…

И раньше еще должен был я сообразить. Да не касалось это все меня. И фотографии грюнберговские, с Брайтон-Бич, где он с тамошними дружками запечатлевался, а потом нам не без понта демонстрировал – а я мно-огих из его тамошних дружков узнавал: они мне по прежней питерской деятельности известны были… Вот тебе и «Однажды в Америке». Вот тебе, Бояров, и расклад. Час Композиции…

А Мезенцев-то меня взглядом утешал: замнем! Кто бы его утешил, когда эта бомба взорвется и бабахнет! Контузия – самое малое, что его ждет, а уж волной выбросит из директорского кресла – это точно. Вот и расклад…

Тут мне впервые стало по-настоящему н-нехорошо. Кто я такой? Каратист-неудачник, швейцар мелкого бара, приторговывающий импортными сигаретками, – это если по совести, если не выпячивать грудь: «Я – Бояров! Я – Бояров!». Ну, Бояров… Мезенцев на что уж Мезенцев, а и то, уверен, потеряет его лысина всю невозмутимость, пятнами пойдет, взмокнет, когда бомба бабахнет. А брошу ее… я. Больше некому. Брошу, отдавая себе отчет: меня же осколками разорвет. Иначе меня… разорвут без всякой бомбы. Две мафии – и я один. Кавказская наркомафия, имеющая сотни и тысячи единиц оружия, миллионы рублей, не только рублей. Брайтонская, «русская» мафия, с которой даже ФБР, по собственному признанию, ничего поделать не может. И я – с дурацким «макаровым». Кстати! Пистолет-то я отбил у мента – они, менты, поищут-поищут меня (не найдут! не дамся!) и пойдут на поклон к старшеньким: подключитесь, коллеги. А уж те подключатся! Вместе с Валентином Сергеевичем Головниным. И до наркоты дороются, и до контрабанды. А надеяться, что компетентное ведомство по-отечески пожурит, примет на веру мои уверения в невиновности (Никого не убивал! Быстрова пальцем не тронул! А ключ еще в кабинете директора имелся, и Михаил Грюнберг туда был вхож!)… надеяться на добрую память о совместных пьянках с Головниным… – надеяться ли?!! Да я же в этой системе! Я получаюсь так или иначе членом преступной шайки. Плюс сопротивление властям, отнятый «Макаров»…

Может, я все из пальца высосал! Может, не все так? Может, все не так?!

Я тормознул «девятку» у ряда телефонных автоматов. Галочка! Ставим «галочку». Эта Галочка была раньше в бухгалтерии нашей «Пальмиры», и мы с ней… м-м… дружили. И дружески расстались. А она пошла в гору и теперь – заместитель главбуха в «Каринко-Виктори». Закину удочку, вдруг поймаю?

– Галчик?

– Ой! Андрюшка! Ты где?

– Вот я уже и Андрюшка, коварная, непостоянная!

– А… Бояров? Ты, что ли? Ну, балдеж!

Побеседовали. Я заморочил ей головенку, как умею. Подкрался, мол, старая любовь не ржавеет, надо бы встретиться… И незаметненько переключился на деятельность совместного предприятия: небось, работы выше крыши, ни свободной минутки, когда же нам повидаться, чтобы с запасом…

Выяснил. Ни с американскими, ни с еще какими западными фирмами «Каринко-Виктори» не торговало. Зато был заключен договор с АБО. Акционерное Балтийское общество – крупнейшая питерская компания, занимающаяся пассажирскими морскими перевозками. Я знал, что у АБО есть два круизных теплохода финской постройки, работающих по фрахту и прогуливающих по различным экзотическим маршрутам фирмачей. Один из теплоходов не так давно затонул у берегов Австралии из-за головотяпства экипажа – об этом писали-сообщали. А вот второй… второй – «Демьян Бедный»- в полном порядке и регулярно курсирует между Нью-Йорком и Ленинградом. Все гениальное просто! «Каринко» снабжало «Демьяна Бедного» продуктами на весь круиз – и поди придумай: искать в датском пиве, купленном в Финляндии, героин из Турции… Час Композиции…

– Сегодня не получится. И завтра тоже. У меня мои ма- а-аленькие проблемы. А давай послезавтра?

– Давай! – машинально согласился я, не вслушиваясь, о чем, собственно, речь.

– Дам. Но послезавтра! Позвонишь? – она себе представлялась этакой лукавой и рискованно остроумной.

Д-дурища! Мне бы твои ма-аленькие проблемы! До послезавтра из меня всю кровь могут выпустить.

– Конечно, позвоню!

Конечно, не позвоню – эта «страница» давным-давно мною «исписана». И до того ли мне сейчас!

Куда же деваться?! Если еще и КГБ на хвосте повиснет, то – некуда. С загранпаспортом, без такового – не выпустят.

Хотя… имелась лазейка. И не в теории, а на практике. Лет десять назад, да, точно – в семьдесят девятом, еще до армии, мотанул со студенческим элитным отрядом «за туманом и за запахом тайги» и за длинным рублем, естественно. Но отношения у меня с управленцами-комсомольцами, паразитами, не сложились. «Старичок, тебя уже озадачили?». «Пока нет, – говорю, – вот разве ты меня сейчас озадачил. Кто из нас «старичок»? А, соплячок?!». Короче, ушел. Сколотил группку, и мы впятером рванули на самостоятельные заработки. Нарьян-Мар был рядышком, но в ту пору считался закрытым городом. Пропуска оформлять, волокититься? Наняли за бутылку ненца, на его моторке выплыли на середину Печоры, а там стопанули «Метеор», шедший в Нарьян-Мар, и договорились с капитаном (правда, уже за пять бутылок), что тот высадит нас на любую отмель, на окраину города. Так и миновали пограничный пропускной пункт. Ба-ардак!

Но, самое смешное, это еще не весь бардак! Главный бардак впереди. Мы нашли приличную халтуру в лесном порту – грузить лес на иностранные лесовозы. Деревянного добра в нашем отечестве вечно избыток – бери не хочу. С экипажами у нас был полный контакт – мы у них всякую мелочишку прикупали и не за рубли, понятно: одна-единственная твердая валюта в стране, сорокаградусная. А некоторые сделки еще обмывали совместно с ними же. Ну и проснулись однажды после бурного обмыва – нас меньше стало на одного. Искали, кликали, перепсиховали: вдруг утоп, свалился в воду и с концами? Два дня психовали, на третий – появляется! Дово-ольный! Оказалось, по пьянке принял приглашение продолжить обмыв с командой, на лесовозе. Очнулся где-то далеко в Баренцевом море. А вокруг рожи: «Рашен френд!». Запросто мог с новыми дружками вплоть до Англии плыть, но… отказался, замандражировал и на первом же попутном, то есть встречном, конечно, рыболовном судне вернулся. И никто ничего не узнал, не поднял хай! Ба-а-ардак!

Следовательно, при желании можно и за кордон. Но пока не было у меня такого желания. Драпать с имиджем уголовника? А страна Советов уже одной ногой в Интерполе. Найдут и выдадут. Или еще похлеще: закордонные приятели Миши Грюнберга там меня найдут и… не выдадут. Эти – не выдадут. Эти – сами справятся. Так лучше я на родной территории поскрываюсь!

Но до каких пор?! И чем все может кончиться для меня?! Ясно, чем!.. Надо все же попробовать найти общий язык – нет, не с мафией: тут стоит мне только высунуться, и немедленный конец – упокоюсь где-нибудь в озерце на Карельском перешейке. И с КГБ общий язык искать – не доискаться. Но может ведь Валька Голова еще быть «не в курсе»? Может он еще чуть побыть Валькой Головой, а не офицером Головниным?! Он ведь сам спрашивал, когда пересечемся? И я ведь сам сказал: в Апраксин съезжу, а там перезвоню.

Перезвоню…

Мы договорились встретиться на выходе из метро «Площадь Восстания». Наверху. Не у эскалатора, а на свежем воздухе. Там, где «напильник».

– Давай лучше где-нибудь, где народа поменьше. Еще потеряемся, не найдем друг друга.

– Найдем. Мне на метро удобней.

– А что, от БТРа отказался?

– В цене не сошлись. Я на своих двоих.

– Ну-ну. Только не опаздывай. У меня сегодня расписание – по минутам.

– И у меня…

Голос у Вальки был самый обычный. Не очень похоже, что он в курсе всех передряг. Нормальный дружелюбный голос. Однако дружба дружбой, а подстраховаться не мешает.

Я подстраховался: на метро – значит, без машины. Посмотрим… и в зависимости от того, что увидим, определимся.

Припарковал «девятку» у гостиницы – у «Октябрьской» машин как всегда было достаточно, чтобы затеряться среди них. За час до назначенного срока сосредоточил внимание – наблюдал краем глаза (легенды о том, что многие чувствуют на себе чужой взгляд, не только живучи, но и обоснованны – особенно если эти «многие» служат в известном ведомстве). За полчаса до встречи, как мне показалось, на площадке, на ступеньках перед станцией метро прибавилось молодых крепких парней. Вот-вот! Те самые «многие», почти неотличимые от основной массы – спешащих, скучающих, торгующих сигаретами, глазеющих на витрины кооперативных киосков. Вероятно, подспудно я этого ожидал. «Еще потеряемся…»- сказал Головнин. То-то призвал в помощь ораву сослуживцев – не разминуться бы. Или ошибаюсь? Мнительность?

Нет, не ошибаюсь. Из вестибюля метро вышел сам Валя, сам Валентин Сергеевич. Он с отсутствующим видом прохаживался на небольшом пятачке, изредка поглядывая на часы. Надолго хватит терпения? Естественно, я и не подумал вылезать из машины или обнаруживать себя приветственными взмахами руки.

Терпения у Головнина хватило на сорок пять минут. Он осознал, что меня уже не будет, и сам взмахнул рукой – не мне, но молодым, крепким парням, сослуживцам, группе захвата, или как их еще назвать. Все отменяется.

И для меня отменяется. Хорошо, что еще сообразил засесть в машине, отследить… Возможность объясниться по-человечески отменяется. И какой-либо новый звонок товарищу по Афгану отменяется – телефон засекут и через пару минут задержат. И, так сказать, добровольная явка отменяется – сколько бы ни протянулось расследование, я не собираюсь все это время проводить в следственном изоляторе Комитета.

Да, дружба дружбой, но я не особо обольщался на сей счет. Как брякнул в порыве пьяного откровения Валька Голова однажды, «в нашей системе настолько мощная слежка друг за другом, у нас так делаются карьеры – именно на утоплении своих же, – что продаться просто невозможно!». Практика – критерий истины, и я эту практику только что прошел, наблюдая из машины за станцией метро. Итак, Комитет уже в курсе моих похождений. Могу представить, какого рода информацию предоставили «старшему брату» всяческие карначи.

А если все изложить в письме? Но никаких доказательств у меня нет, серьезных доказательств, весомых! Федор убит? А кем? И почему вы, гражданин Бояров, уверяете, что на его месте должны были оказаться вы? Олег Драгунский? А где он? Ах, сами отослали? И куда? Ах, представления не имеете? Михаил Грюнберг? И что Михаил Грюнберг? Он, утверждаете, Быстрова убил? А как же труп очутился в багажнике вашей машины? Ах, сами его туда погрузили? И зачем? Ах, опасались, что подозрение на вас падет? Что ж, поздравляем! Вы опасались не зря. И не морочьте нам голову наркобизнесом, мафией, наемными кавказцами!

Да и сколь бы убедительно я ни изложил свою версию, почта доставит письмо по адресу тогда, когда будет поздно. «Демьян Бедный» уйдет в круиз с героином на борту, горцы вернутся в родные горы, а я… а где, кстати, буду отсиживаться я? В гараже у Шведа? И как я узнаю о реакции на свое письмо?

Нужен сильный покровитель. Сильный и равно заинтересованный в том, чтобы распутать клубок… Мезенцев? Очень может быть! Ему, конечно, не улыбается вся эта история и, тем более, последствия – рухнет он сверху вниз непременно. Но хоть не расшибется, если я самортизирую. Должен понять! Он же умный мужик. Незнание не освобождает от ответственности. А знание, даже запоздалое, вооружает. Предупрежден, значит вооружен. С Мишей Грюнбергом лучше общаться, будучи вооруженным. Должен Николай Владимирович Мезенцев трезвым умом просчитать все варианты, хранить меня как зеницу ока и вместе со мной начать контригру. Против собственного доверенного лица, против пригретой змеи, против американо-русско-кавказского мафиози, против Мишеньки Грюнберга.

Телефон директорского кабинета не отвечал. Я выдержал более двух десятков длинных гудков. Да где же он?!

И когда я уже опускал трубку на рычаг, монетка провалилась. Ответил! Чуть было не крикнув в трубку «Николай Владимирович!», я в последний миг удержался: там, на другом конце провода явственно слышалось прерывистое дыхание – спешил человек к телефону, запыхался. Что за человек? Лучше дождаться, чтобы он первым подал голос. И он подал:

– Джумшуд?

Я нажал на рычаг. Отбой. Это – Грюнберг. Доверенное лицо, имеющее доступ в кабинет директора. А самого директора нет. Ни рядом, ни поблизости. Иначе Грюнберг не рискнул бы сообщать номер телефона некоему Джумшуду с тем, чтобы тот звонил и… докладывался? Докладывался именно Грюнбергу. О чем? О том, что «всо в парьятке»? О том, что «ми всэ уже улытаем»? Джумшуд… Да-а, полновластным хозяином ощущает себя администратор «Северной Пальмиры», если в качестве связного телефона называет директорский.

Где же сам Мезенцев?! В Комарово? А этот… Джумшуд? В аэропорту? На вокзале? В гостинице?..

Это мысль! Попытка не пытка. Терять мне нечего. Приобрету же я хоть одно доказательство… Вещественное. Куда вещественней! Одушевленное и разговорчивое. Уж я заставлю некоего Джумшуда стать разговорчивым. Кавказцы боятся привидений?

В «Хелену», ресторан при гостинице «Советская», очереди почти не было. Американские, европейские туристы, филиппинские моряки с сухогрузов, финны проходили туда изнутри, из номеров, по пропускам. С улицы же шли только свои, местные – фарца, валютчики, сутенеры, проститутки (само собой, за определенную сумму). Посторонних не пропускали вообще. Так что очереди и быть не могло. Правда, после очередного скандала (мало ли поводов в кабаке!) у администрации и спецуры проявлялся зуд: пора навести порядок! Но весь порядок заключался в резком повышении платы швейцарам за вход. Судя по стайке путаночек у дверей, как раз сегодня в «Советской» – зуд. Меня это никак не касается, я везде прохожу и не почесавшись. А уж мимо коллег-швейцаров сам бог велел. Знакомые все лица!

Проституточки шмыгнули вслед за мной.

– Эти со мной! – сделал я широкий жест.

Они хихикнули. Ничего, веселитесь, мочалки!

– Спасибо, дядя.

– Пожалуйста, тети. Сочтемся…

– Да хоть сейчас!

– Нечего, нечего! За работу, товарищи!

Кто знает, где мне сегодня придется ночевать. Могут пригодиться. Потом, позже. Много позже.

В ресторане дым коромыслом. Пьяные в дупель финские лесорубы, группка западногерманских туристок, смуглые филиппинцы, распустившие слюни под впечатлением от «рашен герлс» (эти считали за честь переспать с настоящей белой девушкой, потому платили особо щедро). Словом, как обычно – иностранцы отдыхали, а наши работали. «За работу, товарищи!». Кто-то накачивал водкой зарубежного гостя, в надежде выгодно купить валюту. Кто-то (шлюшки) демонстрировал танец живота под тяжелый рок. Кто-то (здешние рэкетиры) абсолютно трезвый ходил меж столиками, выискивая среди гостиничной шушеры еще не заплативших дань. Кто-то кого-то бил в туалете. Все знакомо, все знакомо.

А вот и те, кто нужен мне!..

По всем гостиницам Питера было негласное распоряжение: выходцев с Кавказа не селить! ни за какие взятки! Но «Советская» единственная плевать хотела на любые распоряжения. Платишь – живи! Хорошо платишь – хорошо живи. И парни с южных окраин необъятной родины своей жили здесь хорошо. Своеобразная штаб-квартира. И если искать Джумшуда, то именно тут.

Те, кто мне нужен. За столиком все вместе. Они меня знали, я их знал: зарабатывают, «кидая» продавцов автомобилей. Выручка неплохая, хватает на ежевечерний ресторан. Риск попасть под статью минимален, поскольку жаловаться милиции на то, что тебя «кинули», бесполезно. Потому парни эти – из Махачкалы, кажется, или из Ленкорани – ни во что иное не ввязывались, а тем более в «мокрые» дела. Зато знали всех своих земляков в Питере. Могут помочь…

Помощь оказалась весьма скромной. Да, были тут трое. Еще вчера. При деньгах, при оружии – серьезные люди. Джумшуд? Может, среди них и был такой. Имен не спрашивали, даже наоборот – у «кидал» с этими тремя маленькая стычка произошла, даже до крови чуть не дошло. Но не дошло: та троица сразу достала пушки, поинтересовались, есть ли еще вопросы, забрали телок и ушли. Из-за телок-то конфликт и получился. А они, трое, какие-то ненормальные, честное слово! На них даже заклинания «мы с вами одной крови» не действуют. Два дня здесь жили, а сегодня их уже нет, уехали. Да, кажется, правильно – один из них Джумшуд. Или нет. Кто может точно сказать!

А кто может точно сказать? Что за телки ушли вчера вместе с теми тремя? Местные или пришлые? Местные! Да вон одна из них, Марина зовут. Во-он там, за столиком. С мужчиной.

«Во-он там» сидела как раз бойкая путаночка из тех, что проскочили за мной в ресторан. Мужчина не в счет, какой же это мужчина, это сутенер. Кыш! Его будто ветром сдуло. А Марина заиграла:

– Привет, дядя!

– Виделись, тетя!

– То-то я смотрю… – и, признав «своего», принялась валять дурака, то есть дурочку. – Офицер, угостите даму сигареткой! – с той долей иронии, чтобы «свой», то есть я, не подумал, будто она не в состоянии отличить «своего» от клиента.

Я бросил на столик остатки былой роскоши, полупустую пачку «Мальборо».

– Ой, а полегче ничего? Они крепкие.

Полегче так полегче. Официант уже был тут как тут. Принес блок «Салема», коньяку (мне) и чего полегче (пять шампанского – даме… дамам).

– Ой, девочки! Сюда! К нам! Тут та-акой му-ущ-щина!

«Девочки» не заставили звать себя дважды. Ну, сестренки! А под шумок, под общий щебет и галдеж я навел Марину на вчерашних клиентов. Да не клиенты они, а коз-злы! Мало того, что все девчонки в синяках и укусах, так еще и не заплатили им, поутру пинками из номера выгнали, а сами – тю-тю! Коз-злы!.. Как звали? Этих-то? Коз-злы! Как же их еще называть! А серьезно? А серьезно: черт их знает, и не выговорить! Джумшуд – был такой? Джумшуд? Черт его знает! Светка, как твоего урода звали?! Джангир… Джв… Вжд… черт его знает! Что-то вроде! Да зачем тебе! Уехали уже! Дикуши какие-то! Во смотри, как укусил! Я что, теперь должна неделю в брюках ходить по такой жаре?! Паразит зубастый, противный!

В общем, проживал некий Джумшуд в «Советской». Да не один, а втроем. И втроем же гуляли, дела делали (например, на Кораблестроителей ездили, потом на Съезжинскую). А нынче их здесь уже нет. И где они, никто не ведает. Уехали. Что ж, уехали так уехали. Если селились в гостиницу по документам, то наверняка по липовым: идти к администратору, смотреть списки бессмысленно. Жаль, конечно, что я не полиглот, как Швед. А то бы побеседовал с Мишей Грюнбергом от лица Джумшуда, пощупал бы. Хотя Швед все больше на европейских языках специализируется… Да и голос мой – если и не признают Боярова, то признают: отнюдь не Джумшуд. Откуда мне знать, какой у наемного азиата голос! Короче, на сегодня поисков хватит, все равно ничего нового не узнаю, а лишь насторожу – шумок пойдет по «Хелене». Отдыхаем, сестренки!

Мы отдохнули. Я объявил проституточкам, что нынче у них выходной, пусть зализывают вчерашние раны. Что касается материального обеспечения, то – не беспокойтесь. И они не беспокоились. Из десяти тысяч, бывших у меня в наличии, улетело где-то штуки полторы. Мы отдохнули…

Ресторан потихоньку прекращал работу, время позднее. Я договорился с Мариной, что поедем вместе – к ней. Но с условием, чтобы не приставала со своей «профессиональной» ерундой.

– А что, мущ-щина, не понравилась?

– Понравилась, понравилась.

– А-а… – и с деланным сочувствием, якобы понимающе, съязвила – Понятно. Триппер подхватил, палец вывихнул и язык прикусил, да? Одновременно?

Только со «своим» позволительно так шутить. Иной другой устроил бы ей взбучку почище вчерашней, кавказской. Да уж, детишки подрастают! Будь я лет на пять старше, она бы мне в дочери годилась. Поколеньице. Этим детишкам палец в рот не клади… Да что там палец!..

Мы взяли еще коньячку, еще «с пузыриками», еще какой-то еды. Вперед!

Квартирка стандартно-проститучья – облезлая, грязноватая. А для шику – пачки импортных сигарет там-сям, большей частью пустые, бутылки (тоже пустые, но старательно расставленные яркими наклейками к свету), двухкассетник дешевка-Гонконг, тахта-сексодром под цветастым покрывалом. Да-а, плохонько живет наш народ, блеск и нищета… Господи, везде одно и то же, везде одно и то же.

Марина наконец доплескалась в ванной, вышла голышом:

– Осматриваешься? Ремонт бы надо сделать. Будь квартира моя, давно бы ремонт сделала. Ты – спать сразу или как?

– Или как. Я еще на кухне посижу. Подумать надо.

– Больше тебе ничего не надо? – она повела плечиком, откровенно потянулась.

– Ничего. Мы же договорились. Отсыпайся, труженик.

– А мы договорились? Н-ну… как скажешь! – и нырнула под покрывало. Через минуту уже мирно спала.

И правильно! При ее роде занятий имитировать неожиданно обрушившуюся страсть? Да еще «своему»?

… А я обосновался на кухне. Когда не знаешь, что делать, делай шаг вперед. Я его уже сделал, и сделал не один шаг. Ввяжемся в драку, а там посмотрим. Я уже ввязался, и я уже весьма сожалел, что ввязался.

Допустим, мне известна схема переправки героина – русский транзит. Допустим, потому что пока все мои домыслы – только домыслы. Допустим, героин в нескольких банках «Туборга» среди десятков других, неотличимых. Допустим, эти несколько банок находятся или скоро будут находиться на круизном теплоходе «Демьян Бедный». Вот и все. И никакой «бомбы» на самом-то деле у меня нет – чтобы она бабахнула, нужна не только оболочка, но и содержимое. Содержимое, то есть подлинная и проверенная информация. Тут я на полном ноле. Ну, сообщу я каким-то, пока непонятно каким, образом комитетчикам о героине. Ну, поверят они, хотя вряд ли, голословным утверждениям беглого преступника. Ну, пусть даже приостановят выход «Демьяна Бедного» из порта, даже обыщут, даже найдут. И что? Администрация АБО сделает круглые глаза, выложит все документы, оформленные должным образом: пиво абсолютно законным образом закуплено в Финляндии, и нет дураков вскрывать каждую банку – с ума, что ли, сошли?! Да, в АБО нет дураков. А я буду дурак дураком. Не знаю количества наркотика; не знаю человека (человеков?) из команды теплохода, повязанного в этом деле; не знаю получателя в Америке. Уж не говоря о том, что банки с героином (сколько их может быть: две, три, пять?) всегда можно вытащить из фирменной упаковки, надежно запрятать или в самом крайнем случае сбросить за борт. А где недостающие? Как где?! Выпили! Вы что, уважаемые товарищи, сомневаетесь? Сами попробуйте! Разве «Туборг» будет залеживаться?! Попробуйте, попробуйте! Ах вы на службе? Тогда извините. Но мы тоже на службе, а вы рейс задерживаете. А неустойка, а контракт, а иностранные туристы скандал закатят?!

И все останется на своих местах. Только мне место определят не в соответствии с собственным пожеланием. И Мезенцев не поможет – да он сам слетит, на всякий случай, чтобы ушами не хлопал. Назначат нового директора, а при нем – все тот же Грюнберг, незаменимый, всех знает, все схвачено. Куда ни кинь…

Умник-Грюнберг. Минфин, Совмин бьются-бьются и при всем желании не могут проблемы решить хотя бы в принципе, как рубль конвертируемым сделать. А тут – пожалуйста! Плюс сверхприбыль. Вложенный капитал оправдывает себя в несколько тысяч раз. И чем эффективней работает карательная система, чем больше товара конфискуется, тем он дефицитней, следовательно, дороже.

Впрочем, тема вполне годится для разработки всяческих экономистов, социологов и так далее. Меня же волнуют несколько иные проблемы. Не до жиру…

«Каждый на своем месте…» Неужели мое место теперь – в запертых гаражах, в позаимствованных автомобилях, в задрапированных квартирках проституток? В подполье, одним словом.

Вот что! Пора мне из подполья выходить. Да, пора. Я выяснил максимум, который мог выяснить, будучи «зарезанным». Пора «воскресать» и объявляться. Вызывать огонь на себя. Дернуть за веревочку – дверь и откроется. По-простому, без затей. Не так, конечно, чтобы прийти к Грюнбергу и прижать его. Во-первых, за Мишей сложная, хорошо организованная мафия. Во-вторых, явись я неожиданно, он по-простому, без затей спровоцирует драку – я-то его положу, нет вопросов… но меня же тепленького тут и возьмут «компетентные товарищи». Так что как раз Мишеньку надо избегать чем дольше, тем лучше. Пусть он за мной побегает, а не я за ним. А он побегает, объявись я, скажем… в порту, в АБО, и устрой я там разборку, скажем… ну, с кем? А чего мелочиться! Да! Хоть с генеральным! С Зотовым! Если мои фантазии – не фантазии, то гендиректор АБО так или иначе контачит с Грюнбергом. Дерни за веревочку – и не только дверь откроется, но и все повалится. Ведь сложная, хорошо организованная система чем слаба? Тем, что маленький сбой вызывает цепную реакцию – задымит, заискрит, есть вероятность, что током убьет, но и сама система откажет. А маленький сбой могу твердо обещать, не будь я Бояровым. И чтобы не убило при этом, тоже очень хотелось себе пообещать…

Я хлопнул последнюю рюмку коньяка и пошел в комнату, на тахту, под покрывало. Не на полу же спать.

Марина во сне, не открывая глаз, что-то пробормотала нечленораздельное и пристроилась головой у меня на плече. Я полагал, что засну мгновенно. Не получилось. Предвкушение завтрашнего дня! Куда только девалась вся накопленная усталость – и нервная, и физическая! Хоть сейчас вскакивай и мчись в порт для разборки. Но не вскочил. Зато Марина сказала неожиданно ясно, хоть и спросонья:

– Жарко. От тебя, как от печки, пышет… – но не отодвинулась, а еще крепче прижалась.

Что ж, человеку не чуждо ничто человеческое. Я – человек!

– … А сам говорил: без всяких этих! На кухне отсиживался! Эгоист!

– Предпочитаю сутки потерпеть, чем месяц упрашивать.

– Молодец, дядя! А что, меня нужно упрашивать?

– Да нет, тетя! Ты тоже молодец!

– А еще? Слабо?

– Х-ха!

Мне было не слабо. Нам обоим до самого утра было не слабо. Интересно, Швед передал деньги тезке? Где и как сейчас Сандрочка? Эх, тезка!..

Для начала я потолкался у проходной. Пропускной режим в порту не ахти. Тем не менее… лучше не рисковать – прицепится старикан-вохр, шум поднимет. Из бывших гэпэушников. У нонешних-то кагэбэшников вона какая власть, у него не меньше было, а теперя?! Так что если она, власть, микроскопическая, то уж ею-то он насладится-воспользуется: «Куды-ы-ы?!!».

Две бутылки водки я уже взял. У таксистов. Мог бы и коньяк прихватить с Маринкиной квартиры (дрыхла, как сурок… да я и сам глаза открыл только в час дня), но тут бла- ародные напитки не в чести, водочка – да! Конечно, не для стрелка вневедомственной охраны.

Я безошибочно определил среди идущих на территорию порта грузчиков:

– Мужики! Разговор есть.

– Ну давай, говори!

Говорил я, естественно, уже под бульканье и стук стаканов («О! А у нас и стакан есть!»). Говорил я, естественно, уже на территории порта в теплой компании. Говорил я, естественно, совсем не то, что думал.

Нужен, понимаете ли, мужики, кофе. Чтобы в зернах и приличный – не «робуста» какая-нибудь. Для бара. Да нет ничего проще, только не у нас, правда, мы сейчас хлопок грузим. А вот на «Мясникове» кофе есть. Да ну, какой там кофе! Там бумага, финны! Мужики, я ведь не тоннами его собираюсь брать, вы что! А-а-а, тогда прямым ходом на «Демьян Бедный», там свой бар, иностранцы там, мешок-два? Запросто! И качество! Не станут ведь у нас иностранцев дерьмом поить? Не станут. А как туда, а с кем там? А мы щас сведем!

Свели. Я переговорил с «демьян-бедными» грузчиками. Да, есть приличный кофе. Ну тогда завтра подбросьте пару мешочков во «Фрегат». Знаете такой бар? Ну как же! А это – аванс, остальное завтра. Мужик, обижаешь! Как хотите… а может еще чего дефицитного?

Да, погрузили вчера на теплоход «Демьян Бедный» две машины датского пива. «Туборг»? «Туборг», точно! Что и требовалось доказать. «Туборг» поставляет единственная фирма.

– «Каринко-Виктори». Совпало!

Никакого кофе я покупать, само собой, не собирался. А чужой бар назвал, зная: этот товар оторвут с руками и спрашивать не станут, откуда привалило. Доброжелатель пожелал остаться неизвестным.

– Ну договорились, мужики!

– Договорились! Заходи еще!

Со всеми бы так договариваться! Ладно, не со всеми, а пока хотя бы с Зотовым. Ну, Зотов, погоди!

Генеральный директор АБО – большая шишка в масштабах города. Попасть к нему в кабинет просто так, с улицы, не просто. Но зацепка у меня была. Вот уже почти два года, как началась осторожная и постепенная, но неуклонная реабилитация каратэ. Даже федерацию вновь создали, с-сво-лочи. Потому «с-сволочи», что годы ушли, для меня многое было потеряно. Однако на общегородской конференции, учитывая прежние заслуги, Боярова избрали аж в президиум федерации. При двух воздержавшихся. Свадебным генералом. А вот настоящим генералом, и единогласно, в тот президиум попал Геннадий Федорович Зотов, генеральный директор Акционерного Балтийского общества. Его кандидатуру предложило руководство спорткомитета, и все, как бараны, проголосовали «за», сами не понимая, почему так поступают. Я сам не понимал. Ну, на кой хрен нам Зотов?! Даже верноподданная его референтша (нам с ней тоже довелось пару раз… дружить) отстаивала Геннадия Федоровича, отстаивала – «Да ну, Саша, он хороший человек…»- а потом все же признала: «… только от него иногда тошнит…». Вот с такой формулировкой согласен: хороший человек, только тошнит от него! Не исключено, спорткомитетчиков тоже от Зотова тошнило, но – для них он был хорошим человеком. Лишь когда все руководство федерации заимело служебные загранпаспорта, стало понятно, почему человек, ни разу за два года не появившийся ни на одном заседании федерации, человек, путающий каратэ и дзю-до, – почему Геннадий Федорович Зотов был «хорошим». И наши деятели получили возможность независимо проходить мимо таможенного контроля по «зеленой улице», сотнями пронося кожаные куртки, десятками – комплекты видеоаппаратуры. Точно так же беспошлинно на судах АБО все они привозили из каждой поездки за кордон подержанные машины разных иномарок…

Вообще меня всегда удивляло, почему каратэ – благородный, интеллектуальный спорт, искусство! – притягивает ущербных людей. Разговоры о духовном самосовершенствовании, управлении внутренней энергией, о нравственных основах каратэ-до совмещались в этих прилипалах с жадностью, трусостью, враньем. Да, любой большой спорт, любая спортивная кухня – это достаточно грязно. И все же – не до такой ведь степени! Я, конечно, сам – не ангел, какой уж там ангел! Но – смотря в чем!.. Живи как нравится, зарабатывай на том, что умеешь, – было бы дело. Для меня делом было каратэ, и я – умел. А для всех этих Фуников и Фишей каратэ было дельцем. Постольку-поскольку, знаете ли, нормальный ход, перемелется… И если раньше ленинградская школа считалась сильнейшей в стране, то теперь и на всесоюзные первенства не всегда приглашали. Развал полный. Ба- ардак. При чем тут школа, при чем тут каратэ, когда есть загранпаспорт, когда есть валюта, когда есть всяческие Зотовы?!

Кстати, что за навар имел Геннадий Федорович взамен всех благ, предоставленных им нашим деятелям, я не знал и знать не желал. До поры до времени. Чужие дела меня не интересовали – пока не накладывались на мои собственные. Вот и наложились.

Административное здание АБО – если не самое заметное в порту, то одно из самых заметных. «Мерседес» генерального директора здесь же. Значит, и генеральный директор еще здесь.

За два года, пока судьба не сталкивала нас, многое изменилось. Главное, референт у Геннадия Федоровича сменился, а жаль – никаких бы проблем не возникло. Впрочем, кто сказал, что они у меня возникнут с новым референтом?!

Свой я, свой!

– Федрыч? – свойски не спросил, а уточнил я, кивнув на дверь из предбанника в кабинет. Мол, знаю-знаю, что он там, но – он один, или какая-нибудь шелупонь отнимает драгоценное время у Геннадия Федоровича, у нас с Геннадием Федоровичем?

– Федрыч! – согласилась-попалась референтша. А ничего-о! Умеет старый хрыч выбирать референтш-секретарш.

«Главное, обрести чувство хозяина!». У этой фотомодельки чувство хозяина было обострено, чувство-чутье: кто хозяин, кому служить. А уж блефовать я умел. Хотя к чему блефовать, если на руках и без того отличная карта. Так что по сути не ошиблась девочка, верно почуяла во мне хозяина. Но помимо хозяина-Боярова есть еще и хозяин-Зотов.

– Я спрошу только, ладно? – все-таки опередила она меня у самого входа в кабинет. – А то рабочий день уже закончился. Что сказать?

– Сказать: из федерации каратэ…

– Ос-с-с! – полупочтительно-полуиронично произнесла фотомоделька. Нахватались, соплявки, терминов – каратэ в моде.

… Зотов расплылся было в улыбке, но застыл – наша федерация ассоциировалась у него явно не со мной. Он силился припомнить, но тщетно.

– Бояров. Александр Евгеньевич, – помог я ему. Не столько ему, сколько тем, для кого моя фамилия действительно прозвучит, стоит Зотову в панике отсигналить по телефону: «Был какой-то Бояров! Он ЗНАЕТ!».

– Как же, как же! Бояров! Еще бы! Бояров! – изображал он. Типичная рожа представителя «группы товарищей», партийно-хозяйственная рожа, хороший человек, только от него иногда тошнит. Ему ли не знать этой фамилии. Только он ни за что не спросит «вы не сын Евгения Викторовича?». Партийно-хозяйственные рожи не спрашивают о степени родства, они в курсе. Или прикидываются на всякий случай, что в курсе.

Но я пришел не как сын Евгения Викторовича, не как Бояров-младший. Да и для Зотова «не работает» Евгений Викторович, сошедший с арены. Так вот, генеральный директор, запомни меня получше – я Бояров. Не Евгений Викторович, а Александр Евгеньевич. И я с арены не сошел, а только- только на ней появился. Во всем белом. Запомни и доложись впоследствии.

– Думаю, мы без труда уладим ваш вопрос к общему удовольствию! – с оптимистичной ритуальной значительностью разглагольствовал Зотов. – Позвоните в четверг.

– Синоптики дождь обещали. В среду.

– Э… Объяснитесь.

– Не я, а вы будете объясняться. И не после дождичка в четверг. А сейчас и здесь.

– Товарищ! – выработали, рожи номенклатурные, за семьдесят с лишним лет интонацию гуся по отношению к свинье! Ну, Зотов, погоди! Ты у меня сменишь интонацию!

– Думаю, мы без труда уладим ваш вопрос к общему удовольствию! – передразнил я его.

– Что еще за вопрос, товарищ! Ну-ка, выйдите из кабинета!

– Ну-ка, сядьте, Геннадий Федорович! И не трогайте телефон. И вообще вам лучше не делать лишних движений. Я действительно член президиума. Нашего президиума, нашего – каратэ. Ясно?

Ему пока было не ясно. Одно он понял: лучше на самом деле избегать лишних движений. Я в свои годы тоже выработал определенную интонацию для определенных обстоятельств.

– Так вот… Я давно за вами наблюдаю, Геннадий Федорович. Вы – умница, у вас настоящий размах! Нет, я про заурядную контрабанду, про нашу с вами федерацию и не говорю! Это так, семечки. И про бартерные сделки, когда вы цветные сплавы – тот же баббит – продавали инофирмам как металлолом, я тоже молчу. Хотя знаю даже, в какие магазины и по какой цене пошел весь ширпотреб, полученный вами по этому бартеру. Но молчу. А ведь стоило мне только рот открыть и… У вас в пароходстве много врагов? Должно быть много – вы же не любите делиться, а за это не любят.

– Послушайте!

– Нет, я пока поговорю. А послушаете вы. Так вот по поводу того, что вы не любите делиться… «Каринко-Виктори», известное вам предприятие… – я сделал паузу: да, известное, более чем известное! сморгнул генеральный директор! – … поставляет для вас…

Ну! Напрягся, дорогуша! Или «потечет», или взбунтуется.

– Вы пьяны!!!

– Я-то просплюсь, – утешил я Зотова. (Кто же так бунтует, дешевка!) – Итак, «Каринко-Виктори» поставляет для вас, кроме всего прочего, замечательное пивко. Я, конечно, не пьян, но где-то ваша правда: с похмела. Пивко было бы в самый раз. Не поделитесь?

– Вон отсюда! Нет у меня никакого пивка! – неубедительно прозвучало, дорогой генеральный директор, неубедительно.

– Есть. «Туборг». На «Демьяне Бедном». Неужели вам хотя бы одной баночки жалко?! Ну, не одной, конечно, а двух, трех… четырех… Не любите делиться? А то сходим вместе на судно? Я себе выберу парочку баночек, похмелюсь, и разойдемся красиво. Только я сам выбирать буду, а? Сходим? Пока «Демьян» у причала. А то отправится в круиз – вертолет придется снаряжать.

– Вы…

– Я не ОТТУДА. Я же сказал: член президиума нашей федерации. Если угодно, частное лицо. Так что, поделитесь? Вы же в глубине души щедрый человек, Геннадий Федорович, не так ли? Вон и на «Туборг» раскошелились. Кстати, почему ваше Акционерное общество, дрожащее над каждой валютной копейкой, прикупило это пиво именно у Финляндии? Суоми – дорогая страна. В той же Дании, да хоть в Германий «Туборг» в два-три раза дешевле. Нет, мне объяснять не надо, я-то понимаю. Но поймут ли вас другие? ДРУГИЕ… А вам придется до-о-олго объясниться с ними – и тут уж никакая щедрость не спасет, Геннадий Федорович.

– Какая еще щедрость! – снова неубедительно. То есть не возмущение, а вопрос. Возмущенный вопрос, риторический. Уже не риторический, уже, пожалуй, конкретный.

– Пятьдесят… – рановато вы, товарищ Зотов, облегченно и чуть заметно вздыхаете! – … долларов! – добавил я. – В тысячах, разумеется. И каютка. На «Демьяне Бедном». Никого не обременю, не беспокойтесь. Наоборот! На «Демьяне» хорошие бармены? Уверяю, я – лучше. Загранпаспорт у меня есть. Вашими молитвами, кстати. Как и у всех наших… из федерации. Вот теперь я вас слушаю.

А мне и слушать не надо – и так все понятно: партийно-хозяйственная рожа закрылась маской озабоченности – озабоченности не собственной судьбой, а проблемами товарища, пришедшего на прием. «Тут ко мне товарищ один пришел. Надо непременно ему помочь. Что? Да, записываю. Понял».

Навидался я этих масок! И цену подобной помощи знаю. А понял Геннадий Федорович только то, что я счел нужным дать ему понять: мальчишка-каратэшник решил попытать счастья в стране равных возможностей, «дурилка картонная», доллары ему нужны, против кого попер, не в Америке пока, а в Союзе равные возможности только в Конституции присутствуют, так что поглядим на мальчишку, когда к стенке прижмем, а он, глупенький, возомнил, что сам кого угодно прижмет, шалишь, парнишка, это тебе не каратэ, тут кулаками не отмахаться, а шантаж – не лучший способ заработать и выжить, и ни того, ни другого не получится, слышал звон, даже знаешь, где он, ну ничего, ты еще оглохнешь и ослепнешь, и онемеешь, навсегда.

– Не представляю, о чем вы. Но бармен нам нужен. Именно на «Демьяне Бедном». Языками владеете? В минимальных пределах? Тогда завтра днем, думаю, успеем оформить документы и…

– Завтра УТРОМ «Демьян Бедный» уйдет в рейс.

– Голубчик, иначе никак. Сегодня уже никого не застать, вечер уже. Наспех такие дела не делаются.

– Придется наспех, голубчик. И про жалованье не забудьте. Я уже называл сумму.

– Откуда я вам за несколько часов…

– Из тумбочки. Меня не касается. «Жалование» я хотел бы получить буквально перед отчаливанием. От вас лично, Геннадий Федорович. Никаких посредников, переодетых ментов или наших бойцов. Учтите, в порту у меня есть человек, который внимательно проследит за торжественным вручением. Так что не стоит радовать меня сюрпризами – мой человек, в свою очередь, обрадует вас. Нет, не лично. Просто звякнет куда надо. Вам ясно, куда он звякнет?

– Вы меня ставите в затруднительное положение.

– Но не в безвыходное. Не так ли?

– М-м-м…

– И у меня иного выхода нет. Да! Не вздумайте устраивать мне несчастный случай в рейсе. Случайно выпасть в океан не входит в мои планы. Как и в планы моего человека. Он с нетерпением будет ждать звонка из Нью-Йорка по прибытии туда «Демьяна». И если вдруг… Надо объяснять?

– Не надо.

Да, не надо. Он уже понял. Он понял, что жизнь продолжается! Что ЕГО жизнь продолжается, а моя – счет не на дни, а на часы. «Каждый на своем месте должен делать свое дело…». А на том месте, которое себе выбрал мальчишка-каратэшник, он делает свое дело плохо: наболтал лишнего, для себя лишнего, насмотрелся фильмов и человека для подстраховки нашел или придумал, гарантии обеспечил от «несчастного случая», компетентными органами грозил! В кинобоевичках – да, одиночка противостоит могучей организации, и победа всегда на стороне одиночки. На то и кино. А в действительности, в нынешней суровой советской действительности достаточно звякнуть кому надо, и остальное – дело техники, отлаженной и надежной техники. Боярову есть кому звякнуть? Ну и Зотову есть кому…

И я был удовлетворен. Более чем! Естественно, ни в какую Америку не стремился, никаких пятидесяти тысяч долларов получать у Зотова не собирался (так он их и принес!), вообще к «Демьяну Бедному» за версту не приближусь. Наболтал я достаточно, чтобы после сообщения Зотова по цепочке началось шевеление. Это для Зотова я какой-то там Бояров, он меня в упор не видит. А для тех, кто на конце этой цепочки, Бояров отнюдь не какой-то там. Если Зотов успокоит себя мыслью: «блефует, мальчишка!», то Грюнберг и компания, наоборот, вскинутся: «не блефует, сука! и свой человек в КГБ у него есть!».

Самое время подключать компетентные органы – пусть понаблюдают за спешной, незапланированной разгрузкой теплохода!

– Вазари?! – дружелюбно поинтересовалась фотомоделька, когда я вышел от генерального директора, от хорошего человека, иногда вызывающего тошноту.

Пусть будет «вазари». Хоть горшком называй, только в печь не суй. Ну да я сам суюсь – в печь, в пекло.

Глава 5

Перельман. Вот кто мне теперь нужен. Самому звонить на Литейный, 4, – спасибо, уже пробовал. Мне просто не поверят, предположат игру с моей стороны: цель – отвлечь внимание, переключить его на иной объект, а самому лечь на дно… Нет, источник информации должен быть проверенным и доверенным лицом. Только тогда комитетчики раскрутятся. Оперативности им не занимать.

Да, Лев Михайлович Перельман.

История давняя и долгая. Лет двенадцать назад началась. Каратэ – в разгаре, учиться, учиться и учиться. И не только у Нгуена, но везде, где придется. И вот в одной группе со мной был такой Белозеров. Витя. Даже приятелями нас трудно назвать. Ну тренировались, ну подбрасывал меня до дому, ему все равно по дороге, он где-то на Черной речке обитал. Я толком и не знал где именно… Потом вдруг как-то звонят нам с отцом домой: «Бояров? Александр?». Короче, вызов на Литейный, 4. Пятый подъезд, время такое-то, капитан Лихарев. По молодости у меня поджилки затряслись. Пожалел, что отца дома не оказалось – в исполкоме заседание вел. Затем обрадовался, что отца не оказалось – мало ему проблем! Затем решил было: а вот не пойду и все, занят сильно, экзамены, то-се. Затем перерешил: позвонили раз – позвонят еще, а тут и отец трубку снимет. Затем все-таки пошел. Не съедят же!

Грехов особых за собой не числил. Разве вот в трех местах «подснежником» был оформлен – денег требовалось все больше и больше: на сигаретки импортные, на любовницу первую, чтоб перед ней в грязь лицом не ударить (стерва сорокалетняя! омолаживалась моими стараниями! посвящала!), на каратэ, в конце концов. Словом, «подснежник» – оформляешься липовым сторожем за сто рубликов, на работу приходишь раз в месяц деньги получать: половина себе, половина тому, кто оформил. И все довольны. Полтораста ежемесячно за так – не мелочь десять-двенадцать лет назад.

Не съедят же за это!

Не съели. Но пожевали основательно. Капитан Лихарев с профессиональным всезнанием во взгляде. Он финтил-винтил отвлекающе об учебе, о Евгении Викторовиче Боярове («Нелегко вам вдвоем в чисто мужской компании, наверное? А у Евгения Викторовича еще и такой пост, такая ответственность!»), о… женщинах («Вот нашлась бы честная, умная, добрая женщина… лет сорока, Лариса, допустим… но честная!»). Шантаж! И вдруг капитан Лихарев так, запросто, между прочим, предложил рассказать, как я сдал некоему Белозерову картину Филонова за два диска Барри Уайта.

Я на голубом глазу, что называется, сознался, мол, из всех названных мне известен только Барри Уайт, благодаря «Голосу Америки», музыкальным программам. (Белозерова я только и знал как Витю).

И этот Лихарев понес что-то несусветное: про измену Родине, про сионистский заговор, про предстоящий процесс, где и мне уготована роль, – и какова будет роль, зависит от меня же. Ни черта я не понимал, мандражировал сильно и вилял тоже сильно, все время помнил о своем «подснежном» трудовом стаже, врал, помнится, напропалую, чем вызывал ответную реакцию – еще большую заинтересованность и дотошность капитана Лихарева.

Ну и выяснилось в конечном счете, что меня подставил Белозеров (Витя, Витя! Вот тебе и Витя!) – время тянул, указывал на всех подряд, кто рядом с ним мог оказаться, но не имел к делу ни малейшего отношения. А я как раз не имел. Ни малейшего! И фамилию Филонова, каюсь, впервые от капитана КГБ услышал… А дело получилось громкое. Комитет по нему даже фильм снял документальный, два раза по ЦТ показывали. Дело в следующем: несколько наших «отказников» переправляли на Запад картины русских авангардистов двадцатых годов, пасхальные яйца Фаберже, царские золотые монеты – словом, все, что пользовалось (и пользуется) колоссальным спросом на аукционах «Кристи» и «Сотби». Переправляли разными каналами: и с волной еврейской эмиграции, и через дипломатическую службу, и даже в контейнерах с экспортными товарами. Заправляли делом Белозеров, Буткина, Перельман. Первые двое получили максимум, по двенадцать лет, а Перельман отделался легким пятилетним испугом.

Благодаря капитану Лихареву, благодаря так называемым очным ставкам я и познакомился со Львом Михайловичем. Весьма колоритная личность:

– Вы только поймите меня правильно, товарищ капитан, но…

– Гражданин капитан!

– Вы только поймите меня правильно, товарищ капитан, но пока идет следствие и не состоялся суд, вы для меня товарищ, а не гражданин.

– После суда, Перельман…

– Лев Михайлович, товарищ капитан. Вы только поймите меня правильно, а ваше имя-отчество? После суда, я твердо уверен, мы с вами останемся товарищами.

– Тамбовский волк тебе товарищ!

– Вы только поймите меня правильно, но зачем вы такие слова при молодом человеке… Вы, конечно же, не коренной петербуржец. Вы не из Тамбова, кстати? Товарищ капитан.

– Хватит! Я вам задал вопрос! Как раз об этом молодом человеке!..

Лев Михайлович Перельман все с той же напористой вежливостью заверил, что молодого человека никогда, ни при каких обстоятельствах не видел, и это сущая правда. (И это сущая правда! Ни он меня, ни я его до подневольной встречи в кабинете Лихарева не видел. А вот после, спустя пять лет, доводилось…) Лев Михайлович Перельман, по-прежнему призывая понять его правильно, заверил, что свято выполняет заповедь Моисееву «не лжесвидетельствуй» и так далее, и так далее, и так далее. Зато он сдал на следствии всех, кого только действительно знал. Но и только.

С годами, поднабравшись кое-какого опыта, я постепенно пришел к выводу, что Перельман сам и настучал в органы о группе Белозеров – Буткина – Перельман. Сын Льва Михайловича давно обитал в Штатах, дочь – в Хайфе. И пересылка раритетов (бесценных, но за бесценок), вполне вероятно, имела целью обогащение не здесь, а там – но и здесь, и там обогащался Перельман. Он, очевидно, взвесил «за» и «против» и предпочел отсидеть пять лет в качестве малозначительного посредника, бывшего на посылках у подлинных акул Белозерова – Буткиной, а уж после отсидки воссоединиться с семьей, с дочерью, с сыном. По здравому размышлению – акулой был именно он. Но акулой на крючке у КГБ. Пришли высокие договаривающиеся стороны к соглашению, судя по… Да хотя бы по тому, что сразу после пяти лет зоны Лев с размахом принялся за старое, квартира его походила на запасники Эрмитажа. Вот только с дольщиками Перельмана вечно что-нибудь случалось: то ограбят, то автобусом переедут, то арестовывают с полной конфискацией. А он умудрялся выходить сухим из воды. Другого давно бы заподозрили свои же и грохнули бы без свидетелей. Другого – да, но не Перельмана.

Единственным облачком на ясном небосводе Льва Михайловича было то, что выездную визу он получить никак не мог. Оно и понятно! Комитету он здесь нужней, чем за кордоном: ты нам поставляешь информацию о теневом бизнесе, мы тебе позволяем многое в том же теневом бизнесе. Позволяем очень многое, но не позволяем съехать. Справедливо?

Но энергия Льва била через край. Через край государственной границы. Он предпринял уже две попытки: на хельсинкском поезде с чужим паспортом, на круизном одесском теплоходе. Оба раза неудачно. Никакого дела не возбуждали, проводили очередную задушевную беседу, пинком отправляли по домашнему адресу.

О своих детях, о попытках бегства, о многом другом Перельман рассказал мне сам, мы с ним иногда коротали вечерок. Рассказчик он был блестящий, привирал наполовину, но только как художник слова – вы только поймите меня правильно, – а не как подследственный. Было у меня ощущение, что очень хотелось Льву Михайловичу сделать Боярова-младшего собственным телохранителем. Нет уж, пусть тело Перельмана охраняют головнины, а я как-нибудь сам по себе.

Кстати, у того же Головнина я между делом спрашивал о Льве, и Валентин Сергеевич недвусмысленно отнекивался. Отнекивался. Но недвусмысленно… Я, разумеется, никогда ни словом не заикнулся Льву о том, что знаю (да знаю-знаю!) о его плотном содружестве с Комитетом. Я с ним общих дел не имею, а лишиться интересной беседы в уютной обстановке с неординарным человеком – зачем? Зачем нарушать атмосферу взаимной доверительности, стенку воздвигать…

Но, видно, пришла пора…

– Вы только поймите меня правильно, но – кто там?

На лестничной площадке темновато, и Лев, тихо-тихо подкравшись к двери, долго рассматривал меня в «глазок» (спецглазок, что называется, с кривым дулом – снаружи не видно как он открылся и открылся ли, а хозяин квартиры имеет возможность рассмотреть гостя, не подходя вплотную, а из-за угла, из коридора – насмотрелись, тоже мне, французских боевиков, где автоматными очередями сквозь дверь лупят, стоит «глазку» шевельнуться!).

– Лев Михалыч, я это, я!

– Вы только поймите меня правильно, кто – я?

– Бояров!!! Чтоб тебя!.. Телохранитель твой!

Множество запоров, не менее четырех замков, капитальная стальная дверь – Перельман засуетился, заспешил.

– Сколько лет, сколько зим! Са-аша!

Усадил в антикварное кресло, рюмки выставил, кажется, венецианского стекла, «Смирнофф» извлек из холодильника, упрятанного в буфет-ампир. Радушный Лев Михайлович! Александр Бояров себя телохранителем назвал. Сам. Созрел. Не спугнуть бы, не обидеть.

Кто бы мне телохранителя нашел! Роту ОМОНа по меньшей мере. Нет, не ОМОНа. Эти не охранять меня будут, а ловить. А вот поймав, пожалуй, охранять будут. Валькины шуточки с приметами фигуранта кончились – если задержат, то не отпустят. Хоть действительно пробирайся на «Демьян Бедный» и…

– Извини, Лев Михалыч, я по делу. Хочешь уехать?

– Позволь, дорогой мой, как это… э-э… уехать… мда… позволь, позволь, куда это уехать?!

– Куда угодно! В Хайфу, в Тель-Авив, в Нью-Йорк, в Мюнхен! Предпочитаешь Улан-Батор, езжай в Улан-Батор!

– Ну Са-аша! Ты только пойми меня правильно, но я тебя не понимаю! Ну что за шутки! Ну зачем ты сыплешь перец на мою душевную рану, Саша! Давай сменим тему, Саша! Нельзя же старому, больному еврею говорить такие вещи!

– Слушай, старый! Слушай, больной! Сейчас ты моментально выздоровеешь и помолодеешь. У меня к тебе конкретное деловое предложение. Я знаю, что ты десять лет, если не больше, сотрудничаешь с известной организацией. Погоди! Не перебивай! Отметь мою деликатность, все эти годы я не позволил ни малейшего намека ни в разговоре с тобой, ни в разговорах с кем бы то ни было. А вот теперь мне нужно, чтобы ты воспользовался этим сотрудничеством. Сделай, Лев! Для меня. И для себя. ВЫ ТОЛЬКО ПОЙМИТЕ МЕНЯ ПРАВИЛЬНО…

– Саша, сейчас же прекрати! Как ты смеешь мне – мне! узнику! отцу, лишенному права обнять детей! – как ты… как у тебя язык повернулся!!!

– Слушай, узник совести! Тебе напомнить Белозерова? Буткину? Они ведь свое досиживают. Вернее, твое. А ты все рвешься детей обнять? Антиквариат за кордоном? У дочери? Или у сына? Белозеров-то крутой парень, со мной в одной группе занимался. Буткина тоже не сахар, царапинами не отделаешься. А им скоро срок выходит. Вернутся в Питер, копать начнут, вопросы разные задавать… Что если на вопросы им ответят? Или тебе напомнить Патрика, Грумкина, Разова? Или Боцмана, который вдруг в Репино утонул? Боцмана, мастера спорта по плаванию? Это ведь его Кандинский, а? Вот этот, слева?.. Ты же потому и торопишься к детям, что не столько «туда», сколько «отсюда». А, Лев?

Перельман сокрушенно качал своей лохматой башкой – мол, никому нельзя верить, никому в этой стране нельзя верить. Ну не так уж он и неправ.

– Пойми, Михалыч, я тебя не шантажирую. Ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь?

– Ой, знаю… Ой, теперь знаю… Ой, Саша, спасибо, знаю! Никому нельзя верить, никому…

Кто бы говорил!

– Михалыч! Я ведь ни о чем криминальном не прошу. Я прошу, ты понял? прошу элементарно снять трубку и кое- что в нее сказать. И никто не узнает из нашего круга. Даже я. Ты набери номер и позвони через полчасика после моего ухода. Что тебя не устраивает? Я прошу всего лишь о маленьком одолжении, а выгода большая – виза, спокойная старость, теплый климат, семейный очаг. Заваруха серьезная – в беседе со своим… патроном ты можешь ставить любые условия. Я не знаю ваших взаимоотношений, но почти уверен, что в обмен на ЭТУ информацию ты сможешь выторговать немедленный отъезд. Полагаю, дело будет самым громким за последние десять лет. Исключая дело Белозерова – Буткиной… Ну, извини, неудачная шутка. Но про отъезд – не шутка. Комитету проще отправить тебя куда подальше от взрыва. Ну, ты сам продумаешь – голова у тебя дай бог каждому – как обезопаситься от всякого рода «случайностей», в смысле, чтобы комитетчики не списали на боевые потери товарища Перельмана. Всяческая лабуда с пакетом в Нью-Йорк, в Хайфу: «вскрыть в случае…». И тому подобное. Есть надежный канал? Чтобы переслать?

– Канал! Обижаешь! Канал!.. Гриша завтра – в Стокгольм… Яков Иосич – через Франкфурт… Еще Фая… – начал рассчитывать вслух Лев Михайлович. А чего скрывать! И от кого! – Саша, вы только поймите меня правильно.

– Лев, я всегда понимал тебя только правильно. Поэтому и пришел к тебе, а не к кому другому.

– Ладно, Саша, что ты мне имеешь сказать?

– Я имею тебе сказать, Лев, чтобы ты имел сказать своему… патрону следующее: в порту готовится к отходу «Демьян Бедный», на борту он имеет коробки с пивом «Туборг», в нескольких коробках среди банок есть такие, которые наполнены отнюдь не пивом, а героином. Коробки на борту, но, вероятней всего, их сегодня ночью будут выгружать обратно на берег. И прятать. Это я постарался, пугнул. Пусть немедленно едут в порт и берут с поличным. Никаких разработок, слежек и установления связей. Кто, что, почему – все на потом. Откуда тебе поступила информация – тоже на потом, на меня лучше не ссылаться. Когда все произойдет, я сам приду во второе управление. Или кто там занимается?.. Да сами они на всем готовеньком разберутся – не глупее меня, надеюсь. Ну? Будешь звонить?

– Саша! Дорогой мой Саша! То, что ты мне сейчас рассказал, настолько… э-э… настолько…

– Лев! Настал твой звездный час, а ты… Другого такого случая никогда не будет!

– Дорогой мой Саша, ты только пойми меня правильно… Почему я должен верить, что где-то есть какой-то героин, что он находится на каком-то теплоходе? Почему в конце концов мне должны поверить э-э… там, куда я, например, позвоню, куда бы я ни позвонил? Нет-нет, тебе я верю, верю! Но не могли тебя, например, ввести в заблуждение? Например, использовать в сложной игре? Саша, ты умный, я знаю. Но ты молодой и неопытный, а я уже старый, я дожил до седых курчавых волос, я многое понимаю в этой жизни лучше. И вот, только пойми меня правильно, где гарантия, что все именно так?

– Гарантия, дорогой мой Лев Михалыч, именно в том, что я тоже хочу быть старым, не сразу, но лет через тридцать пять, я тоже хочу дожить до седых волос. А если ты по-прежнему держишь, как нынче говорят, руку на пульсе времени, то должен бы слышать о трупе в «Пальмире»…

– Как же, как же! Такое горе, такое горе! Боря, Боря!

– И о дяде-Федоре. У тебя, не ошибаюсь, его картины есть, ты же подлинный ценитель.

– Каширин? Восток?.. А что с ним такое? Как он себя чувствует? Давненько я его…

– Он плохо себя чувствует. Он себя вообще не чувствует. Он умер. Зарезали… Его больше нет. Понимаешь? Нет… Его зарезали, зарезали… Выпей водки, Лев… Лев, Фэда не стало! Ну?! Так и будешь столбом стоять? Выпей еще водки!.. Ну так что? Тебе еще десяток трупов нужно, чтобы ты поверил? Ты позвонишь или нет? Я тебя спрашиваю, Лев! И поверь, что этот десяток трупов будет, если ты не выполнишь мою просьбу. И запомни, что моя просьба – реальный шанс для тебя свалить отсюда раз и навсегда. Лев, звони!

– Саша, но у тебя тоже есть знакомые э-э… там. Почему ты сам не позвонил?

– У нас не те отношения, и… Короче! Звони! Но не сразу, а через полчаса после моего ухода.

– Как, ты уже уходишь?!

– Перестань разыгрывать гостеприимного хозяина! Ты еще так и не понял?!

– Но куда же ты пойдешь?! Уже поздно!

– Не твое дело!

А действительно! Куда? К тезке-Сандре? К Маринке? К Шведу? К Олегу? К себе?! Ни один вариант не годился. По разным причинам. Где-то меня, возможно, пасут, где-то я буду сюрпризом – но нежелательным, где-то подставлю людей, где-то просто ключа нет (от машины догадался взять, а от квартиры – нет), а Маринкину квартиру я просто не отыщу – и дома-то все одинаковые в спальных кварталах, не говоря о квартирах. Хорошо бы за город, на природу. Ага! Где же вы, товарищ Мезенцев?

– Погоди! – я снял трубку с рогатого, под раритет, телефона. – Как у тебя набирается? Или мне «барышня» ответит?

– Вот здесь нажми. Теперь набирай. Саша, так ты сам решил все-таки им позво…

Я жестом приказал ему заткнуться и вслушался, придержав дыхание. Наконец-то, Николай Владимирович!

– Это я!

– Шура?.. Шура! Вы откуда?! Вы куда исчезли?!

– Я никуда не исчезал. Я пытаюсь дозвониться до вас два дня. Вас нет.

– Шура, у меня непредвиденные обстоятельства, у меня…

– И у меня. Думаю, у нас схожие обстоятельства. Вам не кажется, что надо бы встретиться? И чем скорее…

– … тем лучше, Шура. Я сейчас, буквально сейчас еду в Комарово. Вы меня застали в последнюю секунду, я ждал до последнего. Вы помните, где это? Вы же у меня были.

– Нет. Лучше дождаться меня.

– Шура, вы не понимаете! Вы не представляете, что тут творится! Если через час я не буду на даче, все рухнет, и нам не выбраться. Ни мне, ни… вам.

– То есть вы в курсе?

– Я до такой степени в курсе, что рву на себе волосы! Вот с-с-сволочь!

Трудно было удержаться от усмешки: лысый, как лампочка, директор рвет на себе волосы. Из какого места, спрашивается? Впрочем, как говорится, на его месте так поступил бы каждый. Слава богу, что я его застал. Слава богу, что он «в курсе» – до какой степени, не знаю, но хоть про «с-сво-лочь» знает. Слава богу, долго не надо объяснять.

– Где он сейчас?

– Кто?

– Он. ОН.

– Шура, вы не один? Кто с вами? Вы понимаете, что никому нельзя…

– Я понимаю. Не беспокойтесь. Не в милицию же мне обращаться!

– Но это ваш человек? Он надежный человек?

– В отличие от ваших.

– Шура, не надо! Мне и так больно! Я с ним сейчас поговорю! Я с ним сейчас такое… Я ему!..