Как человек Влад вполне компанейский парень, с ним нетрудно было договориться попользоваться уже готовым программным продуктом, что мы, его сокурсники, часто и делали. Даже, по-моему, излишне часто, на грани навязчивости. Я — не исключение и тоже приходил к нему с целью просчитать за полчаса курсовую работу (просто огромная экономия времени и сил!) И наблюдал за тем, как он включает телевизор, включает компьютер, набирает на клавиатуре «LOAD», нажимает «ENTER» — при том на экране появляется серого цвета помаргивающее поле — затем включает магнитофон и запускает кассету…
— Так значит вы… — в благоговейном страхе посмотрела на него Синтия, — значит вы…
Да-да, вот этот самый момент, когда магнитофон начинает пронзительно верещать, отправляя байты с кассеты в оперативную память «Спектрума», а вдоль рамки рабочего поля на экране бегут сверху вниз горизонтальные линии разной толщины. И когда смотришь на происходящее в системе со стороны, слышишь это верещание, кажется, что и не может быть никакой связи между непонятной жизнью персоналки и той красивой стройной логичной программой на Бейсике, которая сгружается сейчас в память.
— Нет, Синтия, — улыбнулся Хог. — Я не Творец вашего мира. Когда-то вы интересовались моей профессией. Так вот, я — искусствовед, критик. Все существо Рэндалла не хотело верить этим словам, но искренность, правдивость, звучавшие в голосе Хога, не оставляли места для сомнений.
И очень похоже это на происходящее с парнишкой в кресле, «шустрым» киллером из Своры Герострата. Только вот человек, несмотря ни на что, все-таки не компьютер, и выглядит этот обмен байтами между его мозгом и хитроумным устройством из чемодана Марины несколько по-другому. И на бесконечность страшнее.
— Я уже предупреждал, — продолжил Хог, — что буду вынужден говорить в рамках ваших понятий, вашего языка. Не трудно понять, что составить суждение о таком творении, как этот ваш мир, — совсем иное дело, чем подойти к картине и оглядеть ее. Этот мир населен людьми, и глядеть на него нужно глазами людей. Поэтому я — человек.
— Я готова, — сообщила Марина. — Снимите с него наушники. Первый идентифицированный уровень.
Теперь Синтия находилась в еще большем смятении.
Парнишка замолчал. Лицо его стало меняться. Приоткрылись глаза, рот растянулся в широкой злой улыбке. При этом парнишка выдвинул вперед нижнюю челюсть, и лицо его приобрело очень странное не по-человечески зловещее выражение.
— Я не понимаю. Получается, что вы действуете через человеческое тело?
Когда бойцы сняли с парнишки наушники, Сифоров выпрямился, стряхнул пепел и, затянувшись, спросил:
— Я действительно человек. В человеческом племени рассеяны Критики-люди. Каждый из них — проекция Критика, но одновременно каждый из них — человек, человек во всех отношениях, даже не подозревающий, что он Критик.
— Я уже могу задавать вопросы?
Словно утопающий за соломинку, Рэндалл ухватился за прозвучавшее в этих словах противоречие.
— Пожалуйста, — махнула рукой Марина.
— Но ведь вы знаете это — или по крайней мере так говорите. Здесь что-то не сходится.
— Кто ты такой? — сразу взял быка за рога Сифоров. — Твое имя, фамилия, отчество? Род занятий?
— Верно, — невозмутимо кивнул Хог, — но до самого сегодняшнего дня, когда по различным причинам — в том числе из-за проведенного Синтией допроса — стало неудобным продолжать такое существование, вот этот человек, — он постучал себя по груди, — не имел ни малейшего представления, зачем он здесь. Есть целый ряд вопросов, на которые я не мог ответить, оставаясь Джонатаном Хогом. Джонатан Хог возник, как человек, с единственной целью — проникнуться, насладиться артистическими аспектами этого мира. Тем временем оказалось удобным использовать его же для расследования некоторых сторон деятельности этих отвергнутых, перекрашенных существ, которые именуют себя Сынами Птицы.
То, что ему ответил парнишка, очень невнятно, сглатывая окончания почти у каждого слова, показалось мне полным бредом.
Так уж случилось, что вы двое, ничего не знающие и ничего не понимающие, оказались вовлечены в эти события — как почтовые голуби, используемые сражающимися армиями. Но этим дело не ограничилось, и, общаясь с вами, я познакомился с некоторыми незамеченными мной прежде обстоятельствами художественного плана, почему, собственно, я и взял на себя труд вдаваться во все эти объяснения.
— Что вы имеете в виду?
— Я — Годзилла! — ответил он. — Сокрушающий миры, огнедышащий властитель Вселенной!
— Позвольте мне сперва упомянуть обстоятельства, замеченные мною в моей роли Критика. Ваш мир обладает целым рядом удовольствий. Еда.
Протянув руку, он отщипнул большую сахарно-сладкую мускатную виноградину и неторопливо, смакуя, съел ее.
Опешил и Сифоров. Бойцы заухмылялись. Марина же выслушала ответ с полной серьезностью.
— Странное удовольствие. И весьма примечательное. Никому прежде не приходило в голову превратить в искусство элементарный процесс получения необходимой для жизни энергии. Ваш Художник весьма талантлив. Кроме того, вы видите сны. Необычайная рефлексия, при которой творениям Художника дано творить новые миры, свои собственные. Теперь вы видите, — улыбнулся Хог, — почему Критик должен быть самым взаправдашним человеком — иначе как бы он увидел сны, которые видят люди?
Затем вино и все прочее в этом роде — наслаждение, соединяющее в себе черты еды и снов.
— Та-ак, — протянул Сифоров. — Значит, огнедышащий? И где же тогда ты, огнедышащий, живешь?
Есть у вас и ни с чем не сравнимое наслаждение беседы, дружеской беседы — чем мы с вами сейчас и занимаемся. Это удовольствие не ново, однако достойно всяческой похвалы то, что Художник включил и его.
— Я живу везде. Вселенная — лишь песчинка под моими ступнями. Люди — мелкие черви, копошащиеся в грязи. Когда я иду, взрываются звезды; когда вдыхаю, гаснут галактики. Потому что я — непобедимый Годзилла, сокрушающий миры, огнедышащий властитель Вселенной.
Далее — любовь мужчины и женщины. Она просто смешна, и я полностью бы отверг такое нововведение, если бы, благодаря вам, друзья мои, не увидел в ней нечто, полностью избегнувшее внимания Джонатана Хога, нечто такое, что никогда не сумел бы придумать сам. Как я уже говорил, талант вашего Художника весьма велик.
Сифоров повернулся к Марине:
Почти с нежностью Хог посмотрел на Синтию и Рэндалла.
— Как это понимать?
— Скажите, Синтия, что вам нравится в этом мире, чего вы боитесь и что ненавидите?
— Очень просто, — не смутившись, заявила она. — Первый идентифицированный уровень. Стимуляция комплекса превосходства.
Вместо ответа Синтия прижалась к мужу, который обнял ее за плечи, славно пытаясь защитить ото всех бед.
— Зачем мне его комплексы? Пусть отвечает на вопросы. И отвечает разумно.
— А вы, Эдвард? — повернулся Хог к Рэндаллу. — Есть в этом мире нечто такое, ради чего вы отдали бы и тело и душу, возникни такая необходимость?
— Придется еще подождать.
Марина вернулась к устройству, а Сифоров — к столу.
Не надо отвечать, я все видел на вашем лице и в вашем сердце вчера, когда вы склонялись над кроватью. Великолепные, просто великолепные произведения искусства — я имею в виду вас обоих. В вашем мире я нашел целый ряд образцов отличного, оригинального искусства, вполне достаточно, чтобы оправдать продолжение работы Художника над этим его творением. Но много здесь и неудовлетворительного, плохо написанного, дилетантского, такого, из-за чего я никак не мог одобрить работу в целом, пока не встретил, не почувствовал, не оценил трагедию человеческой любви.
— Надо же, — усмехался он. — Годзилла… Додуматься нужно уметь…
— Трагедию? — изумленно посмотрела на него Синтия. — Вы сказали «трагедию»?
На этот раз подготовка заняла у Марины гораздо меньше времени.
— А чем она может быть еще?
Лицо парнишки снова изменилось. Он сузил глаза настолько, что они превратились в щелочки, насупился, поднял плечи, словно поеживаясь от неощутимого сквозняка.
Во взгляде Хога была не жалость, а спокойное мудрое понимание. Несколько секунд Синтия молча, широко открытыми глазами смотрела на него, а затем спрятала лицо на груди мужа. Рэндалл потрепал ее по голове.
— Уровень второй. Прошу вас, Кирилл.
— Прекратите это, Хог, — яростно сказал он. — Вы снова ее напугали.
— Кто ты такой? Твоя фамилия, имя, отчество? — в который уже раз повторил свои вопросы Сифоров.
— Я не хотел.
— Я — агент Альфа, — голос грубый, фразы отрывистые, как лай.
— Все равно напугали. И я скажу вам, что думаю о вашем рассказе. В нем такие дырки, через которые слона провести можно. Вы все это выдумали.
— Агент? — Сифоров подобрался, всем видом своим выражая обостренно профессиональный интерес: он поспешно затушил в пепельнице очередную только что разожженную сигарету, подошел к парнишке вплотную и присел на корточки, вглядываясь ему в лицо. — Тогда скажи, на кого ты работаешь?
— Вы сами в это не верите.
— Я лучший агент Совета Владык, — заявил парнишка. — Владыки ценят меня. Я не обману высокое доверие Совета.
Так оно и было, в глубине души Рэндалл поверил Хогу. Однако он продолжал говорить, рукой пытаясь успокоить жену.
— Очередной бред, — констатировал Сифоров. — Мальчик явно насмотрелся видеофильмов.
— А как насчет грязи под вашими ногтями? Я заметал, что вы ни словом ее не упомянули. И еще — отпечатки ваших пальцев.
— Не спешите вы, — остановила его Марина. — Сейчас инициирован второй уровень. Здесь обычно хранятся морально-этические установки человека. По своей сути, этот уровень представляет собой отдельную личность, хотя структурно и более примитивную, чем основная. В обычных условиях личность эта конкретно никак себя не проявляет, но с ее помощью осуществляется, например, выбор решений в острых жизненных ситуациях. У нас ее принято называть «голосом совести». Существуют способы, посредством которых эту личность подменяют другой, искусственной, способной оправдать самые неожиданные решения. Сюда же легко вписать несвойственные конкретному человеку навыки, способности: хорошо стрелять, умело драться и тому подобное.
— Вещество из-под моих ногтей очень слабо связано с этой историей. Оно выполнило свою задачу — напугало Сынов Птицы. Они сразу разобрались, что это такое.
Конечно же, на уровне сознания наш подопечный вряд ли оперирует только что представленными категориями. Скорее, ему объяснили, что он является сотрудником какого-нибудь вполне реального ведомства, вашей службы, например. Но на уровне «голоса совести» решение сотрудничать с подобным ведомством должно быть подкреплено развитой базой. И обычно в качестве базы такой используют детскую фантазию, тайное желание человека, образ-идеал. В нашем случае, это мечта быть неуловимым секретным агентом. Можно сказать, что для нашего подопечного она стала явью.
Пораспрашивайте его, это поможет выяснить, с каким именно представителем категории Би мы имеем дело.
— А именно?
— Кровь Сынов, помещенная туда другой моей личностью. Но при чем здесь отпечатки моих пальцев? Джонатан Хог искреннейшим образом боялся давать их. Джонатан Хог был человеком, Эдвард, и вы не должны об этом забывать. Рэндаллу пришлось рассказать о своих с Синтией столь же бесплодных, сколь многочисленных упражнениях в дактилоскопии.
— Забавный случай, — оценил Сифоров. — Ну что ж, попробуем, — он вернулся к парню. — Значит, ты агент Совета Владык? Причем, лучший. Тогда ты должен уметь хорошо стрелять.
— Понятно, — кивнул Хог. — Правду говоря, я не припоминаю всего этого даже сейчас, хотя моя полная личность должна бы все знать. У Джонатана Хога была вредная привычка протирать различные предметы носовым платком, возможно, он протер ручки вашего кресла.
— Я такого не помню.
— Я умею стрелять, — с презрением в голосе отвечал парнишка. — Вот так, — он вдруг резким движением поднял скованные руки на уровень глаз, согнул указательный палец, будто бы нажимая на невидимый курок. — Ба-бах! — и засмеялся тихо и с удовлетворением. — Я лучший стрелок среди агентов Совета. Владыки ценят меня.
— Как и я.
— Это еще далеко не все, это только малая часть несуразностей, — не сдавался Рэндалл. — А как насчет той больницы, в которой вы, по вашим же собственным словам, находились? И кто вам платит? Где вы берете деньги? Кроме того — почему Синтия вас боялась? Хог посмотрел на далекий город; со стороны озера накатывался туман.
— Надо думать, — ухмылка на лице Сифорова застыла. — И гранаты кидать ты тоже научился неплохо…
— На все эти вещи не остается времени, — сказал он. — И даже для вас самих не имеет значения — поверите вы мне или не поверите. Но вы ведь верите — несмотря ни на что. Однако вы напомнили мне про еще один момент. Вот.
Вытащив из кармана толстую пачку банкнот, он протянул ее Рэндаллу.
На несколько секунд капитан о чем-то задумался, потом продолжил:
— Возьмите, мне они больше не понадобятся. Через несколько минут я вас покину.
— Куда вы направляетесь?
— Кстати, не слишком ли ты разговорчив для секретного агента?
— Назад, к себе. После моего ухода вы должны сделать следующее; забирайтесь в машину и сразу же уезжайте, на юг, через город. Ни в коем случае не открывайте окна машины, пока не удалитесь от города на приличное расстояние.
— Почему? Все это мне какого не нравится.
За парнишку ответила Марина:
— И все равно делайте, как я сказал. Предстоят некоторые — ну, скажем, изменения, перестройки.
— Все очень просто. В подобном состоянии он не воспринимает вас как реально существующего человека. Можно сказать, он беседует сам с собой.
— Что вы имеете в виду?
— Ведь я говорил вам, что с Сынами Птицы покончено, верно? С ними и со всеми их делами.
— Что еще ты умеешь делать? — вкрадчиво поинтересовался Сифоров у парнишки.
— Каким образом?
Хог не ответил, он смотрел на туман, начинавший. окутывать город.
— Все, что прикажут Владыки. Если надо стрелять, я буду стрелять. Если нужно убить, я убью. Если понадобится взорвать этот мир, я взорву его.
— Думаю, мне пора вас покинуть. — Он повернулся с явным намерением уйти. — Делайте все, как я сказал.
— Ведь это же… — невольно вырвалось у меня, но я тут же остановился, потому что Сифоров, улыбаясь во весь рот, одобрительно мне кивнул.
— Не уходите. — Синтия оторвалась от груди мужа. — Подождите немного.
— Правильно, — сказал он. — Идеология Своры.
— Да, дорогая моя?
Сифоров снова наклонился к допрашиваемому:
— Вы обязаны сказать мне одну вещь. Мы же с Тедди не разлучимся? Хог внимательно посмотрел ей в глаза
— Я понимаю, что вы хотите спросить. Только я этого не знаю.
— Поехали дальше. Что ж это за Владыки такие? Почему ты, такой весь из себя превосходный агент Альфа, готов за них жизнь отдать?
— Но вы должны знать!
— Я не знаю. Если оба вы — существа этого мира, тогда ваши дороги могут и дальше идти рядом. Но ведь есть и Критики.
— Владыки — повелители всего сущего. Тысячелетиями они познавали природу вещей. Мудрее их нет в целом мире. И только они имеют право решать, как дальше жить миру, какие формы ему принимать. Жизнь и смерть отдельных людей — ничто перед их величием. Потому бессмысленно задавать Владыкам вопросы; единственное, что может сделать для них такой человек, как я, это смиренно выполнять все их распоряжения. Неукоснительно, именно так, как будет приказано. И Владыки ценят меня, я не обману высокое доверие Совета.
— Критики? А они-то какое имеют к нам отношение?
— Вот заладил, — Сифоров досадливо поморщился.
— Не исключено, что либо один из вас, либо другой, либо оба сразу являетесь Критиками. Этого я знать не могу. Ведь Критики — просто люди — пока они здесь. До сегодняшнего дня я не знал даже про себя. Вот он вполне может оказаться Критиком. — Хог задумчиво посмотрел на Рэндалла. — У меня уже появилось сегодня такое подозрение.
— А я?
— Я говорила вам, что личность «голоса совести» достаточно примитивна, — напомнила со своего места Марина.
— Я просто не могу этого знать. Но крайне маловероятно Видите ли, мы не должны быть знакомы друг с другом, это портит достоверность наших оценок.
— Куда уж примитивней. Слушай, Альфа, а такого по имени Герострат среди Владык нет?
— Но… но… если мы не одинаковы, значит…
— Владыки не нуждаются в именах. Имя — звук, пустые звуки не имеют для Владык значения.
— Это все.
Слова были сказаны без нажима, но звучали настолько окончательно, что Рэндалл с Синтией вздрогнули. Наклонившись к остаткам пиршества, Хог отщипнул еще одну виноградину, съел ее и закрыл глаза.
— Бесполезно, — подвел итог Сифоров и посмотрел на Марину. — Есть там еще уровни?
И больше их не открыл.
— Обязательно.
— Мистер Хог? — окликнул Рэндалл через некоторое время. — Мистер Хог! Ответа не было. Отодвинув Синтию, он встал, подошел к сидящему человеку и потрогал его за плечо.
— Мистер Хог! — Но нельзя же бросить его здесь, — убеждал Рэндалл Синтию через несколько минут.
— Продолжайте, пожалуйста.
— Он знает, что делает, Тедди. Теперь нам нужно следовать его указаниям.
— Ну ладно, мы можем заехать в Уокиган и известить полицию.
В третий раз за сегодня инициатива перешла в руки Марины. И на этот раз пауза затянулась. Сифоров курил, разрешил покурить исстрадавшимся бойцам.
— Сказать им, что там на холме валяется мертвец, которого мы оставили? И что же они нам ответят? «Прекрасно, — скажут, — езжайте дальше»? Нет, Тедди, мы будем делать так, как сказал Хог.
— Слушай, лапа, неужели ты поверила всему, что он нам наплел?
— А ты? — Синтия смотрела на него глазами, полными слез. — Только честно. Не выдержав ее взгляда, Рэндалл опустил голову.
Я же, не отрываясь, следил за тем, как Марина работает. Ничего нового я, правда, не увидел: та же сосредоточенность, та же деловитость. Как у телемастера, настраивающего телевизор. При этом у меня возникло не слишком приятное ощущение, сопровождающееся легкими покалываниями в затылке и у висков, из разряда тех, что одолевают, наверное, каждого человека при просмотре до предела натуралистических сцен кинонасилия, когда, например, на экране герою отрубают голову — результат эффекта присутствия плюс игра воображения. Словно ко мне было подключено это дьявольское устройство, и над моими мозгами Марина сейчас трудилась.
— Ладно, ерунда это все. Сделаем, как он сказал. Садись в машину. Спустившись с холма и направляясь к Уокигану, они не заметили и следа того тумана, который совсем недавно покрыл Чикаго, не увидели они его и свернув на юг, к городу. День был таким же ясным, солнечным, как и начинавшее его утро; в воздухе чувствовалась легкая прохлада, делавшая вполне осмысленным совет Хога держать окна машины плотно закрытыми.
Они выбрали путь вдоль берега озера, огибая таким образом Петлю, с намерением так и ехать на юг, пока машина не окажется далеко за пределами города. Теперь машин попадалось заметно больше, чем утром, и Рэндаллу приходилось внимательно следить за дорогой, что было даже и кстати — ни он, ни Синтия не хотели сейчас разговаривать.
Парнишка опять принялся раскачиваться, потом, зажмурясь, громко промычал нечленораздельную фразу. Наконец он вернулся в исходное положение, выпрямился, и только ни надменности, ни презрения не было на его лице — лишь усталость. В общем, обыкновенное мальчишеское лицо, отчего-то смертельно уставшего.
— Синтия… — сказал Рэндалл, когда район Петли остался позади.
— Третий уровень, — объявила Марина.
— Да.
— Чем он характеризуется? Поясните, пожалуйста, — Сифоров явно кое-чему научился.
— Нужно кому-то сказать. Как только встретим полицейского, я остановлюсь и скажу ему, чтобы он позвонил в Уокиган.
— Это нечто вроде резервной памяти. Сюда сознание сбрасывает ненужные ей ассоциативные цепочки. В разработках ранних пытались упорядочить эту область, но довести дело до конца так и не получилось. Вкратце, уровень этот — свалка информации; защиту сюда не поставишь, и именно здесь вы можете попробовать решить свою задачу. Подниматься выше по уровням рискованно. На главных блоках памяти должна стоять защита: одно неосторожное слово, и мы теряем подопечного.
— Тедди!
— Что ж, попробуем здесь, — согласился Сифоров. — Кто ты теперь? — обратился он к парнишке.
— Не кипятись. Наплету ему чего-нибудь, чтобы расследование началось, а на нас подозрений не было. Сумею, не в первый раз.
Тот не ответил. Взгляд его был неподвижен.
Синтия замолкла, кому как не ей было знать, что фантазии у мужа больше чем достаточно для такой простой задачи. Полицейский встретился через несколько кварталов; стоя на тротуаре, служитель закона грелся на солнышке и лениво наблюдал за мальчишками, играющими на пустыре в футбол. Свернув к бровке, Рэндалл остановил машину.
— Он не реагирует. Что нужно делать?
— Открой окно, Син.
— На третьем уровне нет прямого восприятия вопросов. Просто и четко произносите слово. Повторяйте его. Образ вызовет ассоциативную цепочку.
Синтия опустила окно и тут же резко, судорожно хватила ртом воздух. И она и Рэндалл с трудом подавили желание закричать.
— Ох уж эти сложности, — пожаловался Сифоров, наклоняясь к парнишке. — Обезьяна, обезьяна, обе-зья-на.
За окном не было ни солнечного света, ни полицейского, ни мальчишек — не было вообще ничего. Только серый, безликий туман, и этот туман медленно пульсировал, словно живя какой-то своей, неоформившейся еще жизнью. И никаких признаков города, но не потому, что туман был очень плотным, а потому, что он был — пуст. Сквозь него не проглядывало ни одно движение, сквозь него не долетал ни один звук.
— Обезьяна, — произнес парнишка совершенно бесцветным голосом. — Макака-краснозадая-зоопарк-животные-вонь.
— Закрой окно!
Он умолк. Сифоров шумно перевел дыхание.
Увидев, что Синтия никак не может справиться со своими негнущимися от ужаса пальцами, Рэндалл перегнулся через нее и лихорадочно крутанул ручку, подняв стекло до упора.
— Герострат, — сказал он. — Герострат, Герострат, Герострат.
И все стало по-прежнему, через стекло они снова увидели полицейского, играющих детей, тротуар, а дальше — город. Синтия взяла мужа за руку.
— Поезжай, Тедди.
— Подожди секунду, — напряженным голосом сказал Рэндалл, поворачиваясь к своему окну. Медленно, очень осторожно, он приспустил стекло — чуть-чуть, меньше чем на дюйм.
— Герострат-огонь-храм-величие.
Этого хватило. И здесь тоже стояла серея бесформенная масса. Через стекло отчетливо виднелись улица и машины, бегущие по ней, сквозь открытую щель — ничего.
— Артемида.
— Поезжай, Тедди. Пожалуйста.
Уговаривать Рэндалла было не надо, отжав сцепление, он резко бросил машину вперед.
— Артемида-богиня-храм-огонь-Герострат-величие-огоньхрам.
Сифоров развел руками.
Их дом стоит не прямо на берегу, но поблизости:
Залив хорошо виден с вершины ближайшего холма. В поселке, куда они ходят за покупками, живут всего восемь сотен человек, но им этого вполне хватает. Да и вообще они не особенно любят общество — кроме, конечно, общества друг друга. Вот этого у них предостаточно. Когда он идет работать в огород или в поле, она идет следом, прихватив с собой какую-нибудь мелкую женскую работу. В город они тоже ездят вместе, рука в руку, всегда без всяких исключений. Он отпустил бороду, и не потому, что ему очень уж это нравится, а по необходимости — во всем их доме нет ни одного зеркала. Есть у них одна странность, которая обратила бы на себя внимание в любой общине, знай о ней окружающие, но такова уж природа этой странности, что никто и никогда о ней не узнает.
— Попытайтесь еще раз, Кирилл, — подсказала Марина. — Один и тот же образ может вызывать различные ассоциативные цепочки.
Вечером, отходя ко сну, он обязательно пристегивает наручниками свою руку к ее руке и только потом выключает свет.
— Герострат, Герострат, Герострат, — послушно повторил Сифоров.
— Герострат-просьба-приказ-стрелок-автомат-цель-мишеньвраг-опадание.
— Это ближе, — обрадовался Сифоров. — Герострат, Герострат, Ге-ро-страт!
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПУТЕШЕСТВОВАЛ СЛОНАМИ
— Герострат-просьба-приказ-стрелок-автомат-оружие-арсенал-подвал.
Дождь рекой струился по окну автобуса. Джон Уоттс смотрел в окно на поросшие лесом холмы и, несмотря на плохую погоду, казался довольным. Пока он катил вот так по дорогам, колесил из одного места в другое — одним словом, путешествовал, — боль одиночества стала немного притупляться. Он мог бы даже закрыть глаза и представить, что рядом с ним сидит Марта.
— Ну же! Ну! — закричал Сифоров в азарте.
Они всегда путешествовали вместе; свой медовый месяц — и тот они провели в поездках по различным распродажам. Со временем в стране не осталось ни одного уголка, где бы они не побывали: маршрут 66 — в мокасинах по тропам; маршрут 1 — на велосипедах через весь округ по Пенсильванской магистрали; они тогда, помнится, на скорости проскакивали сквозь горные туннели — он сам, низко склонившись над колесом, и Марта рядом с ним; листали карты и рассчитывали расстояние в милях до следующей остановки.
— Не останавливайтесь, вы на верном пути. Не останавливайтесь ни в коем случае.
Он вспомнил, как одна из подруг Марты однажды сказала ей:
— Герострат-подвал, подвал-Герострат!
— Но, дорогая, разве ты не устала от всего этого?
— Герострат-подвал-арсенал-оружие-автомат-цель-мишеньвраг-опадание.
И до сих пор в памяти у него остался переливчатый смех Марты:
— Адрес-Герострат-подвал-арсенал, адрес-Герострат-подвал-арсенал.
— Нам еще нужно посмотреть сорок восемь больших и чудесных штатов — как можно устать от этого? Кроме того, там всегда есть что-то новенькое ярмарки, выставки и всякое такое.
— Герострат-подвал-арсенал-адрес-площадь-Нарва-Эстония-Прибалтика-тдых-оре-ето.
— Но увидеть одну ярмарку — значит увидеть все.
— Герострат-подвал-арсенал-адрес-площадь-дом, — с напряжением в голосе составил Сифоров.
— Ты думаешь, праздник Святой Барбары ничем не отличается от шоу, где показывают откормленный на убой скот из факторий? Во всяком случае, продолжала Марта, — мы с Джонни — деревенские чудаки; нам нравится таращить глаза на высокие здания, разинув от удивления рот — да так, что на небе появляются веснушки.
— Герострат-подвал-арсенал-адрес-площадь-дом-подвалвниз-тупеньки-венадцать-аправо-вонок-вонок-вонок-артавый-опрос-ерострат-росьба-риказ-трелок-втомат-ружие-рсенал-одвал.
— Будь же благоразумна, Марта. — И женщина обычно поворачивалась к нему. Джон, не пора ли вам обоим успокоиться и начать как-то устраивать свою жизнь?
Сифоров метнулся к карте, ткнул в нее пальцем, торжествующе обернулся к нам:
Такие люди утомляли его.
— Нарвская площадь, подвал, двенадцать ступенек вниз, направо, три звонка, спросить Картавого. Я, кажется, знаю это место. Выезжаем немедленно.
— Все это ради поссумов, — однажды сказал он ей очень серьезно. — Им нравится путешествовать.
— Постойте, — сказала Марина. — А как же быть с ним? — она кивнула на парнишку.
— Опоссумов? Марта, ради Бога, о чем он говорит?
— Если вы еще не закончили, то заканчивайте скорее.
Марта коротко и понимающе взглянула на него и затем на полном серьезе произнесла:
Вопрос к бойцам:
— О, извини меня! Видишь ли, Джонни растит детенышей поссумов в своем пупке.
— Вы готовы, ребята?
— Так точно, — отозвались бойцы.
— Я хорошо к этому подготовился, — подтвердил он, похлопывая по своему выпуклому животу.
— С командованием свяжусь сам, — Сифоров быстро вышел из комнаты.
Он вернулся минут через десять. Поверх майки он нацепил кобуру и теперь на ходу засовывал руки в рукава джинсовой куртки.
Ее это так потрясло, что она, наконец, замолчала. Он терпеть не мог людей, которые давали советы «для вашего же блага».
— Поехали, — сказал Сифоров с блеском в глазах. — Мы отправляемся за Геростратом…
Марта где-то прочитала, что весь помет новорожденных опоссумов умещается в чайной ложке и что не менее шести малышей становятся сиротами, так как в маминой сумке на всех не хватает ни места, ни еды. Они немедленно организовали «Общество по спасению и поддержке шести отвергнутых поссумов», и Джонни был единодушно — Мартой — избран местом расположения Города Поссумов Папы Джонни.
У них были и другие воображаемые ручные зверюшки. Одно время Марта и он с надеждой ожидали детей. Дети так и не появились, и тогда их семья пополнилась невидимыми зверьками. Мистер Дженкинс, маленький серый ослик, помогал им советами в выборе мотелей; Чипминк, болтунишка бурундук, обитал в перчаточном отделении; Мus
[5] — Подражателус, мышь-путешественница, которая хоть и не произносила ни слова, но зато довольно неожиданно кусалась, особенно рядом с коленками Марты.
Глава тринадцатая
Все они к этому времени отошли в мир иной; они угасали постепенно — по мере того, как в Марте угасало то радостное заразительное настроение, которое поддерживало в них жизнь. Даже Бродяги, обладателя вполне реального, видимого тела, не было больше с ним. Бродяга был собакой, которую они подобрали у дороги далеко в пустыне, напоили и обласкали, а взамен получили огромную сердечную преданность. С тех пор Бродяга всегда путешествовал с ними, пока и он не ушел из жизни вскоре после Марты.
Джон Уоттс часто размышлял о Бродяге. Где он сейчас? Может, странствует где-нибудь на планете Собак, в царстве, которое изобилует кроликами и незакрытыми мусорными бачками? Но, скорее всего, он с Мартой — сидит рядом, положив ей голову на колени, или путается у нее в ногах. Джонни очень надеялся, что так оно и есть.
Капитан ФСК Сергей Андронников размышлял.
Он вздохнул и посмотрел на пассажиров. Сухощавая, очень пожилая женщина перегнулась через проход и спросила:
— Едем на ярмарку, молодой человек?
Невесело ему было в этот солнечный летний день; неуютно он чувствовал себя в просторном освежаемом кондиционером кабинете.
Он вздрогнул. Прошло уже двадцать лет с тех пор, как его в последний раз назвали «молодым человеком».
— Хм? Да, конечно. — Они все держали путь на ярмарку — специальный рейс.
— Вам нравится ездить на ярмарки?
Хотя вроде бы причин для невеселых раздумий не было: операция прошла успешно, Гамаюн корпит над отчетом, работы на сегодня больше не предвидится, можно допивать чай и собираться домой.
— Очень.
Он, конечно, понимал, что все эти, пустые, малозначащие фразы — лишь формальный шаг для завязывания разговора. Он не сердился на нее, старые одинокие женщины чувствуют потребность поговорить с незнакомыми людьми — и он откликнулся на это желание. Кроме того, ему нравились такие вот веселые, бойкие старушки. Они казались ему воплощением самой Америки и вызывали в памяти церковные общественные собрания, сельские кухни… и крытые фургоны.
Однако причина такая имелась. Смутное беспокойство, задевшее капитана Андронникова утром, когда они брали «пострела» (как точно его охарактеризовал Гамаюн), находчиво переменившего облик под курсанта пехотного училища, не оставляло и теперь, по прошествии семи часов с того момента, когда на запястьях «пострела» замкнулись браслеты наручников.
— Мне тоже нравятся ярмарки, — продолжала она. — В свое время я даже выставляла свои изделия — желе из айвы и вышивку иорданским крестиком.
Он, капитан Андронников, опытный сотрудник госбезопасности со стажем работы в одиннадцать лет, упустил сегодня нечто очень важное. Чутье подсказывало капитану, что это может стоить ему карьеры. Для многих в ФСК в нынешние времена слово «карьера» было пустым звуком, хорошо если не ругательством, но только не для Андронникова. Он относил себя к старой генерации сотрудников и здраво полагал, что при любой власти тайная полиция будет нужна, и чем выше должность ты в этой самой полиции занимаешь, тем больше тебе будет всяческих благ и привилегий. А сегодня карьера капитана Андронникова оказалась под угрозой.
— Держу пари, что главные призы с голубыми лентами были вашими.
Он размышлял.
— Иногда, — согласилась она, — и все же, в основном, мне просто нравилось посещать их. Я — миссис Альма Хилл Эванс. У мистера Эванса недурно получались всякие поделки. Да взять ту же выставку на открытии Панамского канала — впрочем, навряд ли вы ее помните.
Джон Уоттс признался, что не был там.
Сработали мы все правильно, думал он. Уж получше, чем предыдущая команда. Быстро, четко, без пальбы. «Пострел» и не пикнул. Но ТАКСИСТ. Почему он остановился? Он не должен был останавливаться. Глаз у настоящего таксиста наметан, логика настоящего таксиста проста: курсант, в форме, у такого денег — кот наплакал, не хватит оплатить и первые сто метров; и наоборот: женщина с сумкой, явно куда-то торопится, готова, и главное — СПОСОБНА заплатить и переплатить. Рациональнее взять ее.
— Во всяком случае, аукцион был не из лучших. Вот Ярмарка-93 — другое дело; то была ярмарка, что надо. Все другие лишь ее жалкое подобие.
Можно допустить, конечно, что таксист был первоначально не в «настроении», а потом настроение у него появилось. Можно допустить… Но допущение это повисает в воздухе, ты не находишь, Сергей?
— Наверное, к нынешней это не относится?
Ты упустил таксиста. Тебе нужно было его проверить. Перестраховка, но зато не болела бы теперь голова. А ты его в горячке упустил. «Спасибо» тебе за это никто не скажет. И размахивание кулаками после драки у нас тоже не поощряется. Так стоит ли сознаваться в ошибке? Стоит ли, а?
— Нынешней? Тьфу! Масштаб — это еще не все. — Всеамериканская выставка, несомненно, побьет все рекорды по своему размаху — и по достоинствам тоже. Если б только Марта была с ним, эта выставка вообще показалась бы ему раем. Старая леди поменяла тему. — Вы ведь любите путешествовать, не так ля?
Сознаваться в допущенном промахе капитану ФСК Андронникову не хотелось. А хотелось ему поехать домой, поужинать, лечь спать и забыть навсегда и про «пострела», и про подозрительного таксиста.
Он поколебался, не зная, как лучше ответить, затем произнес:
Вошел, улыбаясь, Гамаюн.
— Да.
— Что приуныл? — осведомился он у Андронникова.
— Я всегда угадываю. А каким видом транспорта вы путешествуете, молодой человек?
— Отчет написал? — не поддержал жизнерадостный тон своего напарника Андронников.
На этот раз он колебался еще дольше, а затем решительно сказал:
— Написал, однако, — небрежно отмахнулся Гамаюн. — Ты домой, кстати, сегодня собираешься?
— Я путешествую слонами.
— Послушай, Максим, — обратился к нему Андронников, — ты таксиста того помнишь?
Она пристально посмотрела на него. Ему хотелось объяснить, но верность Марте не позволяла распространяться по этому поводу. Марта настояла тогда на их серьезном отношении к своему увлечению и велела никому ничего не объяснять и ми перед кем не извиняться Эту тему они впервые затронули, когда он подумывал об уходе на заслуженный отдых; они говорили о том, что хорошо бы приобрести акр земли и заняться на ней чем-то полезным: выращиванием редиски, или разведением кроликов, или чем-нибудь в этом роде. Затем, во время их последней поездки по привычному ярмарочному маршруту, Марта после долгого молчания вдруг заявила:
Стоит ли сознаваться?..
— Джон, а ты не хочешь прекратить наши путешествия?
— Какого таксиста? — Гамаюн явно не понимал о чем идет речь. — Послушай лучше, какую историю сейчас в курилке Валентин из четвертой рассказал.
— Что? Не хочу ли я? Ты имеешь в виду: нам следует заняться фермерством?
— Какую историю? — Андронников словно очнулся.
— Нет, с этим уже все решено. Но и сидеть на одном месте мы не будем.
— А что ты хочешь делать? Вести цыганский образ жизни?
— Поучительную, однако, историю, — заявил Гамаюн, присаживаясь на краешек стола и в предвкушении удовольствия.
— Не совсем так. Я думаю, нам нужно поменять направленность наших путешествий.
— Скобяной товар? Туфли? Женская готовая одежда?
Вообще-то, в органах госбезопасности формально (многочисленными инструкциями и циркулярами, спускаемыми сверху) было запрещено обмениваться оперативной информацией с коллегами из соседних отделов и групп, но, как всегда это случается, на низшем уровне служебной иерархии формальные распоряжения понимались по-своему и не могли удержать того или иного конкретного сотрудника от соблазна рассказать коллегам какую-нибудь свежую байку из своей насыщенной приключениями жизни.
— Нет. — Она задумалась. — Мы должны путешествовать чем-то. Это придаст определенную направленность нашим поездкам. По-моему, нам лучше всего подойдет то, что не слишком быстро передвигается, — так, чтобы в нашем распоряжении могла бы быть поистине обширная территория, скажем, целые Соединенные Штаты.
— Может, линкоры?
— Так вот, — начал рассказ Гамаюн. — Брали они сегодня одного «защитника окружающей среды», — так на жаргоне Большого Дома иногда называли дельцов от наркомафии. — Все там было честь по чести: охрана, стволы — целый арсенал. Но самое печальное, никто «защитника» в лицо не знал. Даже примет у ребят на руках не было. Решили тогда: плевать, без примет разберемся, кто — босс, кто — охрана. И выдали по полной программе. Повязали всех в минуту. Только один успел как-то вывернуться. Смотрят: волокет какого-то интеллигента, в штаны наложившего, пушка — у виска; сейчас, говорит, шлепну, он — мой заложник.
— Линкоры уже вышли из моды, но ты попал почти в точку. — Они проходили мимо летнего театра; ветерок трепал обрывки старой цирковой афиши. Придумала! — вскричала Марта. — Слоны! Мы будем путешествовать слонами.
— Слоны, да? Перевозить их довольно трудно.
Ребята, однако, не растерялись, не выпустили его. Взяли на прием, скрутили. Заложник, живой-здоровехонький, сразу пустился в благодарности. Спасибо, мол, бойцам «Альфы» за их благородный труд. Если бы не вы и так далее. И собрался сделать ручкой. Соображаешь? И ушел бы, да только Валентин вовремя вспомнил: ребята, а где «защитник» — то? Предъявите удостоверение личности, гражданин!
— А нам и не нужно их перевозить. Все знают, как выглядит слон. Разве я не права, мистер Дженкинс? — Невидимый ослик, как всегда, согласился с Мартой. Вопрос был улажен.
И оказалось, интеллигент этот никакой не заложник, а самый что ни на есть босс! Пострелы они стали, однако. Ну, как тебе такая история?
Марта знала, как подойти к делу.
Гамаюн выжидательно уставился на Андронникова.
— Сначала мы все обследуем. Прежде чем что-либо предпринять, мы должны прочесать Соединенные Штаты вдоль и поперек.
— Не смешно, — заявил Андронников хмуро.
Обследованием они занимались десять лет. У них появился повод для посещения каждой ярмарки, зоопарка, выставки, шоу с демонстрацией товаров, цирка или показа всевозможных поделок из тыквы в любом уголке страны — разве они не были потенциальными покупателями? В список обязательных для обследования мест были включены даже национальные парки и другие чудеса природы — иначе как еще узнать, где существует настоятельная потребность в слонах? Марта подходила к делу с невозмутимым видом и всегда носила с собой блокнот: «Ла Бреа Тар Питс, Лос-Анджелес — избыток слонов, исчезающий вид, в этих местах приблизительно 25 000 лет тому назад»; «Филадельфия — продают по меньшей мере шесть профсоюзной Лиге»; «Зоопарк Брукфилда, Чикаго — африканские слоны — изумительные»; «Таллап, Нью-Мексико — каменные слоны в восточной части города, очень красивые»; «Риверсайд, Калифорния, парикмахерская Слона — у владельца подтяжек можно купить талисман»; «Портленд, Орегона спросить Ассоциацию хвойных пород Дугласа. Продекламировать «Дорогу в Мандалей». То же самое — для фракции Южной сосны. Нью-Брансуик, требуется поездка в Галф Коуст — сразу, как закончим с родео в Ларами».
Ему действительно было не до смеха. История, рассказанная Гамаюном со слов неизвестного капитану «Валентина», как специально, наглядной иллюстрацией подтверждала его худшие опасения. Сегодня другая группа могла упустить «заложника», но не упустила. Сегодня он мог не упустить «таксиста», но упустил. И кто теперь скажет, что это был за таксист, да и таксист ли?