Грейс действовала с удивительной ловкостью и проворством; я наверняка лишь мешала ей. Чего только не было среди продуктов: зелень, репчатый лук, сладкий картофель, белокочанная капуста, брокколи, морковь, различные зерновые. Некоторым слонам нужно было добавлять к рациону витамин «Е»; другим – яблоки с вырезанными сердцевинами, куда вкладывали лекарства, замазывая полости сверху арахисовым маслом. Мы составили бадейки с едой в багажник квадроцикла и отправились искать слонов, чтобы те могли позавтракать.

Ориентируясь на оставленные животными кучи помета, мы примечали сломанные ветки и отпечатки ступней в грязи, пытаясь разгадать, куда переместились слоны с тех мест, где их видели вчера вечером. Если утро выдавалось прохладное, как сегодня, они обычно поднимались на возвышенные места.

Первыми мы обнаружили Дионну, которая ушла из сарая, как только мы занялись приготовлением еды, и ее лучшую подругу Олив. Она была крепче и толще, хотя Дионна превосходила ее ростом. Уши Олив висели мягкими складками, как бархатные занавески. Слонихи стояли рядом, держась друг за дружку хоботами, как маленькие девочки, которые гуляют, взявшись за руки.

Я затаила дыхание и на какое-то время позабыла обо всем на свете, пока не почувствовала на себе взгляд Грейс.

– Вы такая же, как Гидеон и моя мать, – сказала она. – Это у вас в крови.

Слоны, должно быть, привыкли к машинам, но для меня было удивительно находиться так близко к животным. Тем временем Грейс сняла с багажника два контейнера и вывалила их содержимое на землю двумя кучками, футах в двадцати друг от друга. Дионна сразу подхватила хоботом тыкву, целиком засунула ее в рот и мигом сжевала. Олив ела со смаком: брала из своей кучки то одно, то другое и каждый съеденный фрукт или овощ перемежала пучком сена, чтобы освежить вкусовые ощущения.

Мы продолжили увлекательное занятие – выслеживание слонов. Я познакомилась с каждым поименно, приметив, у какого животного имелись разрывы на ушах, кто из них прихрамывал от полученных прежде травм, кто был пуглив, а кто дружелюбен. Они сбились в группы по двое-трое и напоминали мне женщин из «Общества красных шляпок», которых я однажды видела Йоханнесбурге, – пожилых активисток, продолжающих вести деятельный и независимый образ жизни.

Когда мы приблизились к вольеру африканской слонихи, я заметила, что Грейс сбавила скорость и, остановив квадроцикл рядом с воротами, не спешит слезать с него.

– Не люблю заходить туда, – призналась она. – Обычно вместо меня это делает Гидеон. Хестер такая задира.

Я поняла чувства Грейс, когда через мгновение из лесу, тряся головой и хлопая массивными ушами, вышла Хестер. Она затрубила так громко, что у меня волоски на руках встали дыбом, но я тут же невольно улыбнулась – такое поведение было для меня привычным – и предложила:

– Давайте я сделаю это за вас.

На лице у Грейс отобразился испуг пополам с изумлением, как будто я собиралась войти в клетку с тигром.

– Доктор Меткалф убьет меня, если узнает. Это же опасно.

– Ни малейшей опасности нет, – заверила я ее. – Я привыкла иметь дело с африканскими слонами.

И, чтобы Грейс не успела остановить меня, я лихо соскочила с квадроцикла и втащила через воротца в вольер бадью с едой для Хестер. Слониха задрала вверх хобот и громко затрубила. Потом подняла с земли ветку и швырнула ее в меня.

– Ты промахнулась, подруга, – сказала я, уперев руки в бедра, и вернулась к квадроциклу за тюком сена.

Если перечислять причины, почему я не должна была этого делать, то их наберется немало. Я не знала эту слониху и не представляла, как она реагирует на чужаков. Томас не давал мне разрешения. И разумеется, в моем положении не следовало таскать тяжести, поскольку это могло спровоцировать выкидыш.

Но, помимо всего этого, я знала, что нельзя проявлять страх, а потому, когда Хестер двинулась на меня, несшую сено, топая ногами и поднимая тучи пыли, я не отступила.

Вдруг я услышала громкий крик, потом кто-то приподнял меня и выставил за ворота в изгороди.

– Боже! – произнес рядом какой-то мужчина. – Вам что, жить надоело?

При звуке этого голоса Хестер подняла голову, после чего спокойно склонилась над едой, как будто за мгновение до этого вовсе не пыталась напугать меня до смерти. Я заерзала, пробуя высвободиться из железного захвата незнакомца, который изумленно смотрел на сидевшую на квадроцикле Грейс, продолжая держать меня в тисках.

– Вы кто? – спросил он.

– Элис, – сдавленным голосом ответила я. – Приятно познакомиться. Не могли бы вы уже отпустить меня?

Он выполнил просьбу и поинтересовался:

– Вы идиотка? Это же африканский слон.

– Я не идиотка, а кандидат наук. И изучаю, между прочим, африканских слонов.

Мужчина был высоченный, широкоплечий, с кожей кофейного цвета и глазами такими черными, что, взглянув в них, я почувствовала, что словно бы теряю равновесие.

– Но вы не изучали Хестер, – буркнул он себе под нос.

Вот так произошло мое знакомство с Гидеоном.

Он был по крайней мере лет на десять старше своей жены, которой едва перевалило за двадцать. Подойдя к квадроциклу, супруг сердито спросил Грейс:

– Почему ты не связалась со мной по рации?

– Ты не пришел забрать бадью для Хестер, и я решила, что тебе некогда. – Она приподнялась на цыпочки и обвила руками шею Гидеона.

Обнимая Грейс, он постоянно через плечо поглядывал на меня, будто пытался решить: идиотка я все-таки или нет? Ноги Грейс оторвались от земли. Разумеется, причиной была разница в росте, но выглядело это так, словно она висит на краю скалы.



Когда я вернулась в главный офис заповедника, Томаса не было – он уехал в город, чтобы договориться о доставке на трейлере нового слона. Его отсутствия я почти не заметила: зачарованно бродила по заповеднику и изучала то, чего не могла наблюдать в дикой природе.

Прежде мне редко приходилось видеть азиатских слонов, поэтому никак нельзя было упустить эту возможность. Есть такая старая шутка: «Какова разница между африканским и индийским слоном? Три тысячи миль». Но местные обитатели действительно отличались от своих африканских собратьев, к которым я привыкла: были спокойнее, неторопливее, реже прибегали к демонстративному поведению. Это заставило меня задуматься о том, можно ли считать их, подобно людям, представителями двух различных культур. Ну разве не любопытно, что слоны тоже соответствуют распространенным стереотипам: в Азии скорее встретишь человека, который, проявляя вежливость, отводит взгляд; в Африке же голова встречного будет гордо приподнята, а взгляд направлен прямо вам в глаза, но это не проявление агрессии – просто здесь так принято.

Сирах только что вошла в пруд; она ударяла по воде хоботом, чтобы брызги летели на подруг. На берегу поднялся визг и гомон, после чего еще одна слониха осторожно спустилась вниз по склону в воду.

– Они как будто сплетничают, правда? – раздался чей-то голос у меня за спиной. – Я всегда надеюсь, что они говорят не обо мне.

По внешности женщины было трудно определить ее возраст: светлые волосы заплетены в косу, а кожа такая гладкая, что я даже позавидовала. Широкие плечи и рельефные, как канаты, мышцы. Помню, мама говорила: если хочешь определить возраст актрисы, не важно, сколько раз она делала подтяжку лица, смотри на ее руки. У этой женщины руки были морщинистые, грубые, и она держала в них целую охапку мусора.

– Давайте я вам помогу, – предложила я, забирая у нее тыквенные и арбузные корки и шелуху от кукурузы; пройдя вслед за этой женщиной к мусорному ведру, я выбросила все это и вытерла руки о край рубашки. – Вы, должно быть, Невви.

– А вы, стало быть, Элис Кингстон.

Позади нас животные катались в воде и издавали звуки, которые звучали нежной музыкой в сравнении с голосами африканских слонов, которые я так хорошо знала.

– Эти три слонихи такие болтушки, – сказала Невви, – все время разговаривают. Если Ванда спускается с холма пожевать травы и скрывается из виду, а через пять минут возвращается, остальные две встречают ее так, будто не видели долгие годы.

– А вы знаете, что в фильме «Парк юрского периода» для озвучки тираннозавра использовали голос африканского слона?

Невви покачала головой:

– Впервые слышу. А я ведь считала себя экспертом по слонам.

– Вы и есть эксперт, разве нет? – возразила я. – Вы же работали в цирке?

Она кивнула:

– Мне приятно говорить, что, когда Томас Меткалф спас своего первого слона, он спас и меня тоже.

Мне хотелось больше узнать о Томасе. Хотелось услышать, что у него доброе сердце, что он спас кого-то, находившегося в критической ситуации, что я могу положиться на него. Я стремилась найти в нем все те черты, которые любая женщина мечтает обнаружить у отца своего ребенка.

– Первым слоном, которого я увидела, была Вимпи. Бродячий цирк, в котором она выступала, каждый год приезжал в маленький городок в Джорджии, где я выросла. О, Вимпи была просто восхитительной! Необычайно умная, она любила играть и с людьми прекрасно ладила. Она родила двух слонят, которых тоже приняли в труппу. Она так гордилась своими детьми, а уж как о них заботилась.

Все это меня ничуть не удивило: я уже давно поняла, что слонихи-матери дадут сто очков вперед женщинам.

– Именно благодаря Вимпи я захотела работать с животными. Еще подростком устроилась уборщицей в зоопарк, а окончив школу, стала заниматься дрессировкой. В другом семейном цирке, в Теннесси. Я начала с собак, затем переключилась на пони, а уж потом выступала со слонихой, ее звали Урсула. Я проработала там целых пятнадцать лет. – Невви сложила на груди руки. – Но потом цирк обанкротился, и я перешла в другую бродячую труппу – «Шоу братьев Бастион». В их цирке было два слона, которых объявили опасными. Первое время я и сама их побаивалась. Можете себе представить, как я удивилась, когда познакомилась с животными поближе и в одном из них узнала Вимпи – ту самую слониху, которую видела в детстве. Вероятно, в какой-то момент ее продали братьям Бастион. – Невви тяжело вздохнула и покачала головой. – Я бы никогда не догадалась, что это она: закованная в цепи, мрачная, агрессивная. Вторым «опасным» слоном был ее детеныш. Беднягу держали в загоне из колючей проволоки под напряжением напротив трейлера, где жила Вимпи. На концах бивней у него были надеты маленькие металлические чашки. Я прежде такого никогда не видела. Оказалось, что слоненок хотел быть с мамой и все время рвал колючую проволоку, чтобы добраться до нее. И вот один из братьев Бастион нашел выход – додумался приделать эти чашки на бивни слоненка и прикрутить их проволокой к металлической пластинке у него во рту. Каждый раз, как малыш пытался разорвать бивнями колючую проволоку, чтобы пробиться к матери, он получал удар током. Разумеется, всякий раз он визжал от боли, а бедная Вимпи видела все это и слышала. – Невви посмотрела на меня. – Слон не может совершить самоубийство. Но я уверена, что Вимпи изо всех сил пыталась сделать это.

В природе слониха не расстается со своим сыном, пока ему не исполнится лет десять или даже тринадцать. Быть насильно разлученной с детенышем, видеть, как он страдает, и не иметь возможности ничего сделать… Я вспомнила о Лорато, которая бежала вниз по холму, чтобы защитить умирающего Кеноси. И инстинктивно сложила руки на животе.

– Я молилась о чуде, – продолжала Невви, – и однажды приехал Томас Меткалф. Братья Бастион мечтали избавиться от Вимпи: они решили, что она все равно скоро умрет, а раз у них теперь появился слоненок, то слониха была им больше не нужна. Томас продал машину, чтобы нанять трейлер для перевозки Вимпи на север. Она стала первой обитательницей нашего заповедника.

– Я думала, первой была Сирах.

– Ну, можно и так сказать, – кивнула Невви, – потому что Вимпи умерла через два дня после приезда сюда. Спасать ее было уже поздно. Мне отрадно думать, что по крайней мере в момент смерти она знала, что находится в безопасности.

– А что с ее детенышем?

– У нас нет возможности держать здесь слона.

– Неужели вы не следили за его судьбой?

– Сейчас этот слоненок наверняка уже стал взрослым слоном, – ответила Невви. – К сожалению, система несовершенна. Но мы делаем, что можем.

Я посмотрела на Ванду, которая осторожно трогала кончиком хобота воду, пока Сирах терпеливо ждала ее, пуская пузыри. Наконец Ванда тоже вошла в пруд, мазнув по поверхности хоботом и подняв стену брызг.

– Томас должен знать, – через мгновение сказала Невви.

– О чем?

Лицо ее ничего не выражало.

– О ребенке, – ответила она, подняла ведро с очистками и с невозмутимым видом пошла вверх по холму в сад.

Я в оцепенении смотрела ей вслед, но потом сообразила, что она говорила вовсе не о моем ребенке, а о детеныше Вимпи.



Маура, новая слониха, должна была прибыть через неделю, и в заповеднике все буквально стояли на ушах. Я помогала, чем могла, чтобы в вольере для африканских слонов все было готово к появлению новой обитательницы. В поднявшейся общей суматохе я меньше всего ожидала застать Гидеона в ангаре для азиатских слонов делающим педикюр Ванде.

Он сидел на табуретке у входа в стойло, а правая передняя нога слонихи высовывалась наружу сквозь дверцу в стальной решетке, опираясь на нижнюю перекладину. Гидеон напевал и острым, как скальпель, ножиком с коротким лезвием обрабатывал мозоли на ступнях Ванды и срезал кутикулы. Для такого здоровяка действовал он на удивление мягко и нежно.

– Может, вы потом и ногти ей покрасите? – спросила я, подходя к нему сзади и надеясь завести разговор, который снимет неловкость, возникшую при первой встрече.

– Болезни, связанные со ступнями, убивают половину слонов в неволе, – пояснил Гидеон. – Боль в суставах, артрит, остеомиелит. Попробуйте сами простоять на цементном полу шестьдесят лет.

Я присела на корточки:

– Значит, вы занимаетесь профилактикой.

– Мы обрабатываем трещины, вытаскиваем из них камушки. Если появляются нагноения, делаем ванны с яблочным сидром. – Он кивнул в сторону стойла, привлекая мое внимание к левой передней ноге Ванды, погруженной в большой резиновый таз. – Одной из наших девочек даже сделали на заказ специальные гигантские сандалии на резиновой подошве, чтобы ей не было больно.

Никогда бы не подумала, что это может стать проблемой для слонов, но ведь те, с которыми я сталкивалась, пользовались преимуществами вольной жизни и бродили по песку и шершавой земле, так что их стопы естественным образом содержались в порядке. Они имели в своем распоряжении неограниченные пространства, чтобы разминать суставы.

– Ванда такая спокойная. Вы ее как будто загипнотизировали.

Гидеон никак не отреагировал на комплимент.

– Она не всегда была такая. Когда появилась здесь, чего только не вытворяла. Наберет полный хобот воды, только подойдешь к стойлу, а она и выльет все это на тебя. Она и палками швырялась. – Он взглянул на меня. – Как Хестер. Правда, цель у нее была не такая яркая и эффектная.

Я почувствовала, что краснею.

– Пожалуйста, извините меня.

– Грейс должна была предупредить вас. Она же знала, насколько это опасно.

– Ваша жена не виновата.

По лицу Гидеона промелькнула какая-то эмоция. Сожаление? Раздражение? Я не слишком хорошо знала этого человека, чтобы судить о его чувствах. В этот момент Ванда убрала ногу, просунула сквозь решетку хобот и опрокинула на колени Гидеона стоявшую рядом миску с водой. Он вздохнул, поставил миску на место и сказал:

– А ну давай ногу! – Ванда снова протянула ему ступню, чтобы он закончил дело. – Ей нравится шалить, – продолжил Гидеон. – Думаю, она всегда была такой. Но там, откуда ее привезли, за такие выходки били. Если она отказывалась двигаться, ее толкали погрузчиком. Приехав сюда, она стала стучать по стенкам, поднимая ужасный грохот. Она как будто бросала нам вызов, хотела, чтобы ее наказали. А мы, наоборот, ее подбадривали, чтобы шумела громче. – Гидеон похлопал Ванду по ноге, и слониха аккуратно убрала ее, вынула другую ногу из яблочной ванны, подняла хоботом тазик, вылила его содержимое в водосток и передала пустую емкость служителю.

От неожиданности я рассмеялась:

– Ну, теперь она образец вежливости.

– Не совсем. Год назад сломала мне ногу. Я обрабатывал ей ступню, и вдруг меня ужалила оса. Я взмахнул рукой и случайно стукнул Ванду по заду. Она испугалась. Протянула хобот сквозь планки, схватила меня и давай колотить о них, у нее будто какой-то заскок случился. Хорошо, что вмешались доктор Меткалф с моей тещей и заставили Ванду отпустить меня, – сказал он и пояснил: – Бедренная кость была сломана аж в трех местах.

– Но вы ее простили.

– Она не виновата, – спокойно ответил Гидеон. – После того что с ней вытворяли, просто не могла сдержаться. Вообще невероятно, что Ванда теперь позволяет кому-то прикасаться к себе. – (Я смотрела, как он знаками показывает слонихе, чтобы та повернулась и продемонстрировала ему другую переднюю ногу.) – Это удивительно, – продолжал Гидеон, – но они почти все готовы простить.

Я кивнула, но почему-то вспомнила Грейс, которая хотела быть учительницей, а в результате выгребает навоз из загона. Интересно, эти слоны, привыкшие к клеткам, помнят человека, который первым посадил их за решетку?

Тем временем Гидеон похлопал Ванду по ноге, слониха убрала ее из открытой дверцы и помяла толстую подошву об пол, будто женщина, проверяющая работу педикюрши. И я подумала, уже не в первый раз, что простить и забыть – это далеко не одно и то же.



Трейлер, в котором приехала Маура, остановился внутри вольера для африканских слонов. Хестер поблизости не было – она паслась где-то на самом дальнем, северном краю своей территории, а грузовик подъехал к южному. Грейс, Невви и Гидеон целых четыре часа пытались выманить Мауру наружу, соблазняя то дыней, то яблоками, то сеном. Они стучали в бубен, надеясь, что звук заинтересует слониху. Они включали классическую музыку через переносные колонки, а когда это не сработало, попробовали врубить рок.

– Такое раньше случалось? – шепотом спросила я у Томаса.

Он выглядел крайне усталым, под глазами залегли темные круги. Не думаю, что за два дня с момента получения известия о скором прибытии Мауры ему хоть раз удалось спокойно поесть.

– У нас тут разыгралась целая драма, когда цирковой дрессировщик привез Олив. Она вальяжной походкой вышла из трейлера и два раза наотмашь ударила его, после чего ушла в лес. Скажу тебе честно, этот парень был полным ничтожеством. Поэтому Олив просто сделала то, что мы все давно хотели. А что касается остальных слонов, в них побеждало любопытство или им просто было слишком тесно в фургоне.

Надвигалась ночь, небо заволокли облака. Скоро станет темно и холодно. Если придется оставаться здесь и ждать, нам понадобятся фонари, прожекторы, одеяла. Я не сомневалась, что у Томаса в планах именно это, сама я поступила бы так же. Мне не раз приходилось жертвовать ночным отдыхом, наблюдая за рождением или смертью животных в дикой природе.

– Вот что, Гидеон, – начал Томас, собираясь отдавать распоряжения.

Но тут среди деревьев раздался шелест.

Сотни раз я удивлялась, как бесшумно и быстро умеют слоны перемещаться в буше, а потому мне не следовало так пугаться при внезапном появлении Хестер. Для столь крупного животного она двигалась очень быстро и легко, возбужденная появлением в вольере какого-то незнакомого объекта, большого и металлического. Томас говорил мне, что слоны оживляются, когда в заповеднике работает бульдозер: им любопытно посмотреть на то, что превосходит их по размеру.

Хестер начала расхаживать туда-сюда перед спускавшимся из фургона трапом. Она затрубила в знак приветствия. Это продолжалось секунд десять. Не получив ответа, слониха коротко рыкнула.

Из трейлера раздалось ответное урчание.

Я почувствовала, как Томас взял меня за руку.

Маура опасливо спускалась по пандусу, остановилась на полпути, в темноте смутно вырисовывался ее силуэт. Хестер перестала ходить туда-сюда. И вновь громко затрубила – это была та же какофония радости, какую я слышала, когда разлученные со стадом слоны возвращались к своей родне.

Хестер подняла голову и быстро-быстро замахала ушами. Маура помочилась, из височных желез у нее потек секрет. Она осторожно протянула хобот к Хестер, но так до конца и не сошла с трапа. Обе слонихи продолжали урчать, Хестер поставила передние ноги на пандус и повернула голову так, что ее рваное ухо оказалось достаточно близко к Мауре и та смогла к нему прикоснуться. Потом Хестер приподняла левую переднюю ногу и показала ее новенькой слонихе, словно бы говорила: «Посмотри, что со мной случилось, как я пострадала. Но я выжила».

Глядя на эту сцену, я заплакала. Томас обнял меня за плечи, а Хестер наконец сплела свой хобот с хоботом Мауры, затем отпустила его и шагнула назад от трапа. Маура осторожно последовала за ней.

– Только представь, что значит жить в бродячем цирке, – напряженным голосом проговорил Томас. – Ничего, это последний раз, когда она выходит из трейлера.

Две слонихи, мягко покачивая бедрами, двигались к полосе деревьев. Они шли так близко, что казались каким-то гигантским мифическим созданием. Вокруг них сгустилась ночная тьма, и я уже с трудом различала фигуры животных среди зарослей, где они скрылись.

– Ну что ж, Маура, – сказала Невви, – добро пожаловать в новый постоянный дом.

Я могла бы придумать множество объяснений, почему в тот момент приняла окончательное решение: слоны в этом заповеднике нуждались во мне больше, чем жившие в дикой природе. Мне стало понятно, что тема моего научного исследования не ограничена географическими рамками, а мужчина, державший меня за руку, как и я, прослезился из-за прибытия спасенной слонихи. Все это так, однако главная причина заключалась в другом.

Приехав в Ботсвану, я жадно бросилась в погоню за знаниями, за славой, повсюду искала то, что пригодится для моего исследования. Но теперь, когда личные обстоятельства изменились, причины оставаться в Африке тоже отпали. В последнее время меня не тянуло к работе. Я постоянно пыталась отмахнуться от пугавших меня мыслей и уже больше не гналась за будущим, а хотела убежать от всего, что меня окружало.

Я хотела, чтобы у меня появился постоянный дом, я хотела этого для своего ребенка.

Было уже так темно, что я ничего не могла различить и, подобно слонам, была вынуждена искать путь, полагаясь на другие органы чувств. Обхватив лицо Томаса ладонями, я вдохнула его запах, прижалась лбом к его лбу и прошептала:

– Томас, я должна тебе кое-что сказать.

Верджил

Подсказку мне дала та дурацкая подвеска.

Стоило Томасу Меткалфу ее увидеть, и он перестал владеть собой. Ну ладно, согласен, этот парень и вообще не был золотым стандартом здравомыслия, но как только сфокусировал взгляд на этой побрякушке, в его глазах появилась ясность, которой не было, когда мы вошли в палату.

Истинная сущность человека часто проявляется в моменты гнева.

Теперь, сидя у себя в офисе, я забрасываю в рот очередную таблетку для снижения кислотности – наверное, это уже десятая, я сбился со счета, – потому что никак не могу избавиться от жгучей тяжести в груди. Сперва я списал изжогу на те дерьмовые хот-доги, которые мы съели на ланч в передвижной закусочной. Но в глубине души подозреваю, что дело тут, похоже, вовсе не в проблемах с пищеварением. Вероятно, это чистой воды интуиция. Нервное предчувствие, какого я не испытывал уже очень-очень давно.

Мой кабинет полон улик. К каждой взятой в полицейском управлении коробке прислонены бумажные пакеты, содержимое которых аккуратно разложено полукругом рядом: схема преступления, вымышленное фамильное древо. Я внимательно смотрю под ноги, чтобы случайно не раздавить обрывок бумаги с темным пятном крови или не проглядеть маленький пакетик с ниткой внутри.

И радуюсь, что в свое время проявил небрежность. В нашей кладовой вещдоков всегда хранилась масса предметов, которые надо было вернуть владельцам или уничтожить, но этого по каким-то причинам не сделали: может, следователь не отдал соответствующих распоряжений или же исполнитель попался нерадивый. После того как смерть Невви Руэль признали несчастным случаем, мой напарник ушел на пенсию, а я не то забыл, не то подсознательно решил не говорить Ральфу, чтобы тот избавился от коробок с уликами. Может, в глубине души я подозревал, что Гидеон захочет предъявить гражданский иск к заповеднику, или сомневался, какова была его роль в событиях той ночи. Похоже, так или иначе я просто чувствовал на уровне интуиции: в один прекрасный день мне понадобится вновь перерыть все эти коробки.

Вообще-то, формально заказчик отстранил меня от дела, это правда. Но ведь Дженна Меткалф – тринадцатилетняя девчонка, у которой семь пятниц на неделе, и она наверняка еще передумает. Да, вчера эта красавица бросалась в меня словами, как комьями грязи, но теперь они высохли, и я могу легко смахнуть их с себя и двигаться дальше.

Откровенно говоря, я не уверен, виновны в смерти Невви Руэль Томас Меткалф или его жена Элис. Теперь я считаю, что Гидеона тоже не следует сбрасывать со счетов. Если он спал с Элис, то его тещу это вряд ли радовало. Так или иначе, я просто не верю, что Невви затоптал слон, хотя и подписался под этим официальным заключением десять лет тому назад. Но раз я хочу выяснить, кто убийца, то прежде всего мне нужно доказать, что это вообще было убийство, а не несчастный случай.

Благодаря Талуле, которая сделала анализ ДНК, мне теперь известно, что волос, обнаруженный на теле жертвы, принадлежал Элис Меткалф. Но вот нашла ли она затоптанную слоном Невви, а потом убежала? Или сама убила ее? Мог ли волос оказаться на теле случайно, как хотелось бы верить Дженне: две женщины утром работали бок о бок, не догадываясь, что одна из них к концу дня будет мертва?

Конечно, Элис – это ключ ко всему. Если я найду ее, то получу ответы на все вопросы. Что я знаю об этой фигурантке? Она сбежала. Люди, которые убегают, либо к чему-то стремятся, либо пытаются от чего-то скрыться. Трудно сказать, к какой категории отнести это бегство. И в любом случае почему она не взяла с собой дочь?

Неприятно признавать, что Серенити хоть в чем-то была права, но не могу с ней не согласиться: если бы Невви Руэль вдруг объявилась и рассказала, что случилось той ночью, это сильно облегчило бы мою задачу.

– Мертвые не разговаривают, – вслух произношу я.

– Что, простите?

Эбигейл, квартирная хозяйка, пугает меня до смерти. Она неожиданно появляется в дверном проеме и хмуро оглядывает разложенные по всему кабинету принадлежности сыска.

– Черт, Эбби, не надо за мной шпионить!

– Обязательно использовать это слово?

– Черт! – повторяю я и добавляю с широкой улыбкой: – Не знаю, что вы имеете против. По-моему, это прекрасное слово, очень емкое и удобное. Это может быть и существительное, и междометие, выражать целую гамму чувств – в общем, оно универсально.

Старушка принюхивается и оглядывает лежащие на полу вещи:

– Хочу напомнить вам, что жильцы сами отвечают за вынос своего мусора.

– Это не мусор. Это нужно мне для работы.

– Вот этот хлам? – Эбигейл недоверчиво прищуривается.

– Да, у меня тут целая лаборатория на дому.

– Лаборатория?! – ахает хозяйка. – Я так и знала, что вы занимаетесь темными делишками! Неужели?.. – Она испуганно прикрывает ладонью рот.

ПОЛДЕНЬ, XXI век

– Да успокойтесь уже! Я не имею отношения ни к наркотикам, ни к взрывчатке! – заверяю я ее. – Сколько раз повторять: я частный сыщик. А это все улики, связанные с одним делом, которое я в данный момент расследую.



Эбигейл упирает руки в боки:

Октябрь (94) 2012

– Это оправдание я уже слышала, придумайте что-нибудь новенькое.



Я растерянно моргаю. А потом вспоминаю: однажды, это было не так давно, когда я в очередной раз ушел в запой и плескался в собственном дерьме целую неделю, не выходя из конторы, Эбигейл заглянула ко мне проверить, в чем дело. И пришла в ужас: я сидел, уронив голову на стол, а комната выглядела как после взрыва бомбы. Я тогда сказал хозяйке, что работал всю ночь и, наверное, заснул. А мусор на полу – это, мол, вещественные доказательства, собранные экспертами по особо важным делам.



Хотя, по правде сказать, кто поверит, что криминалисты станут тщательно изучать пустые пакеты от попкорна и старые выпуски «Плейбоя»?

Колонка дежурного по номеру

– Вы опять пили, Виктор?



– Нет, – отвечаю я и сам удивляюсь: надо же, за последние два дня мысль о выпивке даже не приходила мне в голову.

Сочинять фантастику становится с каждым днем все трудней. Попробуйте-ка выдумать что-нибудь такое, чего не бывает. Чего не может случиться хотя бы в ближайшее время.

Мне просто не требовалось спиртное. Дженна Меткалф не только зажгла искру смысла в моей жизни. Она заставила меня бросить пить, а этого не могли добиться три реабилитационных центра.

Случается все. Буквально каждый день. Наука и техника буквально ошеломляют.

Эбигейл делает шаг вперед и останавливается рядом со мной, балансируя между пакетами от улик. Она наклоняется, стоя на цыпочках, будто собирается поцеловать меня, но вместо этого принюхивается к моему дыханию и говорит:

Марсоход рассекает по красной планете.

В подземелье Европы пойман бозон Хиггса.

– И правда трезвый! Ну просто чудеса в решете! – Старушка идет назад по своим следам и наконец оказывается на пороге. – Знаете, вообще-то, вы не правы. Мертвые разговаривают. Например, у нас с моим покойным супругом был свой секретный код, как у этого мастера побегов, еврея…

В Денисовой пещере на Алтае опознан (по останкам) неизвестный доселе вид человека.

– Гудини?

Почти на каждой улице почти каждого города можно встретить мальчика или девочку, имеющих в руке абсолютно волшебную вещь, называемую i-Pad.

– Точно. И мы договорились, что если муж найдет канал связи из загробного мира, то оставит послание, смысл которого смогу понять только я.

Политическая жизнь точно так же почти невероятна. Казалось бы, давно ли она воспроизводила климат «Обитаемого острова», — как вдруг бросилась подражать другому роману братьев Стругацких — «Трудно быть богом».

– Эбби, и вы верите в эту чушь? Никогда бы не подумал. – Я смотрю на нее. – А давно он умер?

Календарь словно взбесился: не то на дворе 2042-й Владимира Войновича, не то 2017-й Владимира Сорокина. Одно утешение: оруэлловский 1984-й все еще далек.

Ну вот. А наш «Полдень», как известно, представляет собой опытную делянку; здесь культивируются лучшие, самые питательные сорта редкого литературного растения — фантастической новеллы.

– Да уж двадцать два года прошло.

Ей требуется особенная — тревожная — атмосфера. И особенная почва: по предположению петербургского культуролога Дины Хапаевой, ближайшим родственником литературной фантастики (практически однояйцевым близнецом) является кошмар.

– Дайте-ка я догадаюсь. Вы с ним без конца препирались.

Который ведь далеко не всегда зловещ; бывает и сладостен; бывает способен и обнадежить.

В чем вы сейчас же и удостоверитесь: в этом номере найдутся компактные и качественные кошмары на любой вкус.

Она некоторое время молчит, а потом вдруг заявляет:

Прочитать и забыть. И вернуться в нелитературную, в обыкновенную фантастику, она же — реальность.

– Между прочим, я бы давным-давно вас выселила, если бы не он.



– Неужели ваш покойный супруг ходатайствовал за меня с того света?


Самуил Лурье


– Ну, не совсем, – отвечает Эбигейл. – Но его тоже звали Виктором. – И старушка закрывает за собой дверь.

«К счастью, она не знает, что на самом деле я Верджил», – думаю я и присаживаюсь на корточки рядом с очередным пакетом.

1

В нем красная футболка и шорты до колен, в которые Невви была одета в момент смерти. Такая же форма была в ту ночь на Гидеоне Картрайте и на Томасе Меткалфе.



А ведь Эбби права: на самом деле мертвые умеют говорить.

ИСТОРИИ ОБРАЗЫ ФАНТАЗИИ

Я беру из стопки старую газету и расстилаю ее на столе. Потом аккуратно вынимаю из пакета красную футболку и шорты, раскладываю их на газете. Ткань запачкана – видимо, это кровь и грязь. Местами она разорвана – последствия встречи со слоном. Я достаю из ящика стола лупу и начинаю пристально изучать каждый разрыв. Разглядываю края, пытаясь решить, можно ли заключить, что дыры в ткани появились от удара ножом, а не от грубого растягивания. Я занимаюсь этим целый час и постепенно начинаю путаться, какие разрывы уже осмотрел, а какие еще нет.



И вдруг замечаю дырку, которую до сих пор не видел. Потому что она находится у самого шва, как будто нитки распустились в том месте на левом плече, где вшит рукав. Отверстие диаметром несколько сантиметров, такие, скорее, могут появиться, когда за что-то зацепишься.



Но главное, там застрял полумесяц обломанного ногтя.

У меня в голове сразу же возникает картинка: драка, борьба, кто-то хватает Невви за грудки.

Виталий Мацарский

В лаборатории без труда определят, принадлежал ли этот ноготь Элис. А если нет, мы возьмем образцы ДНК у Томаса. Хорошо бы проверить также и Гидеона Картрайта.



Я кладу улику в конверт, осторожно сворачиваю одежду и опускаю ее в пакет. И тут замечаю еще один конверт, в нем лежит бумажный пакетик меньшего размера, с фотографиями отпечатка пальца. Кусочек бумаги, на котором он был оставлен, обработали нингидрином, и на нем проявились предательские фиолетовые рифы папиллярного узора. Эксперт в морге выяснил, что рисунок совпал с большим пальцем левой руки потерпевшей. Неудивительно, если отпечаток взяли с чека, найденного в кармане у Невви.

ВЫСОКИХ ЗРЕЛИЩ ЗРИТЕЛЬ

Вынимаю из конверта маленький бумажный квадратик. Чернила выцвели до светло-лавандового оттенка. Можно попросить, чтобы в лаборатории снова поработали с чеком – проверили, нет ли на нем еще каких-нибудь отпечатков, хотя теперь они, вероятно, окажутся нечитаемыми.

Только убрав бумажку в конверт, я вдруг понимаю, что это зацепка. На чеке написано: «Оптовая торговля Гордона», а также стоит дата и время – утро того дня, когда погибла Невви Руэль. Я не знаю, кто именно получал на складе заказанную провизию. Но может быть, работники магазина вспомнят приезжавших к ним сотрудников заповедника и сообщат что-нибудь важное.

Если Элис сбежала от Томаса, то непременно нужно выяснить, куда именно она направлялась.

Ничего нельзя придумать. Все, что ты придумываешь, либо было придумано до тебя, либо происходит на самом деле. А. и Б. Стругацкие. «Хромая судьба»
Такое чувство, что эта женщина исчезла с лица земли. Скрылся ли вместе с ней и Гидеон Картрайт?



Я не собирался звонить Серенити. Это получилось как-то само собой.

Вот я держу в руках телефон, а уже в следующее мгновение в трубке звучит ее голос. Клянусь, я вообще не помню, как набирал номер, хотя при этом был абсолютно трезв!

Вообще-то, я хотел спросить у Серенити, есть ли какие-нибудь вести от Дженны.

Не знаю, почему мне есть до этого дело. Казалось бы, пусть себе эта капризная девчонка живет как хочет – мне-то что, у меня и своих забот хватает.

Однако я так за нее беспокоился, что всю ночь не мог уснуть.

Думаю, это оттого, что Дженна, впервые войдя в мой офис и заговорив тем самым голосом, который преследовал меня в кошмарных снах, так резко сорвала пластырь с моих душевных ран, что они опять начали кровоточить. В одном эта девчонка, вероятно, права: я виноват, что проявил слабость и тогда, десять лет назад, пошел на поводу у Донни Бойлена, который пожелал закрыть глаза на явные нестыковки. Но она даже не подозревает, как важно выяснить для меня правду сейчас, чтобы найти свой путь.

К сожалению, пока я не слишком далеко продвинулся в расследовании.

Вот так и случилось, что я держу в руке трубку и, сам себе удивляясь, прошу Серенити Джонс, облажавшегося экстрасенса, отправиться вместе со мной на оптовый продовольственный рынок Гордона, чтобы собрать там кое-какие факты. И только когда она с энтузиазмом участника реалити-шоу соглашается заехать за мной на машине и фактически стать моей напарницей, я понимаю, почему обратился именно к этой женщине. Не то чтобы я серьезно рассчитывал на ее помощь в расследовании. Причина в том, что Серенити знает, каково это, когда ты не можешь жить в ладу с самим собой, пока не исправишь роковую ошибку.

И вот через час на ее машине – настоящей консервной банке – мы едем на окраину Буна, где, сколько я себя помню, всегда располагался склад-магазин Гордона. Именно здесь посреди зимы, когда все умирают от желания отведать манго, продают эти душистые плоды, которые в это время года растут только в Чили да Парагвае. А летом там торгуют клубникой – каждая ягода величиной с голову новорожденного младенца.

Часть 1-я

1. Стас. Женева. 1987 год, август

Не зная, о чем завести разговор, я протягиваю руку, чтобы включить радио, и нахожу заткнутого в угол маленького бумажного слоника.

1.1 Она накатывала волнами. Сначала было только легкое касание, предвосхищение. Волна поднималась и росла, меняя цвет с черно-синего до пурпурно-красного. И снова откатывалась, сворачиваясь в мерзко-желтую змею с раздвоенным подрагивающим язычком, лижущим обнаженный нерв. Потом змея вонзалась в него и жалила так, что боль на долю секунды, сползающую в вечность, становилась невыносимой. И мучительно медленно откатывалась, меняя цвет с ослепительно белого до пульсирующего зеленого адского огня в опухшем мозгу.

«Это только зубная боль, но весь мир съежился до размера неодушевленного, условно живого комочка. Зуб мудрости. Неужели, чтобы помудреть, надо пройти через такую муку. Это всего лишь боль, но мозг пытается придать ей смысл, форму и цвет. Зачем? Ведь боль даже не есть объективная реальность. Вне меня не существует, но как же реальна сейчас. Нет, куда как объективна, иначе разве фармацевтические компании и дантисты делали бы такие деньги».

– Это она сделала, – говорит Серенити.

До чего же странные мысли приходят в воспаленную голову в женевской холостяцкой квартирке в 4:37 утра… К счастью, дантисты здесь начинают работать рано. В восемь утра я буду звонить в ненавистную раньше дверь, отделяющую ад от рая. Доктор Шевалье сказал вчера, что может болеть «un tout petit peu». Какая же у него шкала боли, если у меня болит «чуть-чуть»? Можно ли боль измерять какой-нибудь шкалой? Как землетрясения по шкале Рихтера. Моей боли я бы присвоил 9 из 10.

* * *

Произносить имя Дженны нет нужды, я и так понял, о ком речь.

Доктор Шевалье уже трудился. В приемной мне ласково улыбнулись и попросили подождать. «Да-да, с острой болью, понимаем. Но нужно немного подождать. Сейчас доктор занят, он займется вами как только освободится». Неужели кому-то еще больнее? Тогда у бедняги явный приоритет. У меня ведь всего 9 по моей шкале.

Бумажная фигурка выскакивает из моих пальцев и, как арабский мячик, описав изящную дугу, летит в разинутую пасть массивной фиолетовой сумки Серенити, которая лежит на консоли между нами – этакий саквояж Мэри Поппинс.

Сажусь в кресло, кивнув сострадальцам. Все делают вид, будто они о’кей, вроде как в ожидании стрижки или укладки. Но трусят все. Все. И стараются не смотреть друг на друга, прячась за газетами и журналами, слегка дрожащими в побледневших руках.

– Она уже звонила тебе сегодня? – спрашиваю я.

– Нет.

Меня всегда поражали кругозор и широта взглядов дантистов. Если судить по разложенным у них на столиках журналам. И когда они их только читают? Тут и женские прелести, и разной степени роскошности авто, и путешествия по всем странам мира, включая несуществующие, и даже наука с техникой. Но свежих номеров нет. Подозреваю, что залежалым товаром их задарма снабжают киоскеры в обмен на скидку за пломбы или снятие камней.

– А почему, как ты думаешь?

– Потому что сейчас еще только восемь утра.

Надо и мне прикрыться. Рожа, небось, вся перекошена. Да какое им дело, сами за Paris Match спрятались. Вот привлекательная обложка: «Нам снова повезло: огромный метеор едва не задел Землю». Если бы задел, то поди уж заметили бы. Хотя при теперешней занятости и перегруженности, может, и нет. Где ж этот кудесник, доктор Ш.?

Я ерзаю на сиденье:

– А может, все дело в том, что я вчера был таким ослом?

– Давай подождем часиков до десяти или даже до одиннадцати, а потом уже будем делать выводы. Уверена, прямо сейчас Дженна просто спит, как любой нормальный ребенок на летних каникулах.

Змея снова напрягла склизкое тело и, выжидая, облизнула гадкие губы гнусным язычком. Срочно займемся метеором. Где же он? На страницах часы, бриллиантовая бижутерия, бюстгальтеры и снова часы — а как же, Швейцария, небось. Вот и он, милосердный метеор, просвистел мимо, пожалел старушку Землю, только чиркнул чуть сверху вниз, судя по карте. Дальше пошел шоколад — призматический, треугольный в сечении, ломкий, с хрустящими то ли орешками, то ли толчеными стеклами внутри. Этого моя змея уже не вынесла. Она впилась в голый нерв шоколадными хрусткими зубами, и я застонал.

Серенити кладет руки на руль, и я невольно ловлю себя на том, что пялюсь, причем уже не в первый раз, на меховой чехол, который на него натянут, – ярко-синий, с круглыми, как шары, глазами и белыми клыками. Он немного похож на обжору Коржика из «Улицы Сезам», если бы тот проглотил руль.

Над париматчами и ньюсвиками показались оскорбленные лица сострадальцев. Меня молча, но сурово осудили. Протестанты Женевы выносили и не такие муки. Кого там из своих приятелей Кальвин по дружбе публично поджарил на медленном огне? Опять забыл, а может, его имени и нет на стене у Старого города. Надо бы проверить. Но зачем, когда мадам в белом зовет к доктору Шевалье…

– Что это за гадость? – спрашиваю я.



– Брюс, – отвечает Серенити таким тоном, будто я задал очень глупый вопрос.

– Ты дала имя рулю?

1.2. Нам велено всегда иметь хоть одну монетку в 20 сантимов. Тогда можно позвонить из автомата и за 30 оплаченных секунд сказать чего требуется. У меня таких монеток было навалом, и одну из них я истратил на звонок в офис.

– Мой дорогой, ни с кем у меня не было таких долгих отношений, как с этой машиной. И уж не тебе меня осуждать, учитывая, что твоего лучшего друга зовут Джек Дэниэлс. – Она лучезарно улыбается. – Хотя теперь ты вроде как выбрал в напарницы меня? Это разумно, поскольку, по большому счету, мы с тобой занимаемся примерно одним и тем же. Наши профессии похожи.

Поняли меня там плохо. Да и чему удивляться, если губы и пол-языка у меня были как дерево — доктор Ш. на анестезии не экономил. Оксана притворилась, что никогда ни про какого Доценко не слыхала. Пришлось истратить еще 20 сантимов и попросить дежурного дипломата.

Я искренне хохочу:

Петр выслушал условную фразу и тут же спросил:

– Да уж, если не считать того, что полиция принимает во внимание только материальные доказательства, а не какие-то там озарения, видения и послания от духов.

— Ты чего, перебрал, что ли? Тогда трезвей на раз-два-три. Тебя Шеф уж сколько раз спрашивал. Дымится. Ты где?

— В аду. Чего там стряслось?

Она пропускает мое замечание мимо ушей:

— Без понятия. Небось телега какая пришла. Дуй сюда.

– Ну подумай сам: мы оба знаем, какие вопросы стоит задавать, а какие нет. Мы хорошо владеем языком тела, частенько полагаемся на интуицию.

«Телега» означала депешу из Центра и, видимо, срочную, раз уж Шеф дымится. Да впрочем, не срочных у нас не бывает. Разве что сверхсрочные. А у кого-то из ооновских чиновников я видел плакатик: «Мир не остановится, если вы придете за тем же завтра». Живут же люди. Хорошо бы и мне в ооновские чиновники податься, да куда там. У меня же нет дяди в Политбюро или на худой конец в ЦК. Стоп, про ЦК не надо. Про Лену сейчас думать нельзя.

Я качаю головой. То, чем занимаюсь я, просто не идет ни в какое сравнение с ее делами. И возражаю:

Самое печальное, что робкая надежда добрести до дому и добрать минуток 180 в счет украденных ночью гадкой змеевидной тварью испарилась в момент.

– В моей работе нет ничего сверхъестественного. Меня не посещают видения, я фокусируюсь на том, что вижу. Детективы – это наблюдатели. Я встречаю человека, который упорно отводит глаза, и пытаюсь понять, в чем причина. Я замечаю, что огорчает того или иного фигуранта дела, вызывает у него слезы. Внимательно слушаю, пытаюсь читать между строк. Тебе не приходило в голову, что никакого ясновидения вообще не существует? Что экстрасенсы, может быть, просто очень хорошие детективы?

— Через четверть часа буду.

– Или наоборот. Может быть, хороший детектив разбирается во всех этих тонкостях, потому что он немного экстрасенс.

И такая скорбь, видно, сверкнула в моем голосе, что даже Петр по прозвищу Первый, он же Великий, полученному за неукротимое стремление к поставленной цели любой ценой, вздохнул и сказал:

Она сворачивает на парковку у магазина Гордона.

— Извини, Стас, такая наша доля.

– Ладно, все это лирика. В данный момент ситуация у нас следующая. Мы, считай, отправляемся на рыбалку, – говорю я и, вылезая из машины, на ходу прикуриваю сигарету; Серенити торопится поспеть за мной. – А поймать на крючок собираемся Гидеона Картрайта.



– Ты не знаешь, куда он подался, когда заповедник закрылся?

1.3. Петр ошибся. Шеф не дымился, он извергался. Это был живой огнедышащий вулкан с лысиной цвета лавы. Свинячьи глазки излучали в том же диапазоне волн. Белели только губы, и это был скверный признак. Обычно можно было видеть его «сахарные уста», что, по-моему, означало хорошо вычищенные зубы, обрамленные пунцовыми девичьми губами (и кому только что бог дает), да бесцветно-голубые очи, если он удостаивал вас своим взглядом, ибо обычно смотрел куда-то вниз или вообще закрывал их толстыми веками. Не Вий, но что-то вроде. Его боялись, во всяком случае коллеги и подчиненные. Про врагов не знаю, потому как он редко покидал представительство, где числился по табели о рангах в верхней части средней массы дипломатов.

– Я знаю только, что он ошивался здесь довольно долго, помогал организовать перевозку слонов на новое место. А после этого… тут можно только строить догадки.

У меня был свой трюк. Глядя на него, я всегда вспоминал строчки Аполлинера: «Лицо ее напоминало цвета французского флага. Синие глаза, белые зубы, алые губы». Как ни странно, это помогало.

– А почему ты приехал именно сюда?

Даже в гневе Шеф был краток и четок. Ночная депеша информировала, что неизвестная болезнь, похоже, вирусной природы, поразила сначала Восточную, а затем Западную Сибирь. Все начиналось, как обычная простуда, но через несколько часов развивалась сильная диарея (он так и сказал, чтоб понос выглядел официальней, а может, так было в депеше, и он не осмелился перевести) с высокой температурой и рвотой.

– Думаю, все, кто работал в заповеднике, по очереди ездили к Гордону забирать провизию. Если Гидеон планировал сбежать вместе с Элис, то, возможно, проболтался о чем-нибудь в разговоре с продавцами.

Мое шевеление на стуле не прошло незамеченным. «Я знаю, что ты умник, но другие не глупее тебя. Они тоже вначале не всполошились. А потом оказалось, что антибиотики не помогают. Никакие. Но это не все».