Час назад он еще как-то боролся с холодом, с совершенно диким для этих широт морозом. Но от стылого чудовища было не убежать, он вымораживал дыхание, убивал в теле бредущего по сугробам человека всякую подвижность, а обладая известным коварством, уговаривал лечь, успокоиться, зарыться в снег: каждый знает, что так будет теплее. И как трудно противиться искушению. Особенно — когда время злых выкриков: «Врешь — не возьмешь!» миновало, а бесцельность блуждания впотьмах лишала пресловутой жажды жить.
Но что-то продолжало вести замерзающего Валентина сквозь метель, сквозь снег в лицо, через вымороженный лес. Возможно, какой-то внутренний резерв, какая-то одинокая мысль, вспыхивающая моментами фраза перед внутренним взором: «Как было бы глупо замерзнуть здесь!». И Валентин шел.
Сознание и чувства его настолько помрачились, что когда глаза увидели свет впереди, ничто не шевельнулось в душе, а шаг не ускорился. Так Валентин и вышел к одинокому, спрятавшемуся во мраке домику (за окнами его теплился неяркий огонь), не соображая, не оценив совсем, что вот оно — спасение.
Но оказалось, что тело не прочь еще пожить, и Валентин, двигаясь на автомате, распахнул собственной тяжестью дверь и упал в прихожей, наполненной восхитительным теплым духом человеческого жилья.
Потом был жар — истошно-плавящий; и был бред, сюрреалистические картинки кисти Босха; и был шум — сплошной, неумолчный, сквозь него лишь изредка прорывались, полосуя остро, чужие потусторонние голоса. Валентин корчился и стонал. Тогда голоса замолкали, и на какое-то время становилось легче.
В бреду Валентин не ощущал течения минут, и когда все закончилось, и он познакомился со своими спасителями, то был немало удивлен, услышав, что провалялся без памяти полные трое суток. По прошествии их он все-таки уснул спокойным сном, а когда проснулся, то увидел перед собой молодую милую девушку.
Она сидела на табурете рядом с кроватью и читала при свете керосиновой лампы книгу в строгом черном переплете. Валентин было подумал, что видит продолжение бреда: сколько лет уже ему не доводилось встречать таких вот спокойных молодых девушек, в таком вот хорошем чистом платьице, так мирно читающих книгу.
— Где я? — спросил Валентин, и слова сорвались с его губ, сопровождаемые свистящим всхрипом.
Девушка вздрогнула, подняла глаза и улыбнулась.
— Тише, — шепнула она. — Вы в безопасности.
— Почему тогда «тише»?
— Все спят. Три часа ночи.
— А где я? — повторил Валентин шепотом, сразу обнаружив, что такой тембр дается ему куда легче.
— Вы у нас, — отвечала девушка. — Вы пришли к нам в сильную метель. Вы были ранены и сильно больны. Вам очень повезло, что вы наткнулись на нас. В этом году слишком суровая зима.
— Как тебя зовут, девочка?
— Марина.
— Кто вы такие, Марина?
Девушка фыркнула, прикрыла нижнюю половину лица книгой.
— Это, наверное, нам у вас прежде всего надо спросить.
— Я — человек, Марина.
— А я смахиваю на обезьяну?
Валентин улыбнулся и сказал:
— Ты языкастая.
— Неужто заметно?
Валентин засмеялся. И тут же громко, с надрывом, задыхаясь и бессильно тряся головой, раскашлялся.
— Вам нельзя еще смеяться, — обеспокоилась Марина. — Мама готовит хорошие отвары, но из-за раны вы были очень слабы.
— Что ты читаешь? — поинтересовался Валентин, откашлявшись и вдыхая теперь с крайней осторожностью.
— Кафка. «Замок».
«С ума сойти! — подумал Валентин с благоговением. — Понятно еще — комикс какой-нибудь. В этом бедламе комиксы вполне могли уцелеть и даже пользоваться известным спросом, но Кафка!»
— Тебе все там понятно? — спросил он девушку, помня, сколько узким оказался кругозор Резвого.
— Не совсем. Но я делаю выписки, — в полосе света появилась общая тетрадь (сорок восемь бесценных листов!), — и папа мне объясняет.
— Вот я узнал, что вас тут как минимум трое.
— Нас пятеро: младшие брат и сестра, папа, мама и я.
«Вместе — дружная семья, — всплыло вдруг со дна памяти. — Но как легко она об этом говорит. Ничего не скрывает. Им что, нечего и некого бояться?».
— Вас только пятеро? — удивился Валентин вслух. — Сейчас все собираются в коммуны. По-другому не выжить.
— Мы выжили, — ответила Марина. — Мы были здесь, когда все началось. И в первый год действительно пришлось трудно: беженцы, мародеры. С нами был давний друг папы, дядя Боря. Он погиб тогда, в первый год. Но мы выжили. А теперь сюда никто больше не заходит. Вы — первый за последние годы.
«Как-то она неправильно все это рассказывает, — отметил Валентин; ему показалось, что интонация голоса ее изменилась, а сам голос в какой-то из моментов дрогнул. — Хотя, может, и зря я играю здесь в Ната Пинкертона, и ей просто тяжело тот минувший ужас вспоминать… Но если все, что она рассказывает, — правда, значит, мне наконец повезло: я нашел вот так вот вдруг райский уголок, уверенно держащийся на плаву в этом стремительно деградирующем мире».
— Спасибо, — произнес Валентин с чувством. — Спасибо вам всем, Марина, за вашу заботу.
Утром он получил возможность высказать слова благодарности всему семейству.
Отец, высокий и сильный по виду человек, с волевым подбородком и внимательным прищуром карих глаз, попыхивая в сторону самодельной трубочкой, выслушал его историю. Какое-то неясное предчувствие удержало Валентина от намерения выложить ему с первого раза все, что знает. Он умолчал о встрече с капитаном Евгением и о новой цели своих странствий.
«В конце концов, — решил Валентин, — я могу рассказать об этом и позднее. И более толково, чем сделаю сейчас».
Отца семейства звали Константин Александрович. Он выслушал историю Валентина спокойно, не перебивая. Потом с минуту сидел, задумчиво глядя перед собой.
— Весьма любопытно, — резюмировал он наконец. — Вы, Валентин, принесли с собой ту информацию, которой мне не хватало последние четыре года. За что я вам чрезвычайно благодарен.
И речь его — речь из другого времени!
— Ну что вы, — в тон ему возразил Валентин. — Это мне прежде всего надо…
— Это был наш долг, — остановил его Константин Александрович. — И подумайте, представьте себе, какими мы глазами смотрели бы теперь друг на друга, если бы позволили себе вышвырнуть вас из дома в метель.
Воистину райский уголок!
— Я понимаю.
Мать семейства, Светлана Николаевна, статная женщина, неплохо сохранившаяся для своих лет, и в самом деле готовила исключительные отвары. Валентин пил их из высокой чашки, вдыхая аромат лета, лесных трав, прогретого солнцем воздуха. Светлана Николаевна улыбалась Валентину и спрашивала:
— Ну и как?
— Бесподобно.
Приходили смотреть на Валентина младшие. Сестру звали Ириной, и на вид ей было лет четырнадцать; брата — Володей.
«Лет десять, — определил Валентин. — Совсем еще малец. Я для него, наверное, какое-то чудо-юдо. Вон как вытаращился». Мальчик и в самом деле смотрел во все глаза, при этом застенчиво молчал. Для него появление незнакомца здесь, в родном доме, было, по всему, событием первейшей величины.
И все было бы хорошо, все было бы просто отлично, если бы, проснувшись около полуночи, Валентин не услышал, как за полотняной ширмой, отгораживающей его покой от остального дома, Константин Александрович строго внушает детям:
— …в разговорах следите за собой: сначала думайте и только потом говорите. Это прежде всего тебя касается, Владимир. Я легко могу себе представить, как ты лезешь к нему со своими сказками про Волка…
— Ну, папа… — капризно проныл Володя.
— Слушай, что тебе говорят! И запоминай, понятно? Игры свои на время отставьте. Чтобы без этих — без догонялок, и кувырканий в снегу… Он нам вполне подходит, но ранняя демонстрация может прийтись ему не по вкусу…
Валентин затаил дыхание. Это было ошибкой. Если бы он продолжал дышать ровно, как полагается спящему, может быть, ему удалось бы услышать больше. Но у отца семейства оказался чертовки тонкий слух. Он вдруг выскользнул из-за ширмы, удерживая на весу перед собой лампу, а свободной рукой прикрывая ее свет. Валентин едва успел сомкнуть веки. Когда тепло от лампы коснулось его лица, он очень натурально всхрапнул и, завозившись как бы во сне, перевернулся на другой бок.
— Выйдем в сени, — приказал Константин Александрович детям.
И они послушно отправились за ним.
* * *
Солнечным утром, сделав десяток неуверенных шагов по комнате, Валентин обнаружил, что таинственный ночной разговор между Константином Александровичем и детьми представляется сегодня не более чем частью глупого бесполезного сна.
«Хотя если это и не сон, — размышлял Валентин, — то в конце концов они имеют полное право что-то скрывать от меня до времени. Я ведь тоже не ангел, не простая душа — тоже кое-чего утаиваю».
Светлана Николаевна приготовила очень плотный завтрак. Видно, из соображения, что больному гостю для скорого излечения необходимо усиленно питаться. Был борщ, наваристый и вкусный до умоисступления; была жаренная на сале картошка, и было само сало, нарезанное тонкими розовыми ломтиками. Валентин ел и не мог насытиться.
— Вы держите свиней? — полюбопытствовал он, прожевав очередной кусок.
— Последнюю забили перед зимой, — охотно поделился Константин Александрович.
Валентин остановился:
— Я ведь вас совсем объем.
— Вы кушайте, кушайте, — настаивала Светлана Николаевна. — Свининка хорошая. Не слишком солона?
— Свининка хороша, но мне… как-то неудобно.
— Вам нужно восстанавливать силы, — сказал Константин Александрович настойчиво. — Так что ешьте в свое удовольствие. А проблему с мясом мы решим. Не животноводством, так охотой.
Валентину ничего другого не оставалось, как продолжить завтрак, но теперь он ел медленно, тщательно прожевывая каждый кусок.
Потом Константин Александрович предложил выкурить по трубочке. Они сели в кресла у разрисованного морозными узорами окна и закурили. Мальчик Володя пристроился по левую руку от отца, застенчиво, но с неиссякаемым любопытством поглядывая на Валентина. Валентин подмигнул ему. Мальчик улыбнулся.
— Я обдумал то, что вы мне вчера рассказали, — начал Константин Александрович; взгляд его стал задумчивым, почти отрешенным. — Все, что случилось с миром, с нашей страной, ужасно. Только-только вроде бы все налаживалось, и вот на тебе — Армагеддон. Ужасно! Я хорошо представляю теперь, по краю какой пропасти мы с семьей прошли. Жаль Борис погиб. Но мы-то живы! Невероятное везение.
— Я тоже был несколько удивлен, — признался Валентин. — Особенно, когда увидел вашу дочь за чтением Кафки. Вы сумели сохранить здесь кусочек прежнего мира. Это — фантастика!
Константин Александрович согласно кивнул.
— Но не думаю, — заметил он, — что Марина стала бы читать «Замок» при нормальном жизнеустройстве. Ей больше пристало изучать «Унесенных ветром» или «Графиню де Монсоро». А теперь у нее просто нет выбора. У нас мало книг, числом ровно тридцать восемь. Последнее поступление в нашу библиотеку состоялось шесть лет назад. «Лолита» Набокова. Я выменял ее у одного дезертира за три десятка картофелин. Сначала он настаивал на целом мешке, утверждал с доверительным видом, что круче порнухи мне вовек не сыскать.
Валентин представил себе эту сцену и рассмеялся.
— Как легко вы обо всем говорите, — сказал он Константину Александровичу. — Бойня вас совсем не коснулась, это сразу видно.
— Да, невероятное везение. Раньше Светлана часто ворчала по поводу того, что дом стоит на отшибе — ни соседей, ни дороги нормальной. Но именно это нас, видимо, и спасло… Но я вот о чем хотел вас спросить, Валентин. Что вы можете рассказать о пришельцах? Мне почему-то представляется, что вы знаете о них больше, чем говорите.
А он к тому же и проницателен. Дьявольски проницателен. Валентин ощутил укол нехорошего предчувствия. Но отчего? Почему? Вполне нормальное любопытство образованного человека.
— На самом деле, — сказал Валентин, подбирая слова с крайней осторожностью, — на Земле нет, скорее всего, человека, который знал бы о пришельцах более того, что говорит. Все, например, знают о колоссальном сооружении на Луне — его и без телескопа при хорошей погоде можно увидеть. Все знают о Дорогах — видели сами или слышали от других. Все знают о новых хищниках — мне как-то даже повезло убежать от одного из них. Но и все. Никто не видел пришельцев воочию, ни перед кем из людей они в своих действиях не отчитывались, никому не представлялись — что тут можно добавить? А рассматривать всерьез разные байки и домыслы… Я как-то слышал одну, весьма своеобразную. Утверждалось, что никаких пришельцев на самом деле не было и нет, а мы имеем дело с расой гигантов, некогда правившей на Земле, а теперь вернувшейся к власти, как то и предсказывалось магистрами метафизических наук еще в середине девятнадцатого века. Бредятина, одним словом.
— Для меня это вопрос не праздный, — сообщил Константин Александрович. — Я пытаюсь понять, что они принесли нам. Неужели только смерть и разрушения? Только ли зло и хаос? Может быть, они первые, кто даровал нам настоящую свободу?.. Обратите внимание, ведь своим появлением пришельцы отменили ряд условностей, характерных для нашего общества и, по смыслу, разделявших людей. А любое разделение в конечном счете приводит к несвободе для каждого. Другое дело — мы оказались не готовы к подобному испытанию…
«Оригинальная концепция», — подумал Валентин. Но тут же вспомнил, как убегал от метающего молнии капитана Евгения, вспомнил мертвое мальчишеское лицо Резвого. И покачал головой.
— Тогда свобода — это нечто жуткое…
— Вполне возможно, — легко согласился Константин Александрович. — Но это означает только, что наши представления о свободе не являются истиной. Будет смешно, если окажется, что пришельцы сейчас сидят и думают удрученно, куда мы все подевались и почему не слышно слов благодарности по поводу столь королевского подарка.
— Будет смешно…
Валентин снова вспомнил мертвое и окутанное сиянием лицо Резвого.
— У меня, — продолжал Константин Александрович, — вызывает чрезвычайный интерес ваше намерение найти обратную связь между человечеством и пришельцами.
— Это ответило бы на многие вопросы, — сказал Валентин. — Кстати, раз уж зашел разговор, а что вы можете рассказать мне о пришельцах? Может быть, и вам доводилось наблюдать какой-нибудь необычный феномен?
— Нет, — подумав, отвечал Константин Александрович. — Ничего подобного мне наблюдать не приходилось.
Малая искорка мелькнула и сразу погасла в его глазах, выдавая присутствие какой-то тайны. Но Валентин в третий уже раз решил отложить это на потом.
Вечером Валентин пытался читать. Через полчаса он понял, что, кажется, утратил это умение навсегда. Мысли, изложенные на бумаге, представлялись банальными, проблемы — надуманными. А стилистические эксперименты Набокова — пустыми, совсем ненужными. Валентин отложил книгу.
«Удивительное дело, — подумал он. — Всего-навсего десять лет прошло и книголюба — как не бывало». Но и сожаления он по этому поводу не испытал: другое время — другие интересы, так-то…
* * *
Через несколько дней, восстанавливая силы, Валентин стал совершать пешие прогулки по окрестностям. Впрочем, он не прогуливался просто так — он искал и хорошо знал, что именно ищет, поскольку оно должно было находиться где-то здесь. По крайней мере, такую ориентировку дал ему капитан Евгений.
Константин Александрович вручил Валентину самодельный арбалет и набор стрел с острыми стальными наконечниками. Применить их однако ни разу не пришлось: единственный встреченный за все время кабан споро рванул в кусты — стало быть, пуганый.
И как-то в один из прекрасных солнечных дней Валентин нашел то, что искал уже больше года — шахты стратегического ракетного комплекса. Когда он увидел ограждение — колючую проволоку, заброшенные доты — то решил было, что вышел на очередной военный городок, которых предостаточно было в округе. Но затем он с осторожностью преодолел границу запретной зоны и… Сердце Валентина подпрыгнуло и возбужденно затрепетало где-то в районе горла. Он увидел шахты: одну распахнутую, бесстыдно зияющую чернотой провала, использованную, стало быть; и другую — с перекрытым мощной плитой створом, а значит, с начинкой, заряженную.
Валентин закричал и подпрыгнул. Переполнившие его чувства требовали немедленного выхода. Он орал, как безумный, распевал во все горло полузабытые песни, пускался в пляс.
— Победа! Я нашел!
А потом, все убыстряя шаг, направился назад. Теперь он желал поделиться своим открытием и радостью, связанной с ним. И чем быстрее, тем лучше. Он забыл о своих сомнениях, он забыл о маленьких странностях приютившей его семьи. Он не думал сейчас об этом. Еще он не думал (не хотелось в такие минуты) о тех препятствиях, которые только теперь и появились на его пути к цели: он не думал, где будет брать энергию для ракетного комплекса и как найти специалиста, способного разблокировать защиту и перепрограммировать автопилот ракеты. Все эти проблемы Валентин оставлял будущему, не подозревая, что будущего у него уже нет…
В то утро они вышли из дома вместе. Ким как всегда убегал по своим таинственным делам, а Антон собирался прогуляться по центру, осмотреть очередную порцию достопримечательностей Богом Забытого Города.
— Я сегодня на машине, — сказал Ким, — так что могу подбросить.
Антон возражать не стал.
Ким пошел вперед и открыл дверцу у новенькой «тойоты», своего последнего приобретения, сделанного на деньги Оружейников. Антон сел в кресло, пристегнулся.
— Поехали, — сказал Ким и повел машину по пустой улице.
И тут Антон увидел…
…Антон вспомнил.
Это случилось две недели назад и за три дня до аудиенции с Колдуном. У входа в «Чуму» прямо на тротуаре сидел незнакомый ему оборванец. Он сидел, скрестив ноги, положив на асфальт шляпу; на макушке у него имелась внушительная плешь, по которой ползала, словно в поисках счастья, одинокая муха.
— Это тоже мой приятель, — весело сказал Ким. — Полюбопытствуй-ка.
Антон заинтересованно подошел к нищему, машинально нащупав в кармане монетку для подаяния. От нищего, что, впрочем, и ожидалось, дурно пахло. Он оказался смугл и поглядывал на Антона снизу вверх хитровато и жадно. Антону показалось сначала, что на голове у нищего, на самой макушке, где ползала муха, имеется нечто вроде татуировки, но, присмотревшись, он понял, что не татуировка это, а родимые пятна в виде трех почти правильной формы шестерок: 666. Антон оторопел, но потом нашел в себе силы отвести взгляд, бросил монетку в шляпу и вернулся к Киму.
— Ну как?
— Обнищавший Антихрист?
— В самое яблочко! — Ким засмеялся. — Именно так его все и называют. Давненько мы не встречались. Временами он пропадает куда-то. Наверное, навещает своего престарелого папашу.
— А где он живет? — зачем-то спросил Антон.
— На южной окраине. Там старые кварталы. Их давно приговорили к сносу, да у Муравьев все руки не доходят.
— Понятно.
Так это было…
…и Антон увидел.
Он увидел троих рабочих, которые без лишней спешки прикрепляли на стене дома большой транспарант. Двое на приставленных лестницах прикрепляли, а третий снизу смотрел и покрикивал, чтобы не слишком криво. На транспаранте были выведены черной краской те самые шестерки: «666».
И Антон понял. А через секунду то же самое увидел, вспомнил и понял Ким. Он рванул рычаг переключения скоростей и выжал педаль газа до упора. Автомобиль почти мгновенно набрал скорость.
— Прыгай! — крикнул Ким, выворачивая руль на перекрестке. — Прыгай, говорю!
— Ну уж нет, — пробормотал Антон. — Я не самоубийца.
— Время, время, — Ким напряженно следил за дорогой. — Ведь опять опоздаем! Опять опоздаем, дьявол вас всех побери! Прыгай, Антон! Я не могу терять времени.
— Чтобы потом меня ложкой с асфальта соскребали? Благодарю покорно!
И тогда Ким затормозил да так резко, что Антона швырнуло вперед и спас его только страховочный ремень. Ни слова больше не говоря, Ким рванул фиксатор ремня и буквально вышвырнул Антона из автомобиля. Антон упал, больно ударившись коленями об асфальт тротуара, а когда поднялся, то от «тойоты» Кима уже и след простыл. И Антону ничего не оставалось, как пожать плечами и отправиться домой. Осматривать достопримечательности центра ему почему-то расхотелось.
А потом что-то случилось с небом. Налетел ураганный ветер, пригибая редкие на проспекте деревья, срывая листву. Ядро в зените потускнело, что не случалось, видимо, еще никогда в это время суток. Антон задрал голову. Небо заполнили движущиеся тени. Сначала подобия размытых человеческих фигур возникли там: видение массивного престола и огромного старца, сидящего на нем; вокруг появились еще двадцать четыре престола с восседающими на них очень похожими друг на друга и на первого стариками, облаченными в белое. Но видение это быстро смазалось, расплылось матово-белой кляксой, уступив место четырем всадникам, скачущим друг за другом на конях разной масти. Затем все там смешалось, хаотически перепуталось, вспыхивали и гасли зарницы, клубилась черная туча, и лишь временами из хаоса возникали, чтобы тут же снова исчезнуть жуткие призраки: ангелы с золочеными трубами, чудовищные насекомые с печальными человеческими лицами, воинство демонов, толстая женщина с открытым в немом крике ртом, на которую с яростью кинулся красный дракон о семи головах.
Антон на минутку отвлекся от этого феноменального зрелища, чтобы оглядеться вокруг.
Прохожие попрятались. На проспекте же творилось нечто невообразимое. Прямо на глазах и совсем близко грузовик подмял легковушку: видно, его водитель засмотрелся на небесную свистопляску. Легковушка загорелась, и тут же с другой стороны в нее врезался микроавтобус, усугубив своей массой эту автомобильную свалку.
А толстая женщина, разродившись младенцем, бежала от дракона среди сполохов и мечущихся теней; на дракона же навалилась целая орава ангелов, и дракон вспыхнул от хвоста до голов ярким синим пламенем и рухнул, пылая, вниз, подобно болиду. Но вот уже новый семиглавый зверь лез в зенит; был он похож на барса с медвежьими лапами и клыкастой пастью, из которой капала слюна. За ним карабкался зверь поменьше, но его Антон толком не разглядел, другое привлекло внимание: на небе из вспыхнувших огненных линий, извивавшихся, как змеи, сложилось знакомое число: 666. И небесная свистопляска остановилась, замерла кадром из фантастической киноленты. Число зверя, число Антихриста застыло над миром Пеллюсидара и находиться ему там положено было день.
А еще через минуту в небе Плутонии вспыхнуло новое солнце. Антон находился слишком далеко от эпицентра, да к тому же стоял, повернувшись к нему спиной, поэтому ядерный удар, нанесенный стратегическими бомбардировщиками по южным кварталам, практически не причинил ему вреда. Когда Антон обернулся, то увидел лишь быстро распухающее облако, к которому тянулся от земли черный страшный хобот. И шестерки в небе поблекли вдруг, обесцветились, теряя всякую вещественность.
Витязи добрались до нового Муравья. Достали его наконец-то.
Теперь оставалось ждать.
Ким вернулся домой поздно ночью. Ворвался, топоча, как слон, в прихожую. Уронил, матерясь в темноте, вешалку. Прошел, сбрасывая ботинки на кухню. Было слышно, как он пытается зажечь газ, ломая спички.
Антон отложил книгу и в одних трусах вышел из своей комнаты. На полу в коридоре он увидел кровь и поспешил на кухню. На заляпанной кровью плите грелся чайник. Ким стоял у раковины, до упора открыв кран; холодная вода потоком хлестала на его чем-то глубоко изрезанные руки, смывая кровь.
— Там поищи, — бросил Ким отрывисто. — Должна быть аптечка… Бинт… посмотри…
Антон поискал. Он нашел аптечку в ванной комнате. Она оказалась засунута в старую и сломанную стиральную машину.
Когда Антон вернулся на кухню, то увидел, что Ким уже сидит за столом, положив израненные руки на столешницу; под пальцами растекалась лужа. Ким посмотрел на Антона, и только тут Антон заметил, что у него кроме прочего подбит и заплыл глаз, кровоточат губы, а по заросшим щекам катятся слезы. Ким плакал. И страшно было видеть его плачущим.
— Черномор погиб, — сказал Ким просто, и Антон наконец все понял.
ДЕЙСТВИЕ СЕДЬМОЕ
Конечно, фантазией можно злоупотреблять. Она может быть просто неудачной. Ее можно применить в дурных целях. Возможно, она даже способна одурманить своего собственного создателя. Однако какое из качеств человека в нашем ущербном мире лишено отрицательных сторон?
В ПОИСКАХ ОБРАТНОЙ СВЯЗИ (Фрагмент шестой)
Валентину снова пришлось убегать. И он бежал так, как никогда еще не бегал, даже когда уходил по черному болоту от Водяного, даже под молниями капитана Евгения, даже под пулями многочисленных патрулей и банд. То, что преследовало его теперь, было во сто крат страшнее.
Оборотни.
Когда-то, незадолго до Пришествия, Валентину попалась на глаза старинная монография Орлова «История сношений человека с дьяволом», репринтное издание. Особое внимание почему-то уже тогда привлекла глава об оборотнях. Какое-то притягательное очарование таилось в мрачноватых рассказах о людях, обладающих способностью оборачиваться животными, преимущественно — хищниками. «Может быть, это потому, — подумалось тогда Валентину, — что есть, спрятана в человеке некая зависть к свободе вести себя как вздумается у братьев наших меньших. У свободолюбивых сильных хищников есть то, чего уже никогда не поиметь человеку. Страшно и притягательно». Но сейчас Валентином владел только ужас. И он бежал.
Случайность помогла ему узнать истину, и произошло это в момент, когда он менее всего желал бы узнать что-то подобное. Но именно сегодня все встало на свои места, приобрело прозрачную ясность. Стали понятны случайные оговорки, странные взгляды; стало понятным, как они сумели выжить — малое семейство в огромном мире, переполненном злом и болью. Оборотни.
Валентин возвращался от ракетных шахт, бодро насвистывая. Ноги сами несли его к дому. И он готов был сейчас же, без малейшего промедления поведать своим радушным хозяевам окончательную правду о себе, о цели своих поисков, о ракетном комплексе, попросить у Константина Александровича помощи. Приближаясь к дому, Валентин заметил движение в сугробах у поворота, мельтешение чего-то розового. Валентин остановился и вгляделся, подавшись вперед.
В первую секунду он не поверил своим глазам. Там, среди сугробов, в снегу, порывисто двигаясь, кувыркалась совершенно обнаженной девочка Ирина. Он увидел мелькающие ягодицы, неоформившуюся грудь, распущенные черные волосы, на которых таял снег. Валентин, медленно ступая, придвинулся ближе. Он услышал повизгивание и тихое животное поскуливание. Очевидно, кувыркание в снегу доставляло девочке Ирине истинное удовольствие.
И тут Валентина затрясло. Но он еще не верил своей догадке. Он спросил севшим голосом:
— Что… что ты делаешь?
Ирина резво вскочила на четвереньки, развернулась на голос. Глаза ее горели, не по-человечески — хищным недобрым огнем. Она, выгнув тело, зарычала: сперва — совсем тихо, потом — громче. Валентин отступил на шаг. И тут нервы у него не выдержали, он повернулся и бросился бежать.
— Папа! — услышал он крик за спиной. — Он видел!
— Ду-ура!!!
А они хорошо приспособлены. Девочке понадобилось всего несколько секунд, чтобы вернуть разум. Незаменимая способность для выживания современного оборотня.
Валентин бежал и клял себя за доверчивость. Как дурак принял легенду, что сюда четыре года никто не заглядывал, что «в первое время было трудно, а теперь легче». Легче, легче, но не для семьи из двух взрослых и троих детей. Если это семья из обыкновенных взрослых и детей…
«Я не знаю, как вам это удалось, — думал он с отчаянием. — То ли в нас, человеках, действительно заложен настолько изощренный механизм приспособляемости, то ли вы все — очередной эксперимент Хозяев, однако в любом случае — мне с вами не по пути…»
Они гнались за ним. Отец и сын. Им легко было преследовать Валентина: он оставлял за собой четкий след в снегу. Валентин оборачивался и видел, как они бегут метрах в ста позади, размахивая руками. Константин Александрович что-то все время кричал ему. Но Валентин разбирал только отдельные слова:
— Стойте же… стойте, Валентин! Подождите минутку!.. Вы не понимаете!.. Не пугайтесь!.. Мы не… плохого… Мы поможем!.. Стойте же, черт вас побери!..
А скольких вам пришлось убить перед этим? Скольких вы загрызли до того, как место вашего поселения стали бояться и обходить стороной? И где вы их всех закопали? На заднем дворе? Или, может быть, не свинину я у вас ел?.. От этой страшной догадки Валентину захотелось бежать еще быстрее, но еще быстрее он бежать уже не мог.
— Остановитесь наконец!.. Валентин… это то, что вы ищете!.. Это правда!.. Здесь обратная связь с пришельцами!.. Мы… научим вас!.. Вам понравится!.. Вы будете таким же…
Нет, спасибо. Таким, как вы, я быть не хочу: рычать в снегу, выть на луну, жрать «свининку» — не хочу! А обратная связь… Это для меня тоже не ново; хватит с меня всяческих обратных связей, хватит — надоело!
Скоро Валентин начал уставать. Он сбросил меховую куртку, отшвырнул арбалет, которым так и не воспользовался, но и это ему не помогло. Пот заливал глаза, искрящийся под солнцем снег слепил. И наверное, поэтому Валентин до последней секунды не понял, куда завел его ужас, пока пустота не раскрылась вдруг под его ногами, и он, перевернувшись в воздухе, не полетел вниз головой к стремительно приближающемуся дну ракетной шахты.
Все замерло в Валентине. А в следующее мгновение истошно возопило. Человек Валентин хотел жить. Он умолял в эти доли секунды, которые отделяли его от дна, умолял Бога, черта, Хозяев остановить, задержать неуклонное падение, не дать долететь, удариться о твердое холодное дно. И словно вняв мгновенной, как молния, исступленной мольбе, стала рваться с металлическим скрежетом основная реальность, разошлись швы на стыках измерений, и место одной привычной черно-белой заснеженной вселенной, вторгаясь в нее яркими свежими красками, шумом улицы, человеческими голосами, заняла совершенно другая.
Валентин все-таки упал, но упал мягко, на кучу валежника и сухих листьев. А когда поднял голову, то увидел…
День третий. Поминки по Черномору.
Витязи собрались в «Чуме», и Антон получил уникальную возможность лицезреть их всех в полном составе. Они подходили по одному или вдвоем — молчаливые, невеселые — сегодняшнее собрание не давало повода для жизнерадостных приветствий и отбивания плеч.
Ким привел Антона в «Чуму», когда Витязей собралось там уже человек десять. Там же сидели задорный парень Роб и звезда «Пленительного» Алина. Влад почему-то отсутствовал. Витязи с хмурыми лицами толпились у стойки. Антон узнал среди них Игина. Игин спорил о чем-то с барменом Филом.
— Не могу, ребята, — говорил Фил, насупясь. — Утром установление пришло. Курс неблагоприятный сегодня. Сами судите, ну чем я могу помочь?
— Нас, знаешь ли, эти ваши курсы и установления мало волнуют! — заявил Игин, пыхтя трубкой. — И за себя, и за свое желание выпить сегодня за упокой души Черномора мы постоять сумеем. Так что наливай и ни о чем не беспокойся.
— Вам-то, конечно, ничего не сделается, — ворчал неумолимый Фил, — а у меня тут недвижимость.
— И недвижимость твою отстоим. Для нас «Чума», небось, не чужая.
— Что за проблемы? — осведомился Ким, пожимая руки Витязям и поворачиваясь лицом к Филу.
— Пришло установление, — скучным голосом объяснил Игин, кивая на плотный лист бумаги с машинописным текстом, который лежал на стойке, — и наш гостеприимный хозяин сразу струсил.
— ?
— Очередная антиалкогольная кампания. Запретили все и навсегда. Стопроцентный сухой закон.
— Этого нам только не хватало, — Ким взял в руки пресловутое установление и, наморщив лоб, просмотрел его. — Какой-то бред! В самом деле, Фил, — обратился он к бармену. — Не порти поминок. Плюнь и забудь, а с этой ксивкой сходи сам знаешь куда. Мягкая бумажка… Видишь, сколько ребят ждет? А в течение получаса остальные подойдут. Мы же у тебя привыкли собираться; ты нам всегда помогал. Помоги и сейчас. Докажи, что ты не просто сочувствующий.
— Ладно, мужики, — подумав, махнул рукой бармен. — Делайте, что хотите. Налью вам.
— Вот это другой разговор, — Витязи обрадовались. — Да ты не трусь, Фил. Отстоим если что «Чуму».
— Молодец, Фил, — Игин показал бармену большой палец. — Я всегда в тебя верил.
Фил польщено улыбался, но озабоченность не оставила его. Полки за спиной Фила сегодня были практически пусты. Стояли только, занимая неполный ряд, бутылки с безалкогольными напитками ярко-ядовитых расцветок. Фил потому даже не посмотрел в их сторону; он наклонился и достал из-под стойки две огромные бутыли, наполненные по горлышко мутноватой жидкостью.
— Вот, — сказал он, — и весь выбор. Точнее — его полное отсутствие. Первач подпольного образца, продукт борьбы за трезвый образ жизни.
— Сойдет, — кивнул Ким. — Давай посуду и закуску какую-нибудь.
Он взял в руки одну бутыль, вторую подхватил Игин. Витязи сдвинули столики в ряд. Подошли еще четверо, сразу включились в подготовку. Ким познакомил с ними Антона. Антон пожимал руки, вежливо говорил: «Очень приятно!», но толком никого не запомнил: слишком много новых имен и лиц. Один из представленных ему Витязей оказался поэтом, двое — художниками, остальные — представителями других творческих профессий от телевизионного мастера до инженера-программиста. Потом нашлось время поздороваться наконец с задорным парнем Робом и звездой «Пленительного» Алиной.
— Да, невеселый сегодня день, печальный повод, — заметил задорный парень Роб. — Я Черномора знал. Первыми всегда уходят лучшие.
Антон посмотрел на Роба с недоверием. Впервые на его памяти Роб казался настолько серьезным.
Ким, а с ним еще один Витязь, представившийся художником Иннокентием, разливали сосредоточенно мутноватую жидкость по стаканам. Фил собственноручно принес тарелки с острым салатом.
— А девочки твои где? — поинтересовался Ким.
— Да так… — бармен беспомощно развел руками. — Увели их. И Нину, и Марго. Особое какое-то распоряжение, говорят, вышло. Женская мобилизация…
— А кто увел?
— Три такие бабищи мужеподобные.
— Что ж, — Ким прищурился, — будем надеяться, им ничего плохого не сделают.
— Будем надеяться, — Фил вздохнул.
— Ну давайте, братцы, выпьем! — Ким встал.
За ним встали и остальные.
— Выпьем за упокой души Константина Павловича Куратова, известного нам под именем Черномор. Он был добрый человек и делал по-настоящему доброе, по-настоящему святое дело. Пусть земля ему будет пухом!
Все выпили. Первач шибанул в нос, и Антон, морщась и смахивая слезы, поспешно зажевал его хлебом.
— Что здесь происходит? — услышал он вдруг знакомый голос.
Поднял глаза. Спускаясь по лестнице в зал, к ним шел старый знакомец Влад, одетый как-то очень странно, а именно — в набитый чем-то спереди и застегнутый наглухо пиджак и в длинную почти до пят юбку. Кроме того на носу у него красовались новенькие очки в пластмассовой женской оправе. А сам он был непривычно умыт и причесан.
Витязи уставились на Влада, открыв рты.
— Ого-го! — только и смог сказать Роб в наступившей тишине.
Затянувшуюся ошеломленную паузу прервал Ким:
— Здравствуй… — он запнулся, — э-э-э… Влад. Я не ошибаюсь? Это ведь ты?
— Ошибаешься, — отвечал Влад высокомерно. — У меня другое имя.
Кто-то из Витязей присвистнул. Задорный парень Роб демонстративно покрутил пальцем у виска.
— Честь имею представиться, — объявил Влад громко. — Владислава, коронер Эмансипированного Адмиралтейства.
— Братцы, феминистка у власти!
— Постойте, постойте, — влез Антон. — Коронер — это же следователь, делающий заключение о характере и причине смерти потерпевшего. Я у Гарднера читал, — для убедительности добавил он.
— А Муравьиха не читала, — объяснил Ким невозмутимо. — Зато как звучит: ко-ро-нер!
— Комедия, одно слово, — подытожил Витязь Иннокентий. — Просто смешно.
— Ничего смешного! — Влад резко оборвал обмен мнениями. — Как коронер Эмансипированного Адмиралтейства я приказываю вам всем немедленно прекратить эту безобразную попойку, сдать спиртное и проследовать к ближайшему маяку для дознания и регистрации личности согласно установленному порядку. Вы же, господин бармен, арестованы за нарушение положений четыре, четыре-а и четыре-бэ Установления Верховного Военно-Морского Матриархата от семи часов сорока трех минут сего числа сего месяца.
— Влад, я тебя не узнаю, — растягивая слова, произнес Ким. — С каких это пор ты стал прислуживать вздорным бабам? Если это шутка, то она затянулась, и нам уже давно невесело; если ты всерьез, то тогда выметайся отсюда, прочухайся и приходи завтра, а сегодня — ты надоел!..
— Я бы попросила вас прежде думать, чем говорить. Выбирайте выражения.
— Эти бабы его окончательно охмурили, — констатировал задорный парень Роб. — Он о себе уже в женском роде заговорил!
— Не исключено, что он и женщиной себя считает. Как, Влад? Считаешь?
— Я вас в последний раз предупреждаю…
— Послушай, Влад, — Ким теперь смотрел на него с откровенным беспокойством, — что с тобой стряслось? До сих пор, насколько я помню, ты был вполне безобидным мизантропом, в политику не лез, «измы» всех сортов презирал. Что изменилось?
— Ничего не изменилось, — ответил Влад. — А может, я стала умнее. Мне раскрыли глаза. Я ненавидела людей, человечество, а мне на пальцах показали, что ненавидела я патриархат, цивилизацию мужчин, порочную изначально. А женщина — это, скажу я вам, не совсем человек. Точнее — человек, но другого типа, другого подвида. И они объяснили мне: раз до сих пор у цивилизации мужчин ничего путного не вышло, нужно все в корни изменить и посмотреть, что получится у цивилизации женщин. И я подумала, а почему бы и нет? Чем они или я хуже вас, господа Витязи? Разве вы одни имеете право на изменение нашей общей жизни в лучшую сторону?..
— Ты мне только одно скажи, — перебил его Игин, до сих пор молчавший и с непонятным выражением на лице разглядывавший Влада, — у тебя там вата под пиджаком или уже имплантировать настоящие успели?
— К сожалению, пока вата, — не смутился Влад. — Есть более достойные. Их обслуживают в первую очередь. Но честно говоря, я не понимаю вашего интереса. Какое вам до этого дело?
— Что значит «какое»? Должен я такую подробность знать, перед тем как ухаживать… А то такая милая девушка стоит передо мной, а вместо груди у нее, оказывается, вата. Вот тебе и «чудное мгновенье»!
Витязи засмеялись.
— Оставьте ваши пошлые шуточки при себе, — скривившись, процедил Влад. — Почему вы до сих пор не очистили помещение? — перешел он на фальцет. — Я уже потратила двадцать минут на пустую перебранку с вами. Бармен! Немедленно закрывайте заведение, если не хотите, чтобы к аресту добавилась еще и конфискация. Шевелитесь, кому говорю! А вы, Алина, — обратился он к звезде «Пленительного», — вы пойдете со мной. Специальным распоряжением Эмансипированного Адмиралтейства, именем Верховного Военно-Морского Матриархата вы призываетесь на действительную службу.
— Я же предупреждал, — с обреченной интонацией вставил Фил.
— Алина, сиди! — распорядился сурово Ким. — Ты все сказал? — спросил он Влада.
— Я все сказала, — заявил Влад с достоинством, выделив ударением последний слог.
Отшвырнув ногой стул и выпятив челюсть, Ким двинулся на него. За Кимом со своих мест поднялись и другие Витязи. Но вмешательства их не потребовалось. Стремительным сильным ударом снизу вверх в челюсть Ким сбил Влада с ног. Улетели далеко в сторону, блеснув линзами, очки.
— Добавить? — Ким с ожиданием навис над корчащимся у его ног мизантропом.
Тот сплюнул кровью и стал отползать к выходу. Ким перевел взгляд на собственный отведенный для нового удара кулак.
— Скотина, — сказал он уползающему Владу. — Из-за тебя опять кожу на костяшках ободрал. Уматывай домой и проспись. И не смей сюда баб своих вызывать. Будет очень плохо. А лишняя мясорубка нам сегодня совсем ни к чему.
— Сволочи! — крикнул Влад от двери. — Козлы долбаные! Да кто вам право дал?! Кто?!
— Убирайся! — рявкнул Ким.
Влад испуганно хлопнул дверью.
— Он меня замучил, — признался Ким, возвращаясь на свое место. — Налейте, мужики.
Потом они очень долго и смело пили. Антону было за славными Витязями не угнаться, да к тому же первач в силу своего отвратного качества не шел даже под закуску, и поэтому после пятого стакана Антон только успел добежать до туалета и четверть часа просидел там, корчась от безудержной рвоты. Вернулся он несколько протрезвевшим с взлохмаченной шевелюрой и мокрым лицом. Больше к своему стакану он не притронулся, с вымученной улыбкой сидел, наблюдая, как хмелеют, напиваясь, Витязи. Как все творческие люди, пили они поболее лошадей, и Филу очень скоро пришлось одну за другой выставить на стол четыре совершенно необъятные бутыли.
Ким впал в оцепенение. И так сидел с полчаса, а потом вдруг бодро хлопнул два стакана первача и полез плакаться Антону в жилетку. Заплетающимся языком он говорил что-то о том, каким хорошим товарищем был Черномор, как все с ним было просто и понятно. И прежде всего — он никогда не врал. А тут обманул. Обманул своих лучших друзей. Говорил, что не умру, не имею права умереть, пока Муравья не сковырнем, а умер! И больше нет его и не будет! Потом Ким вспомнил о своей недавней стычке с Владом. «Где эти бабы?! — заорал он, вскочив. — Отстоим „Чуму“. В руках у него появился пистолет-пулемет „узи“, и он без предупреждения открыл беглый огонь в потолок над головами присутствующих. Витязи, разбрасывая предметы интерьера, повскакивали, похватались за оружие; напуганный Фил водрузил на стойку крупнокалиберный пулемет. Потом спохватились, отняли у Кима пистолет, сказали: „Уймись, дружище!“, и все на том, вроде бы, успокоилось. Ким же, рыдая, как ребенок, ткнулся лицом в стол. „Мама! Мама! — вскрикивал он. — Хочу домой, мама!“.
Последние часы застолья Антон запомнил смутно. Кто-то громко и над самым ухом спорил с Филом; кто-то грохнул об пол едва початую бутыль, и она разлетелась тысячей осколков; кто-то нагрубил Игину, и тот в ярости вскочил на стол и принялся махать длинным острым клинком, разбрасывая ногами тарелки. Но одно Антон запомнил хорошо. Хотя так и не смог установить, с чем оно связано: то ли с подступающей к горло тошнотой при виде опрокидываемых стаканов, то ли с обострившимся сегодня ощущением «чужаковатости». Но с того момента, как Ким вышвырнул из «Чумы» Влада и все время, пока продолжались поминки, Антона не покидало липкое чувство омерзения, почти гадливости, какое бывает, если идешь по цветущему лугу, вполне радуешься жизни и доброму дню, и вдруг ногой по рассеянности, подняв в воздух стайку хлопотливых мух, въезжаешь в коровью лепешку, подсохшую кое-где, но в целом еще мягкую и пахучую. И опьянение не помогло Антону избавиться от этого чувства, и только глубокий сон, одолевший его, когда Антон ушел из-за стола и прилег на стоявший в углу диванчик, этот сон сумел притушить, утопить омерзение в мутной и темной своей глубине.
Утром, тронув за плечо, Антона разбудил Ким.
— Пошли, — зевая, сказал он.
Антон встал.
Витязи вповалку спали на полу, наглядно демонстрируя собой пресловутое «стихийное начало». Кто-то громко храпел.
«Как их все-таки много, — отстраненно подумал Антон. — Тридцать три — много».
Вслед за Кимом он пошел к выходу, так ни с кем и не попрощавшись…
>
Итак, развязка близка.
Проницательный читатель, без сомнения, догадался уже, чем и как закончится настоящая повесть. К этому все шло, именно в этом направлении с подачи Автора двигался, разгоняясь, сюжет. Поэтому не будем более испытывать ваше терпение, объявим
>
ДЕЙСТВИЕ ВОСЬМОЕ (КУЛЬМИНАЦИОННОЕ)
Дракон: Страшно вам? Ланцелот: Нет. Дракон: Вранье, вранье. Мои люди очень страшные. Таких больше нигде не найдешь. Моя работа. Я их кроил. Ланцелот: И все-таки они люди.
На выходе из «Чумы» их ослепили яркие вспышки.
— Что это? — Ким заслонился рукой.
Ответ на его вопрос отыскался быстро. Их окружила бурно жестикулирующая, непрерывно вопящая, ощетинившаяся микрофонами толпа. Репортеры.
— Господин Витязь, — тут же на передний план вылезла вульгарно раскрашенная рыжая девица, от которой на километр несло профессионально-наглым напором, — что бы вы могли сказать по поводу перестройки абортариев Пеллюсидара с целью увеличения их пропускной способности?
— Э-э, — растерялся Ким, все еще плохо соображающий с похмелья, — вообще-то, я противник абортов…
— Вы противник абортов по идейным соображениям?
На этот вопрос рыжей девицы Ким ответить не успел, потому как ее несколько оттерли, и теперь вопросы задавал плюгавый коротышка в пиджаке самых невероятных расцветок.
— Гражданин Витязь! — завопил он фальцетом так, что у рядом стоявшего Антона заложило в ушах. — Почему до сих пор! Вами! Не решена! Проблема! Подконтрольности! Органов! Исполнительной! Власти! До каких пор! Мы будем терпеть! Взяточников! От ЕЕЕ!
— А я-то здесь при чем? — удивился Ким. — Я в Единство никогда не вступал. И не вступлю.
— Ваша власть! Всем приелась! Гражданин Витязь! — заявил коротышка, словно плюнул, и исчез с арены блиц-опроса.
Его место занял высокий лохматый парень в протертых на коленях джинсах и в майке навыпуск, обвешанный фотоаппаратами с ног до головы. Парень непрерывно что-то жевал, поэтому был слегка невнятен.
— Дружбан, — сказал он Киму в свойской манере, — пара вопросов для журнала «Масс-культ». Как ты усекаешь по натуре? И в приколе мастать горазд?
— К-хм, — кашлянул Ким, вроде бы даже и польщенный вниманием творческой интеллигенции Пеллюсидара. — Клёво усекаю. Но вот в приколе пока не рубим: парша заедает.
Парня сменил страдающий одышкой толстяк в хотя и строгого покроя, но засаленном до чрезвычайности костюме. Вокруг шеи толстяка был повязан красный пионерский галстук.