— Наш общий друг сообщил мне, что у вас есть товар, который может меня заинтересовать. Хотите вина? Думаю, мы смогли бы договориться. — Кендеса наполнил два бокала.

Сразу после того, как стало понятно, что службам аэропорта своими силами не управиться, что дело серьезное, пахнет большой кровью и большим скандалом, в Пулково были подтянуты все имеющиеся в наличии силы. Очень скоро шоссе перед аэропортом оказалось забито транспортом: пожарные машины и автобусы неотложек, милиция, армейские крытые грузовики. Панику среди пассажиров и ожидающих удалось пресечь быстро; эвакуация и выставление оцепления тоже прошли без проблем. Все самолеты на ближайшие десять часов были перепоручены службам Пулково-2, а спецназ решительно взялся за очистку помещений аэропорта от засевших там боевиков Своры. Но на все это, как указывалось, требуется время, и этого времени Герострату вполне хватило, чтобы без лишней суеты захватить самолет, готовившийся к вылету в Москву с полусотней пассажиров на борту, среди которых были женщины и дети.

Трейс дождался, когда он выпьет первым.

Когда же все-таки разрешились проблемы паники, эвакуации и ликвидации не пожелавших сдаться боевиков, руководители операции обнаружили, что вздыхать с облегчением рановато, потому что появилась новая проблема, и что она-то точно не укладывается в рамки стандартных отработанных схем. В общем, никто из руководителей долго не мог понять, чего, собственно, требует от них «террорист», захвативший самолет с заложниками: ни денег, ни предоставления возможности вылета в Пакистан он не просил, он требовал, чтобы к нему привели одного человека. Какого человека? Что это за человек? Никто ничего не мог понять до тех пор, пока в аэропорту не появился полковник Хватов. Он выслушал магнитофонную запись требований Герострата, кивнул и задумался под вопросительными взглядами своих коллег. Он знал человека, которого требовал к себе Герострат в обмен на заложников; он не знал, как теперь быть, как сказать обо всем ЭТОМУ человеку. Потому что Герострат требовал выдать ему Бориса Орлова.

— Недавно я приобрел определенный товар военного качества, которому ваша организация наверняка сможет найти достойное применение. — Трейс отхлебнул вина и оценил его — сухое, легкое. Как раз такое, как нравилось Кабо. Он улыбнулся. Кендеса неплохо подготовился.

Глава тридцать четвертая

— Мне сообщили, что этот товар предназначался для сионистов.

Я сидел дома перед экраном включенного телевизора: передавали открытие Игр Доброй Воли. Звучала торжественная музыка. Над стадионами развевались флаги. Я ждал звонка.

Трейс пожал плечами, радуясь, что деньги, которые он потратил в трущобах, принесли свои плоды.

Я знал, что Мишка мне позвонит. И хотя уговора по этому поводу никакого не было, Мартынов должен был мне позвонить, предполагая, что буду я ждать результата. Я довел дело до конца и теперь имел право услышать о результате.

— Я всего лишь бизнесмен, месье. Меня интересует не политика, а размер прибыли. Товар можно было бы отправить туда, куда хотели американцы, если бы меня устроила цена.

— А вы честны. — Кендеса постукивал пальцем по краю бокала. — США не признались открыто, что этот товар был… конфискован. На самом деле сложно доказать, что он вообще существовал.

Прошло часа три с того момента, как я сообщил МММ адрес; я все чаще поглядывал на часы: время шло, а звонка все не было. И хотя, казалось, усталость переполняет меня настолько, что нет уже сил и на малейшие проявления чувств, я ощутил прилив беспокойства. В пустоте отрешенности завозились мальки мыслишек: что-то не ладится у Мартынова, что-то не получилось.

— Подобные вещи очень мешают. Лично я предпочитаю, чтобы дело держалось в секрете, пока не будут заключены все соглашения. — Отставив бокал, Трейс поднял портфель. — Здесь список оружия, которое находится у моего компаньона. Могу вас заверить, что это оружие первоклассного качества. Я лично проверял образцы.

И тут наконец грянул долгожданно телефон. Я подскочил, сорвал трубку, и услышал Мишкин голос:

Кендеса взял бумаги, но по-прежнему не сводил глаз с Трейса.

— Боря, у нас проблемы. Ты слышишь?

— Ваша репутация в таких вопросах абсолютно безупречна.

— Слышу, — произнес я почти спокойно: а как же иначе, когда у нас с Геростратом обходилось без проблем?

— Мерси.

— Машину я уже выслал. Нам нужна твоя помощь, Игл.

Кендеса удивленно приподнял брови, просматривая список. Трейс составил его просто великолепно.

Это нужно помнить всем: Игл — решенье всех проблем, мысленно перефразировал я известную рекламу.

— Вот это тот самый пистолет, — 35. По моим сведениям, его не должны были выпустить еще в течение нескольких месяцев.

— Опять? — спросил я вслух. — Я вам что — общество «Красный крест»?

— Он был выпущен и протестирован пять недель назад, — заявил Трейс, понимая, что во времени распространения новостей всегда происходят ошибки. — Это изумительная вещь. Очень легкий и компактный пистолет. В некоторых вопросах американцы знают толк. — Он вытащил еще один листок. — Мы с компаньонами установили цену. И конечно же можем организовать отгрузку.

— Все вместе получается дороговато.

— Игл, он разгромил Пулково, аэропорт; он захватил самолет с заложниками. Игл, там дети! Он ни перед чем не остановится. Он обещает через час начать их отстреливать. По одному каждые пять минут. Мы бы пустили генераторы, но он утверждает, что у него есть взрывное устройство, настроенное на волну. Мы не имеем возможности это проверить. Там дети, Игл!

— Дополнительные издержки. Инфляция. — Он с видом истинного француза развел руками. — Ну, вы меня понимаете.

— А при чем здесь я?! — я не выдержал, сорвался на крик. — Я же тебе дал адрес! Что ж ты его не взял, профессионал хренов? Почему у него теперь заложники?

— А я, как вы понимаете, человек осторожный. Прежде чем мы начнем переговоры, необходимо проверить небольшую партию вашего товара.

— Я не смог, Игл, я не смог, — бубнил Мишка, и голос у него был слабый, какой-то задыхающийся. — Теперь на тебя только надежда… опять только на тебя…

— Конечно, я могу заняться этим сам, если вам угодно. — Он провел пальцем по щеке. — Мне понадобится несколько дней, чтобы отдать необходимые распоряжения. И я предпочел бы сделать это там, где, по вашему мнению, безопасно. В наше время подобные сделки становятся еще более щекотливыми.

— Причем тут я? У вас что там, спецназа не хватает?

— Генерал сейчас находится на востоке. Такая сделка не может быть заключена без его одобрения.

— Он требует тебя, Боря, — ответил Мишка с придыханием. — Тебя одного в обмен на всех заложников. Тебя одного… А там дети, ты понимаешь?.. Восемнадцать детей…

— Я понял. И хотя я знаю, что покупка и продажа находятся в вашей компетенции, все же предпочел обсудить вопрос с генералом.

— Вы привезете нам образцы через неделю. — За неделю он соберет полную информацию о Кабо и его компании. — Штаб-квартира генерала находится в области к востоку от Сефру, которую он назвал Эль-Хасад. Мы организуем вам встречу в Сефру. Оттуда будет удобно наблюдать за перевозкой.

Пальцы у меня предательски затряслись, я чуть не выронил трубку. «Дети… Восемнадцать детей… Тебя одного в обмен на заложников». Последний фокус, последнее па нашего веселого танца. Браво, Герострат. В шахматах мы, разрядники, называем такое положение патом, результат — ничья. И новый каламбурчик на закуску: из па в пат. Красивый ход, почти гениальный ход. И видно, тоже задумывался ты порой о знаках судьбы, о силах, что притягивают друг к другу людей разной полярности, против воли заставляя идти их рука об руку по дорогам жизни; а может, еще думал о цикличности любого хода, любого развития, когда все в конце концов возвращается к началу, туда, откуда все начиналось. Для меня все началось в пулковском аэропорту, там должно и закончится. Так ты решил, Герострат?

— Я свяжусь с компаньонами, но, думаю, с этим не возникнет проблем. Значит, через неделю. — Трейс встал.

И ведь знаешь ты, что соглашусь. Буду трястись, но соглашусь, потому что «там дети… восемнадцать детей…»

Кендеса тоже поднялся.

— Сколько у меня времени? — спросил я быстро. — Я успеваю?

— У меня есть еще один вопрос, месье. Вы интересовались судьбой ученого, который недавно присоединился к нашей организации. Мне хотелось бы знать, каковы причины вашего интереса.

— Успеваешь, — судя по голосу, Мишка заметно приободрился: неужели ОН думал, что я откажусь? — Машина будет у тебя с минуту на минуту.

— Прибыль. Несколько сторон интересуются доктором Фитцпатриком и его особенными знаниями. Если завершить проект «Горизонт», это может принести огромный доход.

— Приготовьтесь там, — сказал я. — Еду.

— Но наша цель — не только деньги.

В аэропорту я был через полчаса. Незнакомый мне водила включил мигалку и гнал без остановок, игнорируя всяческие правила. Несколько пришлось ему притормозить из-за оцепления и автомобильной сутолоки у Пулково. А скоро пришлось совсем остановиться. Чертыхаясь, он полез из машины, и я без дополнительных уточнений последовал за ним. Мы побежали, а где-то через минуту я увидел, как нам навстречу, огибая грузовики, микроавтобусы неотложек, пожарников, бежит Мишка. А следом за ним — потные, бритоголовые, в защитных комбинезонах, с автоматом наперевес. Омоновцы. Почетный эскорт, надо полагать.

— Но моя — да, — холодно улыбнувшись, откликнулся Трейс. — Можете представить, какую прибыль принесет этот ученый, если убедить его завершить проект. И оружие, о котором мы с вами договариваемся, покажется детской игрушкой. — Он скрестил руки, и золотые запонки тускло блеснули на его манжетах. — Если ваша организация найдет достойного партнера, вы не только разбогатеете, но и приобретете огромный политический вес, подобно развитой стране.

Он уже заранее обдумал этот разговор, хотя предпочел бы сам сделать первый шаг.

Мишка увидел меня, замахал руками. Выглядел он, признаться, не важно. Костюм помят, выпачкан белым. На щеке — огромный пластырь. Мы встретились, и он, не говоря ни слова, ухватил меня за руку и поволок к зданию аэропорта. ОМОН молча перегруппировался и затопал следом.

— Ваши взгляды весьма занимательны.

А еще через несколько минут мы были на летном поле.

— Пока это всего лишь размышления, месье, если вы не уговорите этого ученого работать на вас.

В дальнем конце его одинокой громадой, словно изготовившись к разбегу и быстрому взлету, стоял ТУ-154. Вокруг него перебегали, пригнувшись, через каждые пять метров падая на живот, такие же бритые и защитно-цветастые, как те, что топали у нас за спиной.

Кендеса преспокойно пропустил это замечание мимо ушей. Он давно привык к сотрудничеству или покорности.

— Это всего лишь вопрос времени. И я обговорю эту проблему с генералом. Возможно, мы сможем это обсудить вместе. — Кендеса проводил его до двери. — И я хотел бы предупредить вас, месье Кабо, чтобы вы осторожнее выбирали компаньонов.

Люк в пассажирский салон ТУ-154 был открыт, к нему подвели трап, но никого поблизости от трапа не наблюдалось. Только на значительном удалении, метрах в ста, стояли трое в штатском, один держал в руках мегафон. Над полем царила тишина, столь необычная для аэродрома, такая, что даже были слышны кузнечики, стрекочущие в траве вокруг взлетно-посадочной полосы. И над всем этим ослепительно сиял обжигающий диск летнего солнца и стояла жара. Да, та самая жара. Жара гор, которые стреляют.

— Простите?

— Быстрее, — обронил только Мишка, и мы ускорили бег.

— Я говорю о француженке Дезире. Она думала выманить большие деньги благодаря шантажу. Но она просчиталась.

Одного из штатских (того, который был с мегафоном) я узнал: полковник Хватов собственной персоной. Ну что ж, пришлось, значит, встретиться и на этот раз. Только вот сегодня МНЕ придется выступать в роли вашего спасителя. Придется. А заодно и должок оплачу. С процентами.

Трейс лишь слегка удивленно вскинул бровь, в то время как внутри у него все похолодело.

— Здравствуйте, Игорь Павлович, — сказал я, но протянутую для приветствия руку проигнорировал: обойдешься. — Без меня, смотрю, ничего у вас толком не получается. Может, пора в отставку? А мне — на ваше место?

— Она настолько же жадна, как и красива.

Улыбка сошла с лица Хватова. Он убрал руку:

— А теперь она мертва. Удачного дня, месье.

— Напрасно вы так, Борис Анатольевич.

Трейс слегка поклонился, прощаясь. Он продолжал играть Кабо, пока не оказался в своем номере. И только здесь он дал выход своей ярости, с размаху ударив кулаком в стену.

— Ничего в нашей жизни не бывает «напрасно».

— Чертова женщина! — Разве мало ей было тех легких денег, что она заработала на нем? Она убила себя. Он внушал себе, что она сама убила себя, и все же чувствовал, что повинен в ее смерти.

— Зачем ты, Игл? — пытался остановить меня Мартынов.

Трейс на мгновение закрыл глаза и представил свой островок в океане. Ласковый ветерок, сочные фрукты, знойные женщины. Как только он получит деньги, то сразу же выходит из игры.

Я смерил его холодным взглядом. О, Господи, скольких сил мне стоила эта холодность! Ведь я уже был на пределе в тот момент; я же был уверен, что умру сегодня, здесь, под жарким летним солнцем, в тишине, после всех усилий — умру. И черное отчаяние готово было переполнить меня в любую секунду, отпусти только чуть вожжи.

Трейс схватил бутылку виски, стоявшую на комоде, и налил себе двойную порцию, чтобы избавиться от привкуса вина, которым его угощал Кендеса. Но это не помогло. С размаху поставив стакан на стол, он направился в соседнюю комнату, чтобы сообщить Джиллиан новости о ее брате.

— Ладно, — сказал я. — Начинайте. Сколько можно тянуть?

Она сидела на кровати, неестественно распрямив спину и сложив руки на коленях. Она не обернулась, когда он вошел, а продолжала пристально смотреть в окно.

Полковник поднес мегафон к губам:

— Все еще дуешься? — Виски не помог, но, возможно, если он найдет выход бушевавшим в душе эмоциям, станет лучше. — Не знаю, что утомительнее, слушать твое нытье или терпеть твое плохое настроение. — Сорвав с себя галстук, он швырнул его в сторону стула. — Заканчивай с этим, док, если, конечно, хочешь узнать, что я выяснил о твоем брате.

— Лаговский, вы меня слышите?!

Теперь она взглянула на него, но в ее взгляде он не увидел ни гнева, ни недовольства. И нетерпения, которое он ожидал увидеть, тоже не было, а только горе, неприкрытую боль без слез. Он начал снимать пиджак, и когда стянул его, только и смог произнести:

Я даже не сразу сообразил, к кому Хватов обращается, но потом, конечно, вспомнил… Вот так-так… Лаговский. Николай Федорович. Значит, это все-таки твоя настоящая фамилия. Но какая наглость — устроиться в Одессе под своей собственной фамилией! Вот и еще одним вопросом меньше. Только зачем тебе, Игл, перед смертью столько ответов?..

— Что случилось?

Все-таки у Герострата был сильный голос: он отвечал без мегафона, но по громкости его ответ ничем мегафону Хватова не уступал:

— Я позвонила отцу. — Ее голос звучал тихо, но твердо. Услышав этот более похожий на шепот голос, он не стал ругать ее за использование незащищенной телефонной линии. — Я думала, ему следует узнать, что мы вот-вот найдем Флинна. Я хотела утешить его, дать ему надежду. Я знаю, он чувствовал себя абсолютно беспомощным, отправив на поиски меня, вместо того чтобы поехать самому. — Она закрыла глаза, собираясь с силами. — Трубку взяла его сиделка. Она живет в доме и ухаживает за ним. Он умер три дня назад. — Она разжала руки, затем снова сжала их. — Три дня назад. Я не знала. Меня не оказалось рядом. Его похоронили сегодня утром.

— Слышу, слышу! Ну как там, появился мой любимчик?

Трейс молча подошел к ней, сел рядом и обнял за плечи. Она лишь на мгновение заколебалась, а затем прижалась к нему. Слезы не приходили. Джиллиан не понимала, почему испытывает ледяное оцепенение, когда горячие, бурные рыдания принесли бы облегчение.

— Борис Орлов здесь!

— Он умер в полном одиночестве. Никто не должен умирать в одиночестве, Трейс.

Смех, почти хохот.

— Ты говорила, он был болен.

— Наконец-то! Ну что, работаем по уговору? Или есть новые предложения?

— Он умирал. Он знал об этом и не хотел быть таким, каким его сделала болезнь — слабым и немощным. Все его достижения, его гениальный ум не смогли помочь ему. Он хотел лишь одного: чтобы я привезла Флинна домой до того, как он умрет. А теперь слишком поздно.

— Нет! Начинаем!

— Но ты по-прежнему должна все сделать, чтобы вернуть Флинна домой.

— Он так любил Флинна. Я вечно разочаровывала его, а Флинн был его гордостью. Тревоги последних дней только ухудшили его состояние. Я хотела, чтобы он умер легко, Трейс. Даже после всего, что между нами было, я хотела, чтобы он умер легко.

— Пусть тогда идет. Топай сюда, маленький мой.

— Ты делала все, что в твоих силах. Ты делаешь то, чего он хотел.

За все время переговоров я не заметил в люке ни намека на движение. Герострат предусмотрительно не выставлял себя снайперам напоказ.

— Я никогда не делала того, чего он хотел. — Теперь по ее пылающим щекам катились слезы, но Джиллиан этого не замечала. — Он так никогда и не простил меня за то, что я уехала в Америку и оставила его. Он никогда не мог понять, что мне нужна была свобода, что я хотела выбрать свой собственный путь в жизни. Он видел лишь то, что я ухожу и отвергаю его и то, что он для меня запланировал. Я любила его. — Ее голос сорвался на рыдание. — Но я никогда не могла раскрыть перед ним душу. И уже никогда не смогу. Господи, я даже попрощаться с ним не смогла. У меня даже этого шанса не осталось.

— Что за «уговор»? — обернулся я к Мишке.

Джиллиан не сопротивлялась, когда он прижал ее к себе, баюкая, лаская, успокаивая. Он ничего не говорил, лишь крепко держал ее в своих объятиях, когда она наконец разразилась рыданиями, неудержимыми и бурными. Он хорошо понимал ее горе, ярость и боль и знал, что здесь не помогут слова, а лишь время. Обнимая ее, он откинулся на постель, пока она безутешно выплакивала свою боль.

— Ты встаешь внизу, у трапа, — пустился в скорые объяснения Мартынов. — Он выпускает заложников; они сходят по трапу. Когда выйдут и сойдут все, ты начинаешь подниматься.

Ему было хорошо знакомо чувство вины. Они с Джиллиан были словно огонь и вода, но у него тоже есть отец, который по-своему представлял жизнь сына, который не понял его и не захотел простить. И он знал, что чувство вины делало горе еще более сильным, чем любовь.

— Разумно, — кивнул я, — с его стороны, — а потом, помолчав, не без издевки (единственный способ остался уберечься от срыва) задал еще один вопрос: — Ну а что у нас приготовлено на вторую часть? Какой там у вас «уговор»? Надо понимать, самолет забросают гранатами?

Он ласково коснулся губами ее виска.

— Да ты что?! — Мишка казался искренним. — Там же будешь ты, Борис!

Джиллиан лежала тихо, и он продолжил ласково поглаживать ее по голове. Солнечный свет по-прежнему лился сквозь окно, и, решив задвинуть шторы, он принялся вставать. Джиллиан крепко ухватилась за него.

— Не в первый раз подставлять меня под пули, ведь верно? Уж как-нибудь примете этот грех на душу, правда, Игорь Павлович?

— Не уходи, — пробормотала она. — Я не хочу оставаться одна.

— Вы бредите, Борис Анатольевич, — резко отвечал Хватов. — Мы же гарантируем вам безопасность. Мы готовы выполнить любое его требование в обмен на вашу жизнь. Потому штурма не будет. Только вы тоже постарайтесь вести себя там благоразумнее. А то если…

— Я задвину шторы. Возможно, тебе удастся поспать.

— С чего это вдруг такая забота?

— Просто побудь со мной еще немного. — Джиллиан провела рукой по лицу, вытирая слезы. Она всегда отличалась склонностью к эмоциональным всплескам, и этого ее отец никогда не понимал.

— Игл!..

— С ним было очень непросто, особенно после смерти мамы. Она умела с ним ладить. Я всегда жалела, что не смогла этому научиться. — Глубоко вздохнув, она снова закрыла глаза. — Теперь у меня остались только Флинн и Кейтлин. Я должна найти их, Трейс. Я должна убедиться, что с ними все в порядке.

— Постой, Мишка. Мне интересно полковника послушать.

— Кажется, я знаю, где они.

Хватов устало опустил руки.

Она кивнула. Вся ее вера, все ее надежды теперь были связаны с ним.

— Не нужно считать меня холодным расчетливым мерзавцем, — сказал он, глядя мне в глаза. — Я тоже человек. Если бы такое было возможно, если бы он потребовал в обмен на заложников меня, я бы пошел. И с радостью бы, Борис Анатольевич, пошел, потому что… потому что… Да что толку объяснять: вы все равно меня не слушаете…

— Расскажи мне.

— Напротив, я вас внимательно слушаю, — сказал я. — И кое-что понял. А теперь послушайте меня, Игорь Павлович. Если Герострат попытается уйти, если найдет лазейку и захочет ею воспользоваться, немедленно уничтожьте его. Даже если для этого придется убить меня. Вы поняли?!

Он вкратце описал ей встречу с Кендесой, но ничего не сказал о Дезире. Ее смерть по-прежнему тяжким грузом лежала на его совести. Она слушала его, не пытаясь отодвинуться. Ее голова лежала у него на плече, а рука касалась его груди. Трейс говорил, и постепенно что-то давно копившееся в его душе раскрывалось и выходило наружу. Он не мог объяснить, почему, обнимая ее, он делался сильнее. Он не мог объяснить, почему, даже зная о том, что им предстоит в ближайшее время, ощущал невероятный покой, лежа в освещенной ярким солнцем комнате, прижавшись щекой к ее волосам.

Хватов приподнял брови; сбоку невнятно охнул Мишка.

— Я не понимаю вас, Борис Анатольевич.

— Неважно. Вы сделаете так, как я вас об этом прошу?

— Ты думаешь, Флинн и Кейтлин у этого генерала Хусада?

— Игл, ты в своем уме?!

— Я готов поспорить.

— В своем, — я посмотрел на Мартынова. — Ты, наверное, тоже меня не понимаешь?

— И через неделю ты с ним увидишься.

По глазам было видно, что нет. В глазах его была растерянность. Вот так, подумал я. А когда-то мы понимали друг друга с полуслова.

— Таков план.

— И не нужно понимать, — сказал я ему. — Главное делайте, что я говорю: уничтожьте его.

— Но он думает, что у тебя есть это оружие. И что произойдет, когда выяснится, что у тебя его нет?

И я пошел, пошел к трапу, прокричав уже на ходу:

— А кто сказал, что у меня его нет?

— Герострат, я иду к тебе!

Теперь она отодвинулась, медленно приподняв голову, чтобы видеть его лицо. Его глаза были наполовину закрыты, но вокруг его губ залегли зловещие складки.

Пошел. И хотя каждый новый шаг давался все с большим и большим трудом, а в ушах зазвенело, как после легкой контузии от продолжительной стрельбы из АКМа, я знал, что дойду, не сверну в сторону, потому что «там дети… восемнадцать детей».

— Трейс, я ничего не понимаю. Ты сообщил им, что владеешь партией американского оружия. Но это не так. И как же тогда ты сможешь представить им образцы, которых у тебя нет?

Я остановился у трапа и в ту же секунду вниз по ступенькам двинулись заложники. Посторонившись, держась рукой за поручень, я стоял у трапа, а они шли один за другим: женщины тихо плакали, мужчины или зло щурились или выглядели озабоченно-расстроенными, одного побагровевшего толстяка придерживали под руки, он едва волочил ноги: видно, прихватило сердце. И только дети казались внешне спокойными. Наверное, просто не смогли они еще оценить всю величину опасности, которая им только что угрожала.

— Мне придется приобрести несколько М-16, 40-миллиметровых гранатометов и прочую мелочь.

Дети, черт подери! Я же никогда, ни разу в жизни не задумывался о своем собственном ребенке, каким он будет, каким бы я хотел его видеть, если, конечно, появится он когда-нибудь у меня. И не стояло как-то никогда передо мною вопроса, как сам я отношусь к детям, кто они для меня, эта неприметная за суетой взрослых дел часть человечества? Но я видел, что такое мертвые, УБИТЫЕ дети, я знаю, что ничего в мире нет горше маленького детского горя, и я не был способен отказаться, услышав требование Герострата.

— Не думаю, что все это можно приобрести в местных универмагах.

Я провожал их глазами, выхватывая то одну, то другую маленькую фигурку из толпы уходящих через поле заложников, и думал о том, что у меня, наверное, уже точно не будет детей. Не успеть…

— Но на черном рынке можно, и у меня есть связи. — Он немного помолчал. — Джиллиан, пора привлечь в игру МСБ.

— Давай, Боря, поднимайся, — услышал я знакомый мне и ненавидимый голос. — Что ты там застрял?

— Почему? Почему именно сейчас?

И я стал подниматься по трапу, все еще придерживаясь за поручень. Шагнул в салон, усиленно моргая, чтобы побыстрее привыкнуть к сумраку, который царил здесь внутри, и снова услышал:

— Потому что я установил контакт под прикрытием. Там, конечно, будут недовольны, но все же они не настолько глупы, чтобы свернуть операцию на этом этапе. Если что-то пойдет не так, им понадобится информация, чтобы завершить ее.

— Дверь не забудь прикрыть. Так, вроде, все вежливые люди поступают?

Джиллиан некоторое время молчала.

Я закрыл люк и повернулся на голос.

— Ты хочешь сказать, в том случае, если тебя убьют.

— Ну здравствуй, Боренька, — сказал Герострат, широко улыбаясь. — Давненько мы с тобой не виделись. Сколько лет, сколько зим…

— Если меня выведут из игры, время будет упущено, и твоего брата будет нелегко отыскать. Но, опираясь на помощь МСБ, мы удвоим шансы на успех.

— ЛИТОПА НОТ! — произнес я, старательно выговаривая каждое слово.

— Но зачем им причинять тебе вред? Ты ведь продаешь им оружие, которое они хотят заполучить.

Он подумал о Дезире.

Глава тридцать пятая

— Оружие — это одно, а проект «Горизонт» — совсем другое. Эти люди не бизнесмены и не уличная шайка с Манхэттена. Если они решат, что я слишком много знаю или покушаюсь на их территорию, то подумают, что лучший выход — попросту уничтожить меня. Для них это подобно игре в кости. Ты ведь не захочешь рисковать жизнью своего брата, которая будет поставлена на кон в игре в кости.

Не знаю, на что я рассчитывал, решившись по памяти воспроизвести пароль, которым Хватов когда-то остановил целившуюся в меня из револьвера Люду Ивантер. Но это был мой единственный, мой последний шанс, и я им воспользовался.

И его жизнью она тоже не хотела рисковать. Сейчас, когда они лежали рядом, без страсти, без гнева, она вдруг поняла, что беспокоится о нем так же сильно, как и о своей семье. Теперь он не был просто инструментом для освобождения Флинна и Кейтлин, а мужчиной, который привлекал ее, приводил в неистовство, возбуждал ее.

Но, как и следовало ожидать, попал в «самое молоко». В лице Герострата ничего не изменилось. Он только рассмеялся и укоризненно погрозил мне пальцем свободной руки, в другой руке он держал пистолет системы «вальтер», дулом направленный на меня.

Она опустила глаза и увидела, что ее рука сжалась у него на груди. «Ты цепляешься, — подумала она, — за то, что тебе не принадлежит».

— Это кто ж тебя научил, Боренька? — поинтересовался он, откровенно куражась. — Не Хватов ли, наш общий друг? Он, наверняка. Предупреждал же я тебя: не надо нам рокировок. Не слушаешься ты, а зря! Ничем тебе, как видишь, приемчик этот не поможет.

— Возможно, нам следует позволить МСБ принять на себя руководство именно теперь.

— Так и будем в прихожей торчать? — спросил я, с усилием изображая полное равнодушие к своей неудаче.

— Давай не будем заходить слишком далеко.

— Проходи, проходи, Боренька, ласковый мой, садись. Смотри, сколько здесь мест. Выбирай любое. Ты как, у окошка больше предпочитаешь? Может, водички хочешь? Жарко сегодня, а у них тут минералка есть. Я уж обслужу тебя заместо стюардессы.

— Нет, я серьезно. — Она села на кровати. Она хотела, чтобы он крепко обнимал ее, но не для того, чтобы утешить или ободрить, а сгорая от желания. — Чем больше я об этом думаю, тем безумнее мне кажется мысль, чтобы ты занимался этим один. С Флинном и Кейтлин может произойти все, что угодно… и с тобой тоже.

Я отрицательно покачал головой, хотя пить действительно хотелось: организм требовал возмещения потерянной в беготне и нервотрепке жидкости. Но решив, что потерплю, я уселся в ближайшее кресло, а Герострат устроился рядом в проходе. Очень близко ко мне. Я подумал, что будь на его месте кто другой, я бы легко и непринужденно на долгий срок вывел бы его из строя, но уж слишком хорошо я помнил, насколько быстро Герострат умеет двигаться. И мысль об этом снова меня остановила. Да и кроме всего прочего трудно забыть, что в твоей голове сидит изменник, послушный первому зову предводителя Своры, а значит, даже невероятно удачная попытка обречена на провал. Думая так, я расслабился и вытянул ноги, разглядывая Герострата почти в упор.

— Я работал один и раньше и выходил сухим из воды.

С момента нашей последней встречи он ни на гран не изменился: все такой же лысый, с округлыми пятнами на макушке, все те же тонкие шрамы, прорезающие подбородок, все тот же странный расфокусированный взгляд и эта его невероятная подвижность черт лица, которые, как опять показалось, живут своей обособленной жизнью. Николай Федорович Лаговский. Предводитель Своры. Герострат.

— И когда в последний раз столкнулся с ними, едва не погиб.

— Эх, Боренька, — сказал он. — Все ж таки шустрый ты хлопец. Смотрю на тебя и душа радуется. Казалось бы, простой и незатейливый советский студент — боевое прошлое не в счет — а такой оказывается проныра. И котелок опять же варит, дай бог всякому. Никто ведь не догадался, где меня искать. Один ты допер.

Ее внезапное волнение заинтриговало его. Трейс сел рядом с ней и обнял за плечи.

— Это было просто, — ответил я. — Жалею только, что раньше тебя, падаль такую, не вычислил.

— Разве ты не веришь в судьбу, Джиллиан? Мы пытаемся изменить ее, пытаемся защититься от ее происков, но в конечном счете происходит то, что предрешено.

— Все ратуешь о спасении этого дурного мира? Фанатик ты, значит, оказывается? Нашел о чем ратовать. Они же тебя подставили, Боренька, и сколько раз подставляли. В любую минуту начнут штурм, сам поглядишь. И как только ты сносишь такое с собой обращение? Другой бы на твоем месте с твоими-то способностями давно взорвал бы все к чертям собачьим. А вместо этого вздумалось тебе тут жертвовать собой, подвиги учинять. Детишек, небось, пожалел?

— Еще недавно ты говорил об удаче.

— Не твое дело, подонок.

— Да, и я не вижу здесь никаких противоречий. Если удача на моей стороне и судьбе будет угодно, я снова выйду сухим из воды.

— Напрасно ты так, Боренька. Я же понять тебя хочу; что тобой движет, разобраться. А ты заладил: «падаль, подонок». Не к лицу тебе, герою, так ругаться.

— Ты ведь не фаталист.

— Говорю, что думаю.

— Все зависит от настроения. Но я всегда остаюсь реалистом. Эта работа моя, и на то существует множество причин. — И она была не самой последней из них. — Но я достаточно практичен, чтобы понять, когда настало время, чтобы попросить о помощи.

— Молодец, конечно. Всегда ценил таких вот, прямолинейных: легко внушению поддаются. Но все-таки, Боренька, будь поаккуратней со словами, ладно? Сам знаешь, я человек нервный, измученный нарзаном. Хоть и уважаю тебя до невозможности, но смотришь, ненароком и пристрелю. Что потом мне прикажешь делать?

— Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. — Она поспешно произнесла эти слова, понимая, что это глупо и бесполезно.

— Твои проблемы, — сказал я. — Нечего было сюда забираться.

Он пристально посмотрел ей в глаза. Джиллиан не успела отвернуться, и он взял ее за подбородок и спросил:

— Что бы ты понимал, Боренька, в этой жизни, что бы ты понимал…

— Почему?

Герострат не удерживал меня больше на мушке. Словно в подтверждение своим словам он размахивал рукой, в которой сжимал рукоятку пистолета, и дуло ходило туда-сюда, туда-сюда, почти на мне не останавливаясь. Еще один удобный момент, но мы-то помним, что по-настоящему удобных моментов для нападения при разговоре с этим человеком не бывает….

— Потому что… я чувствую ответственность.

— И вот ведь что интересно, дорогой ты мой, вроде и есть в тебе все признаки сильной личности. Вроде меня или этого твоего Мартынова, но не тянешь ты где-то, не вытягиваешь на главный поступок, чтобы переступить, плюнуть и переступить через кого-нибудь. Почему так при твоих-то задатках? Вот в чем разобраться хочу.

В данной ситуации давить на нее было неуместно, но он не всегда умел вести себя мудро.

— Для этого ты меня сюда пригласил?

— А почему еще?

— И для этого тоже, Боренька, а как же? Разобраться надо.

— Потому что я осталась бы совсем одна, а я уже почти привыкла к тебе и… — Она осеклась и вдруг ласково коснулась его щеки. — И еще вот из-за этого, — пробормотала она и прильнула к его губам.

— Естествоиспытатель, — определил я в подначку.

Комнату по-прежнему наполнял яркий свет, но ей вдруг показалось, что в комнате стало темно, цвета смягчились, и все вокруг стало расплываться. Эмоциональный взлет, который она уже испытывала ранее, совершил невероятный скачок, от которого у нее закружилась голова и перехватило дыхание. Она прижалась к нему, ожидая дальнейшего взлета.

Герострат хохотнул.

Она была сладкой и горячей, словно прекрасная фантазия. Но при этом она была реальной и живой. И он желал ее гораздо сильнее, чем желал свободы, богатства и душевного спокойствия. Он чувствовал, как разум ускользает под натиском бешеного желания, и рванулся назад. Столь сильное желание грозило все поставить под угрозу.

— Не без того, Боренька, верно подмечено. Люблю разной эмпирикой заниматься. На досуге. Хобби у меня такое. Вот и теперь решил опытец провести, пока нас с тобой не прикончили. Последний будет штрих к нашему групповому портрету, не находишь?

Но ее руки были такими нежными, такими ласковыми. Его руки ласкали ее волосы, прижимая ее к себе, хотя он и пытался убедить себя, что это неправильно и не принесет ничего хорошего им обоим. Ее запах был подобен тихому обещанию, убаюкивая его и заставляя поверить в то, что он может получить и сохранить. Его сводило с ума неистовое желание прикоснуться к ней, ощутить, как ее тело страстно изгибается в его объятиях.

— Никогда не имел склонности к групповухам.

Он пытался напомнить себе, что ни она, ни он не могут дать никакого обещания. Это просто невозможно.

— Но согласись, как красиво получается. Не хватает только нам какого-нибудь борзописца с легким пером, чтобы запечатлеть для потомков всю прелесть ситуации.

Когда он оттолкнул ее, она снова прильнула к нему. Трейс крепко сжал ее руки и снова отодвинулся от нее.

Я промолчал.

— Послушай. Все это неправильно. Ты это знаешь, и я тоже.

— Так-то вот, Боренька, — не остановился на достигнутом Герострат. — А ты почему-то через детишек перешагнуть не захотел. Но через меня-то перешагнешь, надеюсь? Не морщись, перешагнешь! Я ведь для тебя кто? Подонок, падаль распоследняя, мерзавец чокнутый и прочие весьма лестные для меня эпитеты. Не человек — воплощение зла. Такого придавить — душа возрадуется, нет? Перешагнешь ведь, Боренька, перешагнешь. С восторгом откажешься от своего чистоплюйства ради такой-то возможности.

— Нет, я не знаю.

— Не записывай меня в толстовцы, — сказал я. — После всего, что ты сделал…

— Тогда ты полная идиотка.

— А что я такого сделал-то, Боренька, милый ты мой? — перебил живо Герострат. — Экспертов примочил, так они, суки, не соглашались помочь мне с встроенными в мою башку психомодулями разобраться. Центр их долбаный подпалил — так это ж на пользу миру во всем мире.

Она знала, как противостоять его сопротивлению. И встретила его во всеоружии.

Я начал перечислять, загибая пальцы:

— Ты не хочешь меня?

— Эдик Смирнов, Венька Скоблин, Андрей Кириченко, Юра Арутюнов, Люда Ивантер, Евгений Заварзин и еще десятки непричастных людей. Одна «АРТЕМИДА» чего стоила, — тут мой голос дрогнул, и я все-таки сорвался, закричал: — Зачем?! Что они тебе сделали?! Что мы вообще все тебе сделали?! За что ты нас ненавидишь?! — и осекся, увидев, как страшно изменилось лицо Герострата.

Он выругался:

Оно застыло, улыбочка искривилась в оскал, а когда разбежавшиеся в стороны зрачки вернулись на положенное им место, я увидел в их глубине ту самую затаенную боль, какую видел уже в глазах Марины.

— Конечно же я хочу тебя. И почему я не должен хотеть тебя? Ты красива. Ты умная смелая женщина. В тебе есть все, чего только можно желать.

— Зачем? — переспросил Герострат глухо. — Почему? Да ты знаешь, что они со мной сделали? Знаешь, КАК они делали?..

— Тогда почему…

И его прорвало. Он говорил долго: дольше, чем Марина — перескакивал с одного на другое, часто невнятно и сглатывая целые фразы, торопясь, словно в страхе не успеть выложить мне все до конца. Он был откровенен, сейчас ему не было смысла врать, и картина, обрисовывающая деятельность Центра, прояснявшаяся с каждым его словом, выходила более чем неприглядной.

Трейс вытащил ее из постели. И не успела она запротестовать, он подтащил ее к зеркалу.

— Двадцать лет… — говорил он. — Ты можешь себе это представить? Двадцать лет!.. Как начиналось? Я был из тех, кого называют прирожденными лидерами. Сначала в школе. Все признавали мое превосходство. Со мной не спорили даже учителя. Да, у меня не было друзей, потому что не может быть друзей у лидера. Но и врагов не было: уровень не тот. А потом в армии… Со мной офицеры боялись связываться: знали, что всего двумя словами могу убедить кого угодно в своей правоте. Один политрук со мной ладил и способностями моими пользовался. Знал, что мне и любой солдат подчинится, любой разгильдяй с амбициями будет радостно мне сапоги облизывать, стоит только моргнуть. Потому и было у меня лучшее отделение во всей дивизии… А когда собирали персонал для работы в Центре, то обратились в воинские части, есть ли, мол, у вас ребята с такими вот наклонностями. Наш политрук сразу про меня вспомнил, и хотя жалко ему было со мной расставаться, но решил, видно, что удастся таким образом выслужиться, очередную звездочку за рвение получить. Так что расстался и, может быть, получил. Первым он был, кому повезло через меня переступить. А потом пошло-поехало…

— Посмотри на себя, ты красивая, хорошо воспитанная женщина. Ради бога, ты же физик. Твоя семья принадлежит к элите общества, ты училась в лучших школах и делала все, что тебе говорили. — Разозлившись, она рванулась в сторону, но Трейс снова притянул ее к зеркалу. — А теперь взгляни на меня, Джиллиан. — Он резко встряхнул ее, и Джиллиан, вскинув голову, встретилась с ним взглядом в зеркальном отражении. — Большую часть жизни я кочевал из одного второсортного клуба в другой. В течение года я учился в настоящей школе от силы несколько дней. Я никогда не учился играть по правилам. У меня никогда не было своей машины или другой собственности, и я никогда надолго не оставался рядом с женщиной. Хочешь узнать, сколько людей я убил за эти двенадцать лет? Знаешь, сколько существует способов это сделать?

Из сорока кандидатов отобрали меня, призвали к высокой сознательности комсомольца и воина Советской Армии и началось… Сто сорок шесть операций. За двадцать лет. Ты можешь себе такое представить? Сто сорок шесть!.. И боли, головные боли… дни боли, месяцы боли, годы боли. Ни секунды передышки, ты можешь себе представить? А нейроблокада?.. Когда тела не чувствуешь, ресницами даже не можешь пошевелить… А страх при этом какой, можешь себе представить?.. Да куда тебе… А потом меня били, чтобы зафиксировать реакции… Неделями держали на одной воде… Электроды вживляли… И били, били, били… А еще у меня сын был. Мой Володя. Родился, когда меня в армию забирали. Вот ты тут за детишек заступился, а ему знаешь, сколько было, когда они… Десять лет ему было… А они бритвой… резали ему пальцы… пальчики ему резали… чтобы реакции зафиксировать… резали… А он кричал! Если бы ты только слышал, как он кричал!.. Они и через него переступили, понимаешь ты или нет?! За что, скажи, мне их любить? Простить им это, да? Простить?! Раскланяться вежливенько и сказать: «Извините, ребята, х…. вышла»?.. Что прикажешь мне после всего этого исповедовать? Смирение? Подставьте, мол, вторую щеку? Да я взорвать готов, спалить все… сволочей этих!..

— Прекрати. — Она вырвалась из его хватки и резко обернулась к нему. — Ты пытаешься запугать меня, но это не сработает.

— Я не знал, — забормотал я растерянно: меня ошеломили неподдельные горе и боль этого (врага?) Человека, и на секунду даже мне показалось, что все остальное — мелочь, прах в тени его горя и боли.

— Тогда ты действительно идиотка.

— Ну и что? Не знал — теперь знаешь. Что, извинишься передо мной? Выступишь на суде главным защитником? Как, после сотни-то невинно убиенных? Переступишь ты, переступишь и ты. Не первый и не последний. Переступишь, как все переступают. Но сначала скажи ты, самый умный, самый великолепный мой враг, скажи мне, неужели весь этот мир, где одни с легкостью переступают через судьбы других, разве весь этот храм, где полили алтарь кровью моего десятилетнего сына, разве не заслужил он того, чтобы сжечь его, спалить дотла?!

— Возможно, но, по крайней мере, я честный человек. Почему бы тебе просто не признаться, что ты не хочешь связываться со мной? Ты не желаешь ничего ко мне испытывать.

Трейс вытащил сигарету.

Я молчал, я не мог ему ответить. Да и что можно ответить человеку, которому волею судьбы пришлось стать игрушкой в чужих грязных руках. Хотя о чем я? Какая тут, к черту, «воля судьбы»… Его жизнь, его семья оказались размолоты в лязгающем сцеплении двух систем ради победы в будущей умозрительной войне, но только вот он не смирился, как смирилась со своей потерей Марина; он попытался вырваться, и рывок к свободе оказался сопряжен с большой кровью, потому что по-другому он уже не умел. А система не сдалась, система не признает поражений, и снова закрутились-завертелись колесики, закрутились сифоровы, мартыновы, хватовы и лузгины, чтобы снова достать его, снова переломать, приспособить к новым условиям. И я в том тоже участвую, и значит, мой последний шаг тоже предопределен: переступить, переступить через него, как многие до меня переступали. Что я мог ему ответить?..

— Это так.

— Но ты уже испытываешь. — Она вскинула голову, чтобы посмотреть, как он осмелится это отрицать. — Тебя влечет ко мне, и тебя это пугает.

Герострат наконец замолчал, выговорился. В течении долгой паузы лицо его размягчилось, снова потекли, сменяясь, мимические состояния. Герострат стал прежним. А ко мне вернулось прежнее к нему отношение. Подпорчено оно было теперь слегка, но в целом…

Она права, подумал Трейс, выдыхая дым. Но будь он проклят, если признается в этом.

— Вот так, Боренька, — подытожил Герострат. — Такие вот дела. Но что это я все о себе, да о себе. Тебе, наверное, тоже есть что вспомнить.

— Давай лучше займемся делом, милая. У меня нет времени на то, чтобы одаривать тебя сентиментальной чепухой, которая тебе нравится. У нас есть цель, которая находится в горах, к востоку отсюда. Давай сосредоточимся на этом.

— Есть, — не стал возражать я. — Но тебе нет смысла об этом рассказывать. Ты и так все обо мне знаешь.

— Ты не сможешь всю жизнь прятаться.

Герострат задумался.

— Когда я остановлюсь, ты станешь Бога молить, чтобы я продолжал. А сейчас у меня есть дела. — И он вышел из комнаты.

— Да, а ведь так оно и есть. Знаю, Боренька, а это очень и очень жаль. Не получится, выходит, у нас с тобой опыта. Не хватает чистоты эксперимента. Меченый ты мною, меченый…

И Джиллиан сделала то, на что не решалась уже много лет. Она схватила вазу и со всей силы швырнула ее об дверь.

У меня тревожно забилось сердце.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то хочу сказать, что почистить тебя надо бы. А то переступить-то ты меня переступишь, а потом сам перед собой оправдаешься: мол, не я виноват — программа Геростратова. Так что готовься: чистить тебя буду. Тем более, если по справедливости, ты этого заслужил, нет? Будешь потому первым, кого Герострат отпускает из сетей своих на волю. Первым и последним, — он усмехнулся. — Гордись!

Глава 7

Я не верил этому, я отказывался этому верить.

— Ты хочешь убрать психопрограммы, кодировки все и блоки?

— Я уверен, что после стольких лет на службе, агент О’Харли, вы хорошо знаете о существовании такой вещи, как порядок осуществления действий.

— Ух ты какой у меня догадливый. Почти с первого раза. Да, Боренька, именно этим мы сейчас с тобой и займемся.

Англичанин, капитан Эддисон, лысеющий агент МСБ, сидел в номере Трейса и с недовольным видом пил кофе. В его обязанности входили контроль и координация операций в этой части земного шара. После почти пятнадцати лет службы в действующей армии он с удовольствием выполнял свои обязанности, сидя за столом. Но в связи с особыми обстоятельствами этого дела ему было приказано лично во всем разобраться. И нарушения в привычном ритме жизни нисколько его не обрадовали.

Он собирался отправиться в Лондон на праздники, и звонок застал его как раз на базе в Мадриде. И вот теперь он в захолустном Марокко, в эпицентре событий, которые, скорее всего, еще долгое время не дадут ему насладиться пирогом с мясом и почками.

Он не дал мне времени ни испугаться, ни как-то подготовиться. Глядя мне в глаза, он произнес:

— У вас, я полагаю, найдется достойное объяснение?

— ЛАО-ВА АСОРЦЫ МОСТ!

— Я был в отпуске, капитан. — Трейс с беззаботным видом затянулся сигаретой. Типы вроде Эддисона скорее забавляли, чем раздражали его. Его пугала возможность превратиться в такого же чопорного чурбана, и потому Трейс держался подальше от письменных столов и бумажной волокиты. — Это мое свободное время. И я подумал, что в ИСС, возможно, заинтересуются тем, на что я наткнулся.

И, видимо, на пару часов я выключился, потому что когда снова увидел Герострата, он находился уже не в проходе рядом со мной, а стоял, тяжело дыша шагах в пяти, прислонившись к подлокотнику другого кресла. Пистолет он держал в опущенной руке, а на лице его я заметил крупные капли пота. Освещение в салоне изменилось. За время моей отключки солнце успело преодолеть по небосклону изрядный путь, и теперь свет проникал в иллюминаторы совсем под другим углом. Я взглянул на часы. Господи, уже шесть!

— На что я наткнулся, — повторил Эддисон. Он нацепил на нос очки без оправы и смерил Трейса холодным, пронзительным взглядом. — Мы оба знаем, что вы ни на что не натыкались, агент О’Харли. Вы просто действовали на собственное усмотрение, без разрешения МСБ.