Мы похлопали друг друга по спине, вполне в духе мужественного вестерна, и разошлись. Он к своим гостям, а я подхватил Лену, уже брошенную Светкой, и пошел с ней к машине.

Опять надо было много думать.



5.5. Я, конечно, сразу доложил Шефу о встрече с его дитятей и о двойном агенте-гуманитарии Розе, который в курсе ретровирусов. Несколько дней мы не виделись, а потом он меня вызвал.

Шеф долго молчал и, похоже, был растерян. Я никогда не видел Шефа в растерянности, это было странно и необычно. Он долго глядел на меня и наконец проговорил:

— Стас, вот что мне ответили на мой рапорт от 19 августа. «Информацию о вашей дочери приняли к сведению. Впредь решайте семейные проблемы самостоятельно. Продолжайте выполнять свои обязанности до поступления дальнейших распоряжений».

— Стас, это же уму нерастяжимо. Это государство обречено. Если они присылают такие ответы, то оно обречено. Как по-твоему, Стас? Можешь не отвечать, я и так знаю, что ты скажешь.

Он что, и вправду мои мысли читает? Может, я их излучаю в пространство для всеобщего обозрения? Славненько. Хорош шпион! Что ж мне теперь, кастрюлю на голове носить? Хотя у алюминия, наверное, проницаемость высокая. Не задержит. Свинцовую придется сделать? А может, медную? Накрыться медным тазом?

— Не бери в голову, — постарался успокоить меня Шеф. — Похоже, я только один и вижу тебя насквозь.

— Хотелось бы верить, — пробурчал я.

— Ты вот что, — продолжал он. — Отправляйся снова в ВОЗ. Замгендир вернулся из Штатов и сам желает тебя видеть.

И я снова по августовскому пеклу побрел в горку к ВОЗу, который и ныне там.



5.6. На этот раз замгендир не тратил времени на вводные фразы. Дело серьезное. В разных точках мира почти в одно и то же время в феврале-марте этого года возникли очаги массовых заболеваний вирусной природы. Штаммы вирусов были выделены и изучены в лабораториях восьми стран, в том числе в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Штаммы оказались почти идентичными. Там не один вирус, а целая их комбинация, из-за чего аналитическая работа заняла почти полгода. Среди них есть два весьма специфических ретровируса с необычным набором белков и структурой генов.

Несколько раз мне пришлось прерывать его вопросами, все-таки я не вирусолог, хотя о вирусах много читал и даже, как мне казалось, понимал, что читаю. В итоге у меня сложилась такая картина.

Одновременно заболели многие, но не все. Очаги были точечные, локализованные в пространстве. Болели тяжело, но смертность в итоге оказалась низкой, в основном умирали от обострения старых хронических болячек, а не от самого вируса. У специалистов создалось впечатление, что определенная доля вирусов проникала в организм только для того, чтобы открыть путь ретровирусам, подавив сначала иммунную систему человека. Как будто весь коктейль имел определенную цель, стратегию и тактику проникновения. Это, естественно, подтвердило подозрения о преступной группе, разрабатывающей вирусное оружие. Тут же подключились спецслужбы, которым и предстоит выяснить, кто это сделал, как, где и прочее. Ученые же продолжают свои исследования.

Почти ничего нового я не узнал, потому как замгендир в детали вдаваться не стал. Или не хотел, или, скорее всего, и сам не знал. Он ведь уже давно администратор, а не врач или ученый. Он пообещал изложить все это в отчете о командировке и забросить его вечерком в миссию, как делают все наши международные чиновники.



5.7. Мой доклад Шефа не удивил. Очевидно, все это он знал до меня, но порядок есть порядок, потому он и послал меня в ВОЗ.

— Стас, — терпеливо выслушав меня, заговорил Шеф. — Сообщаю, что ты включен в состав советской делегации на сессию Пятого комитета Генассамблеи ООН. В начале октября вылетишь в Нью-Йорк. Запрос на визу уже направлен. Вопросы есть?

Я обалдело поглядел на Шефа и не поверил своим глазам — он улыбался. Улыбался! Не помню, видел ли я его когда-нибудь раньше улыбающимся. Угрюмым видел постоянно, грозным часто, недовольным всегда, но это… Неожиданная улыбка превратила его в другого человека, пожалуй, даже симпатичного.

— А что такое Пятый комитет? — только и смог выдавить я.

— Позор, — усмехнулся Шеф. — Член официальной делегации не владеет предметом. Ладно, расскажу, хоть и сам об этом не знал час назад. Пятый комитет занимается административными и бюджетными вопросами. Будешь решать, кому сколько взносов платить в бюджет ООН. В рабочее время. А в нерабочее займешься делом. Ты ведь раньше в Штатах не бывал? Ну вот, походишь по музеям, университет посетишь, может, кого из старых знакомых встретишь… Замгендир, кажется, тебе не сказал, что один из ведущих специалистов по вирусам у этих колумбов некто доктор Инесса Зайтлин. По-нашему, это Инна Цейтлина выходит, так? Надеюсь, выкроишь момент, чтоб повидаться с моей племянницей. Сколько ж мне из-за нее и ее семейства кровушки попортили. Генерала на сколько задержали…

ГЛАВА 1

Вот это да! Все стало на свои места. Вот тебе и Пятый комитет…

— Только вот Лена… — начал было я, но Шеф меня прервал.

— Она ведь в сентябре домой возвращается? Вот и ты с ней отправляйся, отпуск там отгуляешь и с делегацией полетишь в Нью-Йорк. Годится?

Еще бы не годилось! Ай да Шеф…

Каждое движение бесконечности совершается благодаря страсти, и никакие рефлексии не в состоянии вызвать движение. Это и есть тот самый беспрерывный прыжок в нашем существовании, который объясняет движение…Иоханнес де Силенцио. Страх и трепет
Можно спросить у себя: что заставляет человека сделать выбор? И существует ли у него вообще выбор? Проплавав несколько месяцев с Андерсом, я понял, что из меня никогда не получится ни моряк, ни купец. Не знаю, был ли Андерс разочарован или вздохнул с облегчением в тот день, когда я сказал ему, что хочу поехать учиться в Копенгаген. Во всяком случае, он не стал меня отговаривать. И ничего не сказал о том, что учение стоит больших денег.

По рекомендации Юхана я поселился у вдовы Фредериксен на Бредгаде, как все называли эту улицу. На самом деле она называлась Норвежской, и мне следовало выбрать ее уже за одно название. Вдова Фредериксен была женщина не богатая, но вполне состоятельная. Первым делом она решительно заявила, что я нисколько не похож на брата. Лишь несколько месяцев спустя я понял, что это было поставлено мне в заслугу.

Часть 2-я

6. Стасик. Москва. 1967 год, октябрь

Сначала Копенгаген испугал меня. Но долго жить в страхе невозможно, и в конце концов я уступил любопытству. Только тот, кто сам побывал в подобном положении, может представить себе, что я испытал, когда первый раз вошел в вестибюль университета.

6.1. Она накатывала волнами. Сначала было только легкое касание, предвосхищение. Волна поднималась и росла, меняя цвет с черно-синего до пурпурно-красного. И снова откатывалась…

Постепенно я втянулся в студенческую жизнь и выучил все студенческие песни. Кроме того, я проштудировал одну из книг Меллера, посвященную вопросам женственности, но ни за что не признался бы, что открыл для себя много нового. Студент вообще не должен ни в чем признаваться, он должен изучать и обсуждать вечные вопросы. Должен посещать пивные и получать приглашения на балы.

Так было много раз, и всегда казалось, что волна поднимется и захлестнет, и уже не будет сил дышать, и не выдержит сердце. Но оно выдержало. Врачи сказали, что победила молодость. Если бы вам было лет сорок, сказали они, то, извините, мы бы вряд ли смогли помочь.

Вековые деревья с могучими стволами и развесистыми кронами стали моими друзьями. Через них осуществлялась моя непосредственная связь с небесами. Дома эту роль выполняли горы. В Рейнснесе, когда осень превращала ветви деревьев в голые торчащие сучья, у меня во рту появлялся металлический привкус. В Копенгагене же деревья даже часть зимы сохраняли листву. Мороз изменял ее, покрывал глазурью, но она держалась.

Не знаю, кто мне помог — врачи или всевышний, но я наконец пришел в себя. Мне сказали, что я в клинике в Москве, что я сильно заболел в городе Х., там не было нужного оборудования и меня переправили в столицу. Еще мне сказали, что я был без сознания почти три недели, и «были опасения по поводу положительного исхода. А теперь меня наблюдают, и позитивная динамика обнадеживает». Выходили, одним словом. Сказали, что меня чуть ли не спецрейсом в Москву отправили, чтобы спасти. Во какая у нас медицина!

Естественно, ни с кем из знакомых студентов я не мог поделиться своими мыслями. Это открыло мне глаза на то, что после смерти матушки Карен я начал думать как старик.

Еще они сказали, что, возможно, помогла своевременно введенная сыворотка. Это, значит, про то, что Инка вколола мне в попу. Молодец!

Относительно быстро я привык к высоким домам, скоплению людей, датскому языку и успокоился. Но где-то в глубине души еще тлела лихорадка, вызванная этим сильным впечатлением. Объяснить это мне было бы трудно.

Кажется, она приходила ко мне, когда меня еще не увезли в столицу. Что-то смутно припоминается. Но, может, это был бред или видения? Уж чего-чего, а видений у меня было предостаточно. Нет, не буду вспоминать. Очень страшно.



Я уже могу вставать, но пока дают дойти только до персонального туалета. Я в палате один. За стеклянной дверью — молоденькая медсестра, которая видит меня все время и улыбается, когда мы встречаемся глазами. Наверное, она видела, как под меня подсовывали утку, а может, и сама это делала? Да какая, собственно, разница. Главное, что живой. А у нее работа такая.

Что рядом с шапочкой студента

Убор апостола Петра?

Трубки из меня все уже вынули, а было их больше, чем в том кролике, который поделился со мной своей заразой. Интересно, он-то живой? Надо будет спросить.

Погибнет мир или спасется —

Все время хочется есть. И читать. Даже не знаю, чего больше. Библиотека здесь хорошая, всех классиков за неделю прочитал, даже «Войну и мир», хотя в школе освоить не мог. Посмотрел тогда фильм Бондарчука и на его основе написал сочинение.

Студент средь мудрецов пасется

А теперь оторваться не мог. Поймал себя на том, что даже не стал пропускать куски на французском. Поразился, что все понимаю, как будто знал этот язык всегда. С английским то же самое.

В веках белесых, как легенда,

Попросил иностранные журналы. Оказалось, и они есть. Чудо, а не библиотека! Пролистал подшивку Paris Match — ничего интересного, все какие-то неизвестные мне французские звезды сходятся и расходятся. Потом принесли подшивку журнала Time за этот год. Тут оказалось поинтересней. Начал я с конца. Бог ты мой, сколько же всего в мире происходило! Только что в Боливии убили Че Гевару. Швеция за одну ночь перешла с левостороннего движения на правостороннее. С ума сойти! За одну ночь! Хотя, с другой стороны, как могло быть иначе. В Англии появилось цветное телевидение и автоматы на улицах, из которых можно брать деньги. Китайцы испытали водородную бомбу. А Израиль, оказывается, совсем разгромил всех арабов всего за шесть дней. У нас про это как-то иначе писали. Дочка Сталина, а я и понятия не имел, что у него была дочка, попросила убежища в Штатах. Неужели не врут? Три американских астронавта живьем сгорели на испытаниях, очень жалко.

С утра и до утра.

А это что такое знакомое? Это же та страничка, что мне показывала Инка. Почитаем-ка повнимательней номер от 3 февраля…

Из-за добра дерутся снова…

Лишь мысль — его добро. Иного

«Криобиология. Джеймс Х. Бедфорд, умирающий от рака бывший профессор психологии, много лет назад решил, что его тело должно быть заморожено в надежде на то, что в будущем его удастся оживить. Он завещал 4200 долларов на стальную капсулу и жидкий азот для сохранения его тела при температуре около минус 200 градусов по Цельсию. Когда 12 января Бедфорд скончался, доктор Рено Эйби начал охлаждать его тело льдом. Вскоре на помощь прибыли члены Общества криогеники Калифорнии. В течение восьми часов, время от времени посылая за новыми порциями льда, они замораживали тело. Для предотвращения повреждения мозга из-за недостатка кислорода они применяли искусственное дыхание и наружный массаж сердца, откачали кровь и заменили ее антифризом. Затем замороженное тело профессора Бедфорда самолетом отправили в город Феникс, где Эдвард Хоуп, по профессии изготовитель париков, поместил тело в капсулу собственного производства и залил его жидким азотом.

Нет у него добра.

Сомнительные перспективы. В основе этих странных ритуалов лежит надежда на то, что в будущем, когда будет найдено лекарство от рака, тело Бедфорда можно будет разморозить и вернуть к жизни. Такую надежду питает Роберт Эттингер, учитель физики средней школы в Мичигане, и он изложил ее в книге «Перспективы бессмертия» (см. наш номер от 30 сентября)».



Там что-то было и дальше, но я бросил читать. Ерунда какая-то.

Так писал Меллер в своей книге для студентов. Я посещал студенческую коллегию Регенсен и пел вместе со всеми, а чаши с пивом ходили по кругу, как трубки мира. Позже я предпочел ходить в коллегию Валькендорф. Там каждый пил из своей кружки. И праздники свидетельствовали о щедрых карманных деньгах, которыми располагали студенты.

«Ну и ну, изготовитель париков, учитель физики средней школы, а на что замахнулись, — подумал я. — А Инка говорила, что мы ушли далеко вперед. Немудрено, раз у них этим парикмахеры занимаются. Жалко, что я тогда ее плохо слушал, не до того мне было. Но, может, оно и к лучшему. Она ведь велела даже в бреду не проболтаться, а я, наверное, побредил на славу».

В Валькендорфе я познакомился с Акселем. Он был сыном пастора из Лимфьорда, его отец был лично знаком с Грундтвигом [11]. Аксель немало гордился тем, что имел право считаться одним из самых испорченных пасторских сыновей в Дании. Он был высокий, светловолосый и ироничный. Говорил как судья и был напичкан всякими историями, как могильщик.

Пару дней назад, как только я оклемался, ко мне пришел новый доктор. Он неумело пощупал пульс, попросил показать язык, зачем-то постучал по позвоночнику, а потом стал задавать вопросы. Вполне обычные вроде вопросы. Как я себя в целом чувствую, нет ли слабости, как стул, как у меня с памятью и помню ли я, что со мной случилось.

Медсестричка, которая обычно не спускала с меня глаз, в этот раз сидела, уткнувшись в толстенную книгу, и ни разу не посмотрела в мою сторону. Ясно, какой это был доктор.

Постепенно мы выделили друг друга из общей массы. Мы вместе занимались философией и слушали лекции профессоров Сибберна и Расмуса Нильсена. Кроме того, нам предстояло серьезно познакомиться с зоологией, физикой, ботаникой и химией. Это было необходимо, чтобы перейти к изучению медицины.

Я терпеливо повторил то, что мне уже сообщили врачи. Что по халатности сотрудников одной из лабораторий убежал подопытный экземпляр, на котором проверяли действие противогриппозных вакцин, что из-за его укуса я стал носителем редкого экспериментального вируса, но своевременно введенная вакцина нейтрализовала его действие, хотя реакция моего организма оказалась настолько бурной, что пришлось принять особые меры для спасения моей молодой жизни.

Преподаватели утверждали, что на основе этих наук и у нас появится определенная «точка зрения на природу и ее тайны». Эти тайны были достаточно скучны, и мы быстро сообразили, что Копенгаген скрывает другие тайны, тоже достойные изучения.

Он покивал головой и поинтересовался, не слышал ли я что-нибудь еще от кого-нибудь. Знаете, ведь много чего болтают.

У Акселя были большие связи. Мы с ним ходили на балы. Я скоро усвоил, что девушки, с которыми мы встречались на балах, неприкосновенны. Все они были чьими-то дочерьми. С ними нельзя было даже потанцевать, если ты предварительно не был внесен в их блокнотики. Человека, явившегося сюда чуть ли не с Северного полюса, это могло даже напугать. Но в конце концов ко всему привыкаешь.

Нет, ничего другого я не слышал, а разве есть что-то другое?

Мне пришлось заново учиться танцевать. По мнению Акселя, я танцевал как слон. Мы украдкой упражнялись в коридорах Валькендорфа. Аксель тоже был тяжел и неповоротлив. Он утверждал, что в датских пасторских усадьбах не танцуют.

Нет-нет, не беспокойтесь. Иногда больные слышат всякие голоса. Такой ведь шок для вас. Да еще в столь юном возрасте…

Мало кому из студентов приобретение знаний доставляло удовольствие. Им было важнее вырваться из дому, избавиться от школьной дисциплины или же просто шататься по королевской столице. Изящная словесность занимала только женщин, но никак не мужчин.

Больше ничего не помню и не знаю, твердо сказал я и откинулся на подушки, чувствуя внезапную усталость. Даже глаза прикрыл.

Мужчины изучали науки, слушали лекции и спорили о политике. Меня это удивило и разочаровало. Но я не подавал виду.

«Доктор» заторопился и, цокая подковами, вышел из палаты.

«Хоть бы сапоги снял», — подумал я и сладко заснул.

Тем не менее именно литература сделала нас с Акселем, так сказать, побратимами. Однажды вечером перед Новым годом я рассказал ему, как в грустном одиночестве встречал Рождество у вдовы Фредериксен на Бредгаде. Я тогда с большим трудом читал в оригинале «Госпожу Бовари» Флобера.



Мы с Акселем сидели в кафе, которое называлось «Аптека», и я пытался втолковать ему, что нашел у Флобера подтверждение всем своим мыслям. Аксель решил, будто я хочу выглядеть умней, чем есть, но отнесся к этому спокойно.

6.2. Завтра выписывают, и — домой! Ура!

Последние несколько дней меня не трогали — ни анализов, ни уколов. Валяться надоело ужасно, и я часами бродил по больничному парку, который оказался неожиданно большим и с высоченным забором со всех сторон. Кругом тишина и красота. Уже стало совсем прохладно, но на солнце прекрасно. Листья на полуоблетевших деревьях всех цветов радуги, как на старых японских картинах. Ветер шумит где-то вверху, а под ногами мягко шуршит начинающая чернеть листва, под которой утром похрустывает подмороженная седенькая травка. Замечательно красиво! Жизнь — прекрасная штука!

— Интеллигентные люди приходят на землю, чтобы убедиться в том, что все повторяется, и даже благословить этот порядок, — трагически произнес я.

Сегодня приходила моя лечащая докторица Эльдана. Она очень славная, средних лет, кажется, казашка. Похоже, она со мной намучилась, пока я был без сознания, и теперь иногда поглядывает на меня с гордостью. Я с ней тоже очень ласков, тем более что уколы она делает гораздо лучше, чем сестра.

— Не вижу в этом ничего особенного, — улыбнулся Аксель.

Я сделал вид, что не заметил намеренной насмешки в его словах, и продолжал развивать свою мысль. Он покорно слушал, не скрывая скуки.

С ней пришли еще двое — один сильно штатский, а другой сильно вояка. Оба были в почти одинаковых костюмах, но вояку все равно было видно сразу. Они оказались, соответственно, психологом и психиатром. Долго меня рассматривали, крутили во все стороны, проверяли рефлексы. Дали мне тест Роршаха, и тут я порезвился. Они, видимо, не подозревали, что мне этот тест известен из книжек, и пока я порол всякую чушь, еле сдерживая смех, они тщательно записывали и очень старались не переглядываться.

— Повторяется все, не только такие само собой разумеющиеся вещи, как прием пищи, работа желудка, движение конечностей; люди влюбляются, интригуют и тому подобное. Решительно все повторяется в этом вечном хороводе. И все имеет один-единственный конец. А именно бессмысленную смерть! — проговорил я, почти, не переводя дыхания.

Потом мне дали другие тесты. Я их раньше не видел, но догадался, что это таблицы для измерения IQ — уровня умственного развития. Тут мне стало интересно. Тесты показались очень легкими, я их проделал быстро, а те двое следили за мной с секундомерами. Наконец, ушли, забрав бумажки и пообещав сообщить результаты ближе к вечеру или завтра утром.

Аксель вздохнул, пока я набирал в легкие воздух. И между прочим, дважды поправил мой датский язык.

Во время ужина — я еще не успел доесть свой последний сырник — в дверь постучали и вошли те же двое, но без Эльданы. Они извинились: с моими тестами произошла какая-то путаница, и меня просят повторить тест, но немного другой, чтобы не дублировать запорченный первый. До программы «Время» еще оставалось минут двадцать, и я согласился. То ли, делая первый тест, я научился этому искусству, то ли этот набор картинок, текстов и вопросов действительно оказался проще первого, но я справился с ним минут за пять.

— Конечно, я понимаю, что поэт хотел показать нам также и великую трагедию. Но все заслонила форма. Она чересчур плоская.

Я уже развалился в кресле, предвкушая полчаса вестей с полей, отчетов о ходе подготовки к встрече полувекового юбилея Великой Октябрьской революции и репортажей о трудовых буднях молодого, энергичного современного руководителя Л. И. Брежнева, как в дверь снова постучали. Это были те же двое, плюс Эльдана. Штатский выглядел озадаченным, а вояка был чернее тучи. Стоявшая за их спинами Эльдана кусала губы, как-то странно морщась, то ли старалась не расплакаться, то ли сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

— Ты рассуждаешь как старик! И ты слишком буржуазен. Я читал, что французская буржуазия хотела посадить Флобера в тюрьму. — Он засмеялся.

У меня неприятно екнуло внутри. Неужели чего-то нашли, и завтра меня не отпустят?

— Я буржуазен? — с негодованием воскликнул я.

Штатский попросил разрешения присесть, а вояка с Эльда-ной остались в дверном проеме.

— Конечно, потому ты и сердишься. Ведь это всего лишь литературное произведение. Верно? Что в этом романе такого необычного?

— Видите ли, — заговорил штатский, — мы хотели попросить вас пройти еще один тест…

— Он считается неприличным.

— Нет, — перебил его я. — Хватит. Что там со мной не так? Я вроде все правильно сделал, разве нет?

— Почему?

— Я, простите, не закончил. Мы хотели попросить вас пройти еще один тест. Собственно, это мой коллега хотел, но, пожалуй, вы правы. Это вряд ли изменит результат.

— Из-за образа Эммы Бовари, — нетерпеливо объяснил я и хотел снова углубиться в философию. Но Аксель этого не допустил.

— Так что со мной не так? Можете, наконец, сказать! — почти заорал я и поглядел на Эльдану. Она отвернулась лицом к дверному косяку, и ее плечи заметно вздрагивали. Мне стало совсем не по себе.

— Объясни, что в ней представляется тебе неприличным? — с интересом попросил он.

— Всё не так или, наоборот, очень так, — внезапно заговорил вояка от двери. Я первый раз услышал его голос. Бархатный, глубокий, весомый, почти как у диктора Левитана, когда тот торжественно произносит: «Говорит Москва. Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза». — По результатам первого теста ваш уровень интеллекта составляет 227, а по результатам второго — 238. Это настораживает.

— Ну-у… — Я замялся. — Это не так легко объяснить.

— Почему? — уже в голос завопил я. — Что, плохо? Мало?

— Ты считаешь, что о таких женщинах, как Эмма, не стоит писать? — Аксель улыбнулся.

— О нет, — вмешался штатский, — как раз наоборот. Необычно много, я бы даже сказал неестественно много. Собственно, это практически за верхним пределом, на который рассчитана методика. Вот мы и подумали, что третий тест…

— Она заставила доктора, своего мужа, произвести операцию новым методом. Он с этим не справился. Для нас, будущих докторов, этот момент должен быть особенно важен. Между прочим, я мог бы сделать это гораздо лучше. Я имею в виду — написать книгу, — похвастался я.

— Нет и нет.

— Напишешь, когда перестанешь быть красной девицей, — весело сказал он.

— Ну что ж, — со вздохом произнес штатский, поднимаясь со стула, — тогда всего хорошего. Конечно, хотелось бы, но что поделаешь. Может, в другой раз…



Я покраснел и замолчал. Невозможно было угадать заранее, что скажет этот пасторский сынок.



— Ты просто не читал этот роман.

* * *

— Да, не читал. И мне надоели твои словоизвержения. Давай лучше поговорим о Бодлере, — предложил Аксель.

Я уже подумывал, не пора ли отправляться в койку, предварительно подышав свежим, резким от осенних запахов воздухом — где-то недалеко жгли палые листья, — как в дверь снова постучали и вошла Эльдана. На этот раз она уже не могла сдерживаться. Она хохотала до всхлипов, до икоты, размазывала краску с мокрых ресниц по всему широкому лицу, чуть затихала и снова закатывалась почти до истерики. Она отпихивала стакан с водой, который я подносил ей к самому носу, залила свой всегда выглаженный белоснежный халат, но в конце концов почти успокоилась.

— Это трудно, — признался я.

— Почему? После трех кружек пива ты всегда начинаешь читать его стихи!

— Стасик, — наконец простонала она. — Надо было видеть их лица, когда они проверяли твои тесты. Они чуть не подрались. Они пытались найти тебе объяснение. Они оба кричали, что это невозможно, что ты их как-то надуваешь, а они не могут понять как, не мутант же ты, не фокусник же. Ведь все было у них на глазах. Тот, что из минобороны… Ой, я не должна была, да ты ведь и сам догадался. Ты же вон какой умный! Так этот из минобороны кричал, что у него, лично у него, аж 155, а тот, другой, только повторял: «необычно, весьма необычно, редкий случай, уникальный». Они хотели тебя еще куда-то на дополнительные тесты отправить, но я возмутилась. «Вы что это, — говорю, — мальчик так болел, еще в себя не пришел, ему сейчас дома отдыхать надо, с мамой, она и так вся извелась, мы ему еще на две недели больничный продлили, а вы его мучить хотите». Вроде пока отстали. Но лучше, Стасик, я завтра пораньше приду, еще до завтрака, а ты уж встань пораньше, хоть ты и не любишь, бери вещи, с се-строй-хозяйкой я уже договорилась, она раненько приходит, и езжай прямо на вокзал, такси я из дому закажу и бутерброды в дорогу сделаю.

— Это другое дело.

Н-да, утро вечера мудренее…

О Бодлере я не мог говорить ни с кем. Мне было стыдно, что его стихи производили на меня такое сильное впечатление. Действительно, я несколько раз читал их вслух. И потом раскаивался в этом. Для меня стихи Бодлера — чистая магия. Меня одинаково очаровывало и описание длинной похоронной процессии, и надежда поэта, которая поднимала свой черный флаг над его склоненной головой.

7. Стас. Нью-Йорк. 1987 год, октябрь

— Самое лучшее в стихах Бодлера — это женщины, — сказал я, пытаясь найти хоть что-то, что было бы интересно нам обоим. К тому же это была правда.

— Почему же?

7.1. Никогда бы не подумал, что Нью-Йорк может нагонять такую тоску. То есть не сам город, который есть действительно чудо рукотворной природы, а заседания в здании, похожем на поставленный на попа спичечный коробок, — в штаб-квартире Организации Объединенных Наций. Если у вас есть враг и вы действительно хотите отравить ему жизнь, постарайтесь пристроить его в делегацию для работы в Пятом комитете. Такое дикое занудство просто представить себе невозможно. Сидят нормальные по виду люди, вроде неглупые, и часами толкут воду в ступе, вполне серьезно обсуждая, насколько можно будет урезать бюджет службы конференций, если перестать класть на столы делегатов карандаш и хиленькую стопочку бумаги. Самое смешное, что в итоге получается весьма солидная сумма, учитывая количество заседаний, комитетов, комиссий, подкомиссий, рабочих групп и вспомогательных органов. Наши делегаты весьма активны, к их мнению прислушиваются, ведь чем больше размер взноса страны, тем больше у нее веса. Самые тяжеловесы — американцы, которые вносят аж четверть бюджета, но мы тоже не из последних со своими 12,5 %. Мне коллеги по делегации шепнули, что вообще-то размер взноса определяется по шкале, основанной на валовом внутреннем продукте, но так как наша система статистики несопоставима с западной, то у нас решили, что четверть, как американы, мы не потянем, а половину от американской четверти как-нибудь осилим. У советских собственная гордость — так мы делаем вид, что наша экономика тоже нехилая, хотя дома дела с перестройкой идут как-то сомнительно. Тревожно даже. Кроме того, большой взнос дает возможность требовать большого числа сотрудников секретариата. А советским сотрудникам секретариата ООН зарплата устанавливается нашим минфином, или кем-то вроде того, так что хоть он и получает в секретариате полную ооновскую зарплату, от страны ему положена от нее, скажем, четверть, а остальное он несет, причем совершенно добровольно, в кассу представительства при ООН. Так что какая-то часть нашего взноса (говорят, весьма значительная) таким образом возвращается в казну. О деньги, деньги! Прав был Мефистофель: «Люди гибнут за металл, да, за металл. Сатана там правит бал, там правит бал».

— Они такие неистовые. Жестокие, буйные, опасные. В них есть что-то нечеловеческое.

— Ты хочешь сказать, что их можно взять с собой в постель и они избавят тебя от тоски по живой женщине? — спросил он.

Я мурлыкал себе под нос арию из бессмертной оперы Гуно, ясным синеватым вечером направляясь от автобусной остановки к Колумбийскому университету. Я немного нервничал, все-таки не видел Инну почти двадцать лет, да и расстались мы не очень хорошо. По телефону мы с ней поговорили нормально. Она вроде даже и не удивилась моему звонку. Похоже, ее предупредили о возможности моего появления. Она сказала, что работает допоздна, но один вечерок для меня, так и быть, выкроит. Мы договорились встретиться у университета и пойти поужинать в ресторанчик по соседству, где и кормят неплохо, и ее знают. Там обычно тихо, так что поговорить никто не помешает.

Инну я узнал издали, по росту. С полминуты мы молча разглядывали друг друга. Она сильно изменилась, да и чему удивляться, ведь ей теперь сорок шесть. Можно было бы сказать, что она постарела, и это было бы правдой, но дело было не только в этом. Передо мной была уверенная в себе, явно успешная в своем деле, вполне американизированная леди, совершенно не похожая на бывшую не очень складную младшую научную сотрудницу.

— Не знаю.

— Ты тоже сильно изменился. Ты стал не мальчик, но муж. Хотя мне больше нравился мальчик. Да что там нравился… Ладно, об этом потом, если захочешь вспоминать старое. Про глаз вон не буду.

— Не могу поверить, что тебя так интересует поэзия! Ты просто хочешь показать, что очень начитанный и умный. Хвастаешься, как все норвежцы! — Аксель захохотал.

Она говорила без акцента, но с какими-то слабоуловимыми изменениями то ли тональности, то ли ритма русской речи. Это как-то мешало, мешало тем, что я не мог уловить, что именно не так.

Я возмутился и стал излагать свои соображения, почему стихи Бодлера так волнуют меня.

Она истолковала мое молчание иначе.

— Они тебя возбуждают? — Аксель оживился.

— Что, совсем старухой стала? Радуешься, что вовремя от меня сбежал?

— Как сказать…

Наверное, я покраснел, потому что она хмыкнула, взяла меня под руку, и мы двинулись по нелюдному тротуару. На каблуках она была выше меня сантиметров на десять. Другая бы старалась не подчеркивать свой рост, а эта как бы назло всем демонстрировала: да, я такая, ну и что?

— Чтобы стихи Бодлера могли возбуждать! Ведь он пишет только о змеях и смерти! Верно? И что же ты испытываешь?



— У меня появляется желание что-нибудь предпринять…

7.2. В ресторанчике было и вправду довольно тихо и сносно уютно, хотя уют был американского образца. Трудно определить, в чем разница с Европой, но она точно есть.

— Это касается женщин? Или…

— Здесь очень приличный эспрессо, не то что бурда, которую обычно выдают за кофе в городе. Так о чем мы будем говорить?

— Вообще! Что-нибудь совершить.

— О тебе, конечно.

— Господи Боже мой! — простонал он.

— О, как мило. Настоящий сердцеед. Кто это тебя обучил — моя кузина Светочка? Где она, кстати?

Я определенно произвел на него впечатление. Ему все-таки удалось выманить меня из моей раковины.

— Про нее потом. Расскажи о себе для начала.

— Я знал когда-то одну женщину… — начал я.

— Про себя… Ладно. С чего начинать?

— И что же? — Аксель облизнул губы и затаил дыхание.

— Расскажи, что ты мне говорила тогда, когда меня кроль тяпнул. Я так напугался, что ничего не понял или не помню, кроме статьи про замороженного.

— Ее звали Андреа… Она была такая… Она приходила ко мне по ночам…

— Ты и в самом деле ничего не помнишь? А я-то, дура, боялась, что ты проболтался, когда болел и, наверное, бредил. Думала, они меня поэтому так долго мурыжили и не выпускали, и всякие наводящие вопросы задавали. «А не могли вы, конечно, не намеренно, поделиться с кем-то какой-то информацией о вашей работе?» И все в таком роде. А ты, значит, ничего не помнишь… Ладно, слушай, пока закуски не принесли. Если, конечно, я тебе аппетит не испорчу.

— Не может быть! Когда это было?

— Давно, — уклончиво ответил я.

Инна говорила ясно, четко и не отвлекаясь на постороннее. Я сидел, откинувшись на стуле, и вид со стороны, наверное, имел глупейший. Обалдеть, что она мне рассказывала. Диктофоном или блокнотом я пользуюсь только для вида. После моей болезни двадцатилетней давности я запоминал абсолютно все и навсегда. Эта способность обнаружилась внезапно, вскоре после того, как я понял, что с легкостью осваиваю, как бы абсорбирую, новые языки без видимых усилий со своей стороны. Об этих способностях я никому не рассказывал, из суеверия, что ли, только Лене как-то обмолвился, но она восприняла это как должное: «Я всегда знала, что ты особенный».

Он долго смотрел на меня, и я опять покраснел.



— Смелей! И что же дальше?

7.3. Тело Ленина, как известно, после его кончины бальзамировали, но «мумия» требовала постоянного внимания, ухода и обновления, так что пришлось создать специальный институт, чтобы поддерживать останки в презентабельном состоянии. Сталин над всем этим посмеивался, называя «египетской хиромантией», и распорядился рассмотреть альтернативные варианты.

— Она ложилась со мной, ласкала меня и… — И что?

Криогеника тогда, в конце 20-х — начале 30-х годов, была еще в младенчестве. Но в 1908 г. Каммерлинг Оннес в Лейдене уже достиг минимальной на то время температуры — всего на градус выше абсолютного нуля. Стали пробовать замораживать предварительно уморенных мышек в сжиженных газах при низких температурах, например в жидком азоте, но для вождя это не годилось. Как такой «экспонат» показывать широкой публике.

— Делала все остальное… Все.

Параллельно с этой работой начали подумывать о том, нельзя ли криогенно «законсервировать» еще живые организмы, с тем чтобы потом вывести их из анабиоза. Применения могли быть самые фантастические — от использования в межпланетных полетах (к тому времени уже широко распространились идеи Циолковского, а Алексей Толстой уже написал «Аэлиту») до сохранения образцов современных животных с целью их предохранения от потенциального вымирания. Но главной была тайная надежда на то, что удастся сохранить тела больных руководителей до тех пор, пока в будущем не найдутся средства от их болезней, и тогда оживить их и вылечить на радость всему прогрессивному человечеству.

Рассказывая о жене кожевника и его кожаном фаллосе и наблюдая в то же время за лицом Акселя, я вдруг усомнился в достоверности этой истории. Может, я все это выдумал? Увидел во сне?

— Постой, — перебил ее я. — А откуда ты все это знаешь? Про это вроде в учебниках не написано.

— Должно быть, она была извращенка? — Глаза у Акселя горели.

— Почему ты так думаешь?

— В учебниках много чего не написано. Не забывай, что я пришла туда работать сразу после университета, в 1963 году. У нас тогда было еще несколько из тех, кто начинал в тридцатые. Многие, конечно, погибли в 37-м, но кое-кто уцелел. Повезло тем, кто по каким-то причинам уехал подальше. Кто по своей воле, а кого перевели для укрепления науки в Сибирь, да там и забыли. Вот те уцелевшие и рассказывали историю, с датами, фактами, именами, причем какими именами!

— Трудно поверить, чтобы она… Нет! Хватит рассказывать сказки. Ты все это придумал, чтобы шокировать меня!

— Кстати, — продолжала она, накручивая спагетти на вилку и водружая непослушные макаронины в ложку (искусство, которое я так и не смог освоить), — в учебниках написано про турбодетандер для получения сжиженных газов одного нашего, вернее, вашего великого академика, будущего нобелевского лауреата, любимого ученика первооткрывателя атомных глубин. Наш академик в 30-е годы стал самым большим в мире специалистом по низким температурам, работал в Кембридже, время от времени ездил домой, а потом его однажды взяли да обратно в Англию и не выпустили. А он там только что, в 34-м году, сделал установку, на которой впервые в мире получил жидкий гелий. И его сразу после этого почему-то не выпустили, а установку целиком, не торгуясь, за валюту выкупили и в Москву привезли. И ему еще специальный институт по его собственному проекту построили, где он был полным хозяином. У него там даже отдела кадров не было, он сам всех набирал, и бухгалтер у него был один, который по совместительству лаборантом работал. Об этом у нас, у вас то есть, много всего уже написано. Соображаешь?

Я молча покачал головой.

— То есть ты хочешь сказать…

— Ну и какая же она была? — спросил он через некоторое время.

— Ненасытная.

— Я хочу сказать, что в то время люди, близкие к «консервации», много это обсуждали. Некоторые связывали решение оставить его в Москве, а, говорят, решение принималось на самом высоком уровне, как раз с получением жидкого гелия, который, как тебе известно, имеет температуру всего на 4 градуса выше абсолютного нуля. Поговаривали, что «консерваторы» очень хотели поэкспериментировать при таких температурах, а из Англии жидкий гелий не очень-то довезешь. Так что проще было установку поближе поставить, ну и ее создателя тоже, благо он свой. Те, кто об этом много болтал, стали исчезать, начиная с 35 года. Такие дела.

— Я понимаю, но в чем это выражалось?

— Так. А вирусы тут причем? Пошто кролика мучили? — Мне вдруг расхотелось есть, а ведь с утра кроме чашки бурды, которую в ООН называют «regular coffee», во мне ничего не было.

— Подробностей я не помню.

— Про вирусы позже. Это отдельная и очень-очень грустная история. «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте». Так считал Вильям наш Шекспир и сильно ошибался. Послушай, Стас, я очень была тебе противна?

— Лжешь! Помнишь! Просто стесняешься. Он натужно засмеялся.

— Да нет, вроде…

— Это было ужасно! — неожиданно для себя сказал я, мне хотелось сказать совсем другое.

— Так да, нет или вроде? Типично русская манера выражаться. Одна моя знакомая, американская филологиня, специалистка по Чехову, вышла замуж за русского профессора, специалиста по Фолкнеру, — так они друг друга дополняют, — и ради экзотики пожелала пожить в Москве. Ну, про все ее впечатления рассказывать не буду, сам можешь догадаться, но одним замечанием она меня насмешила. Я-то раньше на это тоже никакого внимания не обращала, а теперь смешно. «Я, говорит, у него утром спрашиваю: кофе хочешь? А он отвечает: да нет, наверное. Вот и пойми — да, нет или наверное». Значит, была противна… Вот они тебе Светку и подсунули.

— Почему?

8. Стасик. Город Х. 1967 год, декабрь

— Ее муж вышвырнул меня из дома.

8.1. «Я совсем в норме, как ничего и не было. Ну повалялся пару месяцев в больнице, с кем не бывает. Зато на работе ждал сюрприз — на октябрьские дали премию не в одну месячную зарплату, как всем, а в целых три. И из слесарей в старшие лаборанты перевели, с соответствующим повышением жалованья. Житуха!»

— Я так же поступил бы на его месте! — сказал Аксель.

Так должен был бы рассуждать прежний Стасик, но я уже был не тот. Меня распирало от мыслей, идей, желаний, от полноты жизни. Я стал многое замечать. Настороженные косые взгляды, натянутые улыбки, неестественно подчеркнутое внимание, приторную вежливость. Стал читать газеты, и наши, и не наши. Свое внезапное знание языков я не афишировал, а иностранные газеты изредка покупал в университетском киоске. Там продавались газета английских пролетариев Morning Star и орган французских коммунистов L’Humanite. Конечно, это не Time Magazine, который был в больничной библиотеке, но все-таки кое-что. Я стал читать и думать, думать и читать.

— Он плакал.

В университете дела тоже пошли гораздо лучше. Я почувствовал вкус к математике. Как-то вдруг почувствовал ее, скорее чем понял. Увидел как ведут себя производные, ощутил красоту интегралов, пришел в восторг от теории функций комплексной переменной. Прочитал одним духом «Механику» Ландау и Лиф-шица и чуть не задохнулся от изящества гамильтонианов. Задачи, казавшиеся раньше нудными и неудобоваримыми, оказались простыми, красивыми и понятными. Даже легкими. Вынужденное больничное безделье явно пошло мне на пользу. Мозг внезапно раскрылся и ожил.

— Плакал? Фу!

Все шло прекрасно, если бы не Инка. Мои мысли, идеи и интеллектуальные восторги отодвинули ее на второй план, но она все равно была где-то рядом.

— А я молился, чтобы он умер, — признался я.

— Нельзя желать смерти ближнего, — сказал Аксель.

Она рассказала мне, что когда я не появился на работе на следующий день после укуса кролика, она запаниковала, позвонила мне домой, хотя знала, что моя мама ее недолюбливает, узнала от рыдающей перепуганной мамы, что я утром потерял сознание и меня увезла «Скорая». Инка бросилась к начальству института, где ей пришлось рассказать про инцидент с кроликом. Начальство всполошилось, главным образом опасаясь неприятностей по линии нарушения техники безопасности, все-таки подопытный потенциально опасный организм не должен бегать по институту, тем более что за это могли лишить ожидаемых к юбилею революции премий. Х. — город маленький, и у кого-то из институтского начальства нашелся родственник в больнице, куда меня отвезли, и он договорился, что меня оформят как обычный случай острого респираторного заболевания, а не как жертву несчастного случая на производстве. И тут Инка подняла скандал. У ее папы, профессора гинекологии, тоже оказались знакомые в той же больнице, и из жен начальства института он кого-то пользовал, так что в итоге начальство было вынуждено доложить об инциденте в установленном порядке. После этого события стали развиваться стремительно и неожиданно. Из Москвы поступило указание срочно перевезти меня в специализированную столичную клинику. Я был без сознания, так что меня на носилках доставили в аэропорт и, выбросив кого-то из менее важных пассажиров, в сопровождении двух врачей отправили в Москву.

— А я желал!

— Тебе так только казалось. И не пытайся внушить мне, будто ты такой храбрый. На самом деле ты трус. Черт бы тебя побрал, Вениамин! Неужели все действительно было так, как ты говоришь?

Одним словом, Инка, похоже, меня спасла и благодарности за это не ожидала, но ее роль в моем избавлении и вообще в моем существовании как-то тяготила. И смотрела она на меня теперь странно — с уважением, что ли, или скорее со смесью обожания, опасения и тревоги. В общем, когда она была рядом, что, к счастью, случалось не часто, мне было неуютно.

— Смотри, это должно остаться между нами!



— Само собой!

8.2. Новый год любят все, и я не исключение. Запахи елки и мандаринов, салата оливье и форшмака с детства сливались в ощущение счастливого ожидания нового счастья — долгожданной заводной машинки или нового тома «Мира приключений».

Аксель протянул мне свою ручищу.

Я согласился прийти к Инне на Новый год из чувства вины. Я обещал маме, что Новый год встречу дома. Она все никак не могла прийти в себя после моей болезни, о причине которой ей так никто и не сказал, и все старалась меня откормить. Я очень любил мамину готовку, ее котлетки, обжаренные до угольной черноты, ее пирожки с мясом, которые я поглощал дюжинами, запивая томатным соком с перцем, ее знаменитый в узких семейных кругах наполеон, пугавший и привлекавший обилием крема. Есть хотелось постоянно, и я радовал маму отменным аппетитом.

Я чувствовал себя на гребне волны. Теперь у нас с Акселем была общая тайна. Может, это и называется великим словом «счастье»? Или это можно назвать как-то иначе?

Когда мы вышли на улицу, Аксель пошутил, что мы должны сейчас же отправиться в «переулки» к женщинам.

Мы договорились, что после чоканья шампанским в кругу семьи под бой курантов я приду к Инне. Жила она неподалеку, на том же Петровом Поле. Идти было очень приятно — по легкому морозцу, свежему скрипучему снегу, обгоняя веселые шумные компании.

— Я знаю там одно надежное место, — сказал он.

«И думал Будкеев, мне челюсть кроша, и жить хорошо, и жизнь хороша» — встретил меня хриплый голос Высоцкого. Насчет того, что жизнь хороша, я был полностью согласен, а про челюсть и думать не хотелось. В знакомую мне уже однокомнатную Инкину квартиру набилось человек двадцать. Накурено было до предела. «Сколько же здесь микротопоров?» — снова вспомнил я братьев Стругацких.

Я вылупил на него глаза. Тогда он признался, что только слышал о нем. Но где это находится, он знает. Это место легко найти. Женщины там сидят в своих окнах, точно в витрине.

Инка была одета по-праздничному, во что-то яркое и волнистое. Она радостно бросилась ко мне и крепко поцеловала в угол рта. В малюсеньком холле прямо на полу валялась куча пальто и даже дубленка, загораживая дверь в единственную комнату. В комнате было не протолкнуться. Стол с закусками задвинули в угол, стулья вынесли на заснеженный балкон, но места все равно не хватало. Многих я знал, но не всех. Они были, в основном, старше, бородатые, с трубками, типичные физики. Пара ребят выделялась белыми рубашками с галстуками, над ними посмеивались, а они объясняли, что были на ужине у своего научного руководителя, «а там иначе нельзя».

— Я их тоже видел! — храбро сказал я.

Кто-то потребовал танцев. Высоцкого выключили и торжественно водрузили на проигрыватель пластинку, настоящий французский винил. Это была редкая ценность, потому сначала проверили, поставили ли новую корундовую иглу. Медленно запел голос среднего рода, запел о падающем снеге и о том, что она снова не придет сегодня вечером. «Адамо, Адамо», — зашептали вокруг и стали томно шевелиться в такт музыке. Зажгли свечи и погасили люстру. Стало уютно.

Двое в два раза храбрее одного. Мы пересчитали свои деньги и решили, что их должно хватить.

— Сколько это стоит? — спросил я.

Я танцевал с Инной. Танцую я плохо, а потому не люблю, но не мог же я отказать хозяйке, тем более моей спасительнице. Она старалась быть поближе, а я отодвигался. Так мы помучились пару минут, после чего она отпустила мои руки и сказала: «Пойдем, познакомлю тебя со своей московской кузиной Светланой. Это дочь моей тетки, маминой сестры».

— А черт его знает! Возьмем тех, что подешевле. Мы прямым ходом направились на Хольменсгаде.

В углу на тахте сидела полноватая девушка лет восемнадцати. Ей явно было скучно. Инна познакомила нас и побежала на кухню, откуда запахло горелым. Я смотрел на Свету, а она смотрела на меня.

— Моя фамилия Вареник, — вдруг сказала она.

Именно там мы оба видели женщин, сидевших в окнах. Но, по-видимому, все они сейчас были заняты, потому что нам никто не открыл. Мы постучали в двери, на которые указал Аксель.

— Очень приятно, — машинально пробормотал я.

— Что ж тут приятного, иметь такую фамилию?

— Чистоплюи перекрестили эту улицу, — усмехнулся Аксель.

— Да какая разница? Мало ли какие бывают фамилии.

— А как она называлась раньше?

— А ты Инкин любовник?

— Улькегаде. Или улица Морских Волков. Ее знали все моряки мира. В конце концов люди, жившие в «приличном» конце улицы, не выдержали. Но перемена названия ничего не изменила.

— Чего? — оторопел я.

Мы, смеясь, шагали по грязи.

— Да, ладно, — усмехнулась Света. — И так все видно. Вон как она на тебя смотрит. Как будто проглотить хочет. Как удав кролика.

— Ладно, как бы она ни называлась, мы не можем ходить тут всю ночь, — сказал я.

От кролика меня передернуло, что Света истолковала по-своему.

Аксель был немного смущен — ведь он утверждал, будто ему здесь все известно.

— Не хочешь признаваться, и не надо. Только она для тебя старая. Тебе надо кого помоложе.

— А кто говорил, что у него богатый опыт? — поддел он меня.

— Себя предлагаешь, что ли?

— Ну, когда это было! — засмеялся я.

— Не скромничай!

— А почему бы и нет? Или ты вареники не любишь?

— Магстреде! Вот куда мы пойдем! — воскликнул я и потянул его за рукав.

Вареники я действительно не любил. Когда-то в детстве я объелся варениками с вишнями, которые изумительно готовила моя бабушка. С тех пор вид влажного теста вызывал у меня тошноту. Я промолчал.

— Странные вы какие-то в провинции, — продолжала она. — Под Адамо танцуете. Мужики на кухню набились и про какие-то дырки спорят, про электроны. А джинсов ни у кого приличных нет. И девчонки все какие-то зажатые.

— Ты с ума сошел! Там в борделях гостиные обиты плюшем и строгие хозяйки в цилиндрах. Это нам не по карману! — возразил Аксель.

— Послушай, — разозлился я, — тогда катись обратно к своим незажатым в фирмовых джинсах.

— Скоро покачусь, — спокойно ответила она. — Через три дня уеду. А чего ты из Москвы сбежал?

— Вот и верь после этого людям, которые хвалятся своим знанием мира! — пробормотал я.

— А чего мне там было делать? Приятного мало в больнице валяться.

В конце концов мы оказались в переулке Педера Мадсена — тесном проходе, который вел на Грённегаде.

— Да, мне Инка говорила, что ты чуть концы не отдал. Но сейчас ты ничего. Приезжай в Москву, погуляем, город покажу, с друзьями познакомлю.

Эта узкая грязная дыра одним своим видом предупреждала об опасности. Во всяком случае, женщин. По обе стороны мостовой со сточными канавами, наполненными отбросами и нечистотами, вплотную друг к другу жались трех — и четырехэтажные дома.

— Незажатыми не интересуюсь.

— Ну и дурак. Но все равно приезжай.

Я вдруг вспомнил, как один из профессоров говорил нам на лекции, что статистика за пять лет показала: из восьмидесяти детей, родившихся на этой улице, только девятнадцать доживают до пяти лет.

Появилась Инка.