Не успел Бродир это сказать, как Олав спрыгнул с коня, вернулся в конюшню и отвесил Бродиру пощечину. Халли ощутил этот удар так, словно ударили его самого: он отшатнулся и рассек себе переносицу щепкой, торчавшей рядом с сучком.
Неужели нам так повезло? — воскликнул Ролинс.
Голова Бродира мотнулась вбок, но, хотя он был пьян и вдобавок застигнут врасплох, он не упал и не отступил, несмотря на то что из носа у него хлынула кровь.
Джон-Грейди с сомнением покачал головой.
Олав явно счел, что разговор на этом закончен. Он повернулся, чтобы снова сесть в седло, но Бродир яростно взревел и набросился на него сзади, обхватив за шею и дернув так, что Олав потерял равновесие и едва не упал. Несмотря на хрупкое сложение, Бродир был отнюдь не слаб: одной рукой он сжал шею Олава железным кольцом, а второй бил Хаконссона под ребра. У того глаза вылезли на лоб и язык вывалился изо рта.
Они заседлали коней, потом предложили хозяину деньги за ночлег и еду, но тот нахмурился и замахал на них руками. Тогда они еще раз обменялись с ним рукопожатиями, сели в седла и двинулись по той же разбитой дороге на юг. Какое-то время за ними бежала собака, потом остановилась и долго смотрела вслед.
Утро было прохладное, в воздухе пахло дымом. Едва поднялись на первый же холм, Ролинс с отвращением сплюнул.
Но теперь Хорд ринулся на подмогу брату. Длинный плащ развевался у него за спиной. Он стремительно спрыгнул с коня и набросился на Бродира, молотя его огромными, как кувалды, кулаками. От первого удара Бродир уклонился; второй пришелся ему в бороду и заставил пошатнуться, однако он, не отпуская Олава, пнул Хорда ногой, отчего тот ахнул и привалился спиной к ближайшему деннику.
Погляди вон туда, буркнул он.
Халли решил, что смотреть уже хватит; он не раздумывая спрыгнул с бочки, путаясь в ночной рубашке, обогнул конюшню, проскочил мимо Рагнара, который так и сидел в седле, пялясь на драку опухшими глазами, миновал других лошадей, которые спокойно стояли на месте, и добежал до кучи соломы, где боролись дядя и Олав. Хорд увидел его и, когда Халли пробегал мимо, ухватил мальчика повыше локтя, а потом без особых усилий оторвал от земли. Плечо обожгло как огнем; Халли отчаянно задергался, пытаясь вырваться, но рука у Хорда была длинная, и держал он крепко. Потом он взмахнул рукой и отпустил Халли. Мальчик пролетел через конюшню, влетел в пустой денник и сильно ударился о деревянную стену. У него перехватило дыхание и перед глазами закружились белые искорки.
Впереди на обочине они увидели большого гнедого коня и Блевинса, который сидел на нем.
Они замедлили шаг.
Он лежал на боку в куче соломы, ощущая во рту вкус крови. Конюшня немного покружилась перед глазами, потом наконец остановилась. Халли огляделся. Он увидел Олава Хаконссона, который лежал на земле, держась за горло. Хорд заставил Бродира разжать хватку, и теперь они боролись друг с другом, сцепившись намертво. Они переваливались из стороны в сторону, кряхтя, задыхаясь, не произнося ни звука, налетая на денники так, что доски трещали, шаркая ногами по полу и поднимая густые облака пыли.
Что, по-твоему, с ним стряслось? — спросил Ролинс.
Бродир сражался отважно, но Хорд обладал бычьей силой. Поединок вышел недолгий: Хорд быстро сумел развернуть Бродира и заломил ему руки за спину.
Ничего. Просто он еще сопляк.
Олав с трудом поднялся на ноги. Он был весь белый, на губах пузырилась пена.
Черт бы его побрал!
Халли пошевелился. В плече вспыхнула боль. Он не обратил на нее внимания и попытался встать.
Когда они подъехали, Блевинс заулыбался. Он жевал табак и время от времени наклонялся и сплевывал, вытирая рот тыльной стороной запястья.
Что-то тяжелое уперлось ему в шею. Это была подошва сапога.
Чего скалишься? — спросил Ролинс.
Голос Рагнара Хаконссона произнес:
Доброе утро, произнес Блевинс.
— Нет уж, троввская морда, полежи пока!
Откуда табачок? — поинтересовался Ролинс.
Халли захрипел, заскреб пальцами по сапогу. Он выпученными глазами смотрел на Олава Хаконссона, который в задумчивости стоял перед беспомощным Бродиром.
Хозяин дал.
Олав Хаконссон медленно отошел в сторону, к лошадям, где Халли не мог его видеть. Донеслись лишь скрип кожи — это открыли переметную суму — и шорох — Олав что-то искал. Он вновь появился в поле зрения Халли. Лицо у него было каменное, боль и гнев сменились спокойной решимостью. В руке Олав держал маленький ножик, из тех, какими режут сыр, подрезают копыта или чистят фрукты.
Хозяин?
Халли смотрел во все глаза, вцепившись в кожу сапога, придавившего ему горло.
Да. Хозяин того дома…
Он увидел, как Олав Хаконссон подступил к Бродиру, замахнулся ножом и нанес ему удар в самое сердце. Тот мгновенно умер.
Они молча объехали его с двух сторон и двинулись дальше. Блевинс трусил сзади.
Олав бросил нож на солому, повернулся и подошел к своей лошади.
А пожрать? Пожрать у вас ничего нет? — спросил он.
Хорд Хаконссон выпустил тело Бродира, так что оно рухнуло наземь, и тоже подошел к своей лошади. Проходя мимо, он взглянул на Рагнара и что-то сказал. На миг сапог еще сильнее надавил на горло Халли, потом убрался. Шелест плаща, шорох соломы под сапогами — Рагнар ушел.
Вообще-то, вот. Узелок хозяйка в дорогу дала, сообщил Ролинс.
Халли лежал неподвижно, глядя прямо перед собой.
А что в нем?
Он слышал, как Хаконссоны медленно ведут лошадей через двор. Все прочие кони в конюшне теперь ржали и метались в своих денниках, некоторые били копытами в стены: они почуяли кровь и их это пугало.
Не смотрели еще.
Халли лежал неподвижно. Наконец он услышал, как снаружи пришпорили коней и как те стремительно помчались прочь от Дома Свейна, вниз, в долину.
Может, поглядим?
* * *
Разве сейчас уже время ланча?
В те дни, когда еще приходилось опасаться троввов, не многие люди осмеливались подниматься на пустоши. Однако Свейну хотелось повидать, что там, несмотря на то что мать умоляла его не ходить.
Джо, скажи ему, чтобы дал мне чего-нибудь поесть, — обратился мальчишка к Джону-Грейди.
— Днем троввы не покажутся, — говорил он ей, — а я вернусь домой до темноты. Приготовь мой любимый ужин: я буду голоден, когда приду.
Во-первых, его зовут не Джо, сказал Ролинс. Но даже если бы он звался Ивлином, все равно не стал бы устраивать для тебя персональный ланч в семь утра.
Ну и хрен с вами, нахмурился Блевинс.
И с этими словами он опоясался своим серебряным поясом, взял меч и отправился в путь.
Он взобрался на гребень горы, вышел на пустоши, голые, поросшие вереском, и огляделся. Вдалеке виднелся невысокий круглый холм, а в холме он увидел дверь. Свейн подошел к ней вплотную. Дверь была огромная, выкрашенная в черный цвет.
Они ехали и ехали. Настал полдень, но они продолжали путь. Вокруг были совершенно безлюдные места, и ничто вокруг не радовало глаз. Они ехали, окутанные безмолвием, которое нарушалось только стуком конских копыт и периодическими плевками Блевинса. Мальчишка по-прежнему тащился сзади и все жевал табак. Ролинс ехал, закинув ногу на луку седла и опершись о колено рукой, курил и смотрел по сторонам.
«Это дверь троввов, как пить дать, — сказал себе Свейн, — и я могу либо оставить ее в покое, либо отворить ее и заглянуть внутрь. Первое будет безопаснее, зато второе прославит меня!»
По-моему, там вон тополя.
И он отворил дверь. Заглянув внутрь, он увидел чертог, увешанный человеческими костями. Вдалеке пылал огонь. Свейн чрезвычайно осторожно пробирался через чертог, пока не подошел к самому огню. У огня сидел огромный, жирный тровв и деловито вырезал чашу из человеческого черепа. Увидев это, Свейн вскипел от ярости. Он сказал себе:
По-моему, тоже, кивнул Джон-Грейди.
— Я могу либо вернуться обратно, либо заставить этого демона заплатить сполна за его преступления. Первое будет безопаснее, зато второе прославит мой Дом!
Они остановились под деревьями на краю маленькой сьенаги
[27]. Лошади бродили по мокрой траве и с чмоканьем всасывали воду. Кусок муслина, в который хозяйка завязала еду, они превратили в скатерть. Выбрав себе то тако
[28], то касадилью
[29], то бискочо
[30], они откидывались на локти и, поглядывая на коней, принимались молча жевать.
И он подкрался к тровву и отсек ему голову одним взмахом меча.
В добрые старые времена команчи устроили бы тут засаду, сказал Блевинс.
Свейну хотелось пойти дальше, однако он оглянулся и увидел, что свет, льющийся из распахнутой двери, становится тусклее и голубее. Наступал вечер. Поэтому он спустился с холма и вернулся домой к ужину.
Надеюсь, у них хватило бы ума взять с собой шашки или карты. А то тут с тоски можно подохнуть. За год ни одной живой души, отозвался Ролинс.
Таков был первый визит Свейна в чертог троввского короля.
В старину тут было гораздо больше путников, возразил Блевинс.
Часть вторая
Что ты смыслишь в старине, хрен собачий! — сказал Ролинс, грустно озирая пустынные места.
Кто-нибудь еще будет есть? — спросил Джон-Грейди.
Куда там. Я сейчас лопну, сказал Ролинс.
Джон-Грейди завязал остатки еды в узелок, потом разделся донага, прошел, раздвигая траву, мимо коней, забрался в болотистую воду и сел. Вода доходила ему до пояса. Он развел руки в стороны и лег на спину, исчезнув под водой. Кони повернули головы, пытаясь понять, куда он делся. Вскоре он снова сел, вытирая глаза и откидывая назад мокрые волосы.
Глава 7
На ночлег устроились в балке неподалеку от дороги. Развели костер и, сидя на песке, долго смотрели на тлеющие угли.
Хоркель, брат Свейна, был убит соседом во время спора из-за земли. Когда Свейн услышал об этом, он почти ничего не сказал, взял свой меч и пояс и вышел из дома. Сосед бежал и скрылся в хижине на дальнем утесе. Взобраться туда можно было только по лестнице в две сотни ступенек, а лестницу убрали. Добравшись до подножия утеса, Свейн принялся разглядывать крутой склон, а убийца тем временем выкрикивал сверху оскорбительные насмешки. Свейн молча принялся карабкаться наверх. Камень был ненадежный и крошился под пальцами; дул сильный ветер, который грозил сорвать его со скалы. Орлы клевали ему уши. Спустилась ночь, а Свейн все карабкался. На рассвете убийца принялся швырять в него камнями, но Свейн уклонялся от них, повисая на одной руке. Он взобрался на скалу, сразил убийцу своего брата одним взмахом меча, потом вернулся в свой Дом и снова встал за плуг, как будто ничего и не случилось.
Блевинс, ты ковбой? — спросил Ролинс.
— Я ходил прогуляться, — сказал он матери, — а теперь вот вернулся.
Ковбои мне нравятся.
Они всем нравятся.
Ну, я не великий наездник. Но в седле держусь.
Арнкель послал вслед за убийцами своих людей, но те к вечеру вернулись ни с чем, запыленные и угрюмые. Они скакали во весь опор до самых водопадов, но лошади из нижней долины легконогие и резвые, и Хаконссоны давно уже миновали Отрог. Арнкель разъярился до пены изо рта. Он схватил стол и швырнул его о стену так, что стол разлетелся надвое; он взял нож, которым убили его брата, и вонзил его себе в руку, в ладонь, что пожимала руки убийцам Бродира. Даже Астрид сбежала от него, и Арнкель всю ночь оставался в чертоге один.
Правда? — усомнился Ролинс.
Снова наступило утро. В окно светило яркое солнце, на одеяле лежало солнечное пятно. Пахло свежестью и полевыми цветами. Очнувшись после крепкого сна, Халли некоторое время лежал неподвижно, глядя на светлые треугольники на штукатурке, на черные балки потолка, на старую Катлу, храпящую в углу. Он пошевелился. Плечо еще болело, однако припарки, которые старая нянька прикладывала ему накануне, отогрели поврежденные мышцы, и Халли снова мог свободно двигать рукой.
Вот он тоже умеет ездить, сказал Блевинс, кивая в сторону Джона-Грейди, сидевшего по другую сторону костра.
Почему ты так решил?
Воспоминания о вчерашнем дне были обрывочные — неясные всплески потрясения, смятения и боли. Ну да, он поднял тревогу… а потом — что же он сделал потом? Да почти ничего. Стоял истуканом, в то время как весь Дом пришел в движение. Он был просто очевидец, и никто не обращал на него внимания, кроме Катлы. Та засуетилась, закудахтала и уложила его в кровать.
Потому что умеет, и все.
Пора это менять. Халли встал, медленно оделся, морщась от некоторых движений, и вышел в чертог. Солнце поднялось уже высоко, но в Доме было тихо. Отец сидел на своем Сиденье Закона, уронив голову на грудь. Его раненая рука почернела от запекшейся крови. Он не стал перевязывать рану. На плечах у отца был парадный плащ, черный с серебром, но, весь помятый, выглядел он мрачно. Отец сидел молча и совершенно неподвижно. Рядом с ним стояла мать Халли и что-то тихо говорила ему на ухо.
А что, если я скажу тебе, что он занимается этим недавно? Что он никогда не садился на лошадь, на которой не удержалась бы девчонка?
В дальних углах чертога возились слуги, готовили цветы для погребения Бродира, однако никто не смел приближаться к тому месту, где сидел Арнкель.
Тогда я отвечу, что ты мне мозги полощешь.
Халли подошел прямо к отцу.
А если я скажу, что он лучший наездник, каких я только видел?
— Отец, мне нужен меч.
Блевинс молча сплюнул в костер.
Арнкель не поднял головы. Спросил тихо, глухим голосом:
Не веришь?
— Зачем?
Почему не верю?.. Просто все зависит от того, кого ты видел.
— Понятно зачем. Я собираюсь отомстить за дядю.
Я, например, видел Рыжего Бугера.
Арнкель долго молчал. Наконец он ответил:
Точно?
— Нет у нас мечей, сын мой. Все они перекованы. Кроме тех мечей, что в руках героев на горе.
Точно.
— Пусть Грим скует мне меч.
По-твоему, он обскачет Бугера?
Да запросто!
— Скует тебе Грим меч, как же! — яростно и визгливо воскликнула мать. Ее голос разнесся по притихшему чертогу, и все замерли. — Он сейчас кует меч, который Бродир возьмет с собой в свой курган, чтобы охранять нас от троввов! Для живых у нас мечей нет, и ты это прекрасно знаешь! Совет запретил их, и правильно сделал. Совет решит это дело миром, ко всеобщему взаимному удовлетворению. И не смей больше говорить о мести, глупый мальчишка!
Ну, это еще бабушка надвое сказала…
Халли пожал плечами.
Тоже мне великий знаток, усмехнулся Ролинс. Рыжий Бугер давным-давно перешел в мир иной.
— Матушка, ты Бродира никогда не любила, это всем известно. Отец, а что скажешь ты? Ты в горе и гневе, так же как и я.
Не слушай ты его, посоветовал Блевинсу Джон-Грейди.
Тут Арнкель пошевелился и приподнял голову.
Ролинс переложил ноги, снова скрестил их и кивнул в сторону Джона-Грейди:
— Халли, — сказал он устало, — будь почтителен со своей матерью, а не то я тебе всыплю прямо здесь и сейчас.
На самом деле он сердится, потому как мои речи мешают ему похвастаться самому.
Он потянул себя за нос и посмотрел на огонь.
Ну и трепло!
— И прошу тебя: не говори со мной больше ни о мести, ни о мечах, ни о чести Свейнова Дома. У тебя самые лучшие побуждения. Я понимаю их, я их разделяю! Все мы их разделяем.
Вот видишь! — обрадовался Ролинс. Задело за живое…
Мать Халли только фыркнула.
Блевинс наклонился к костру и сплюнул:
— Ты уже сделал все, что мог, — продолжал Арнкель. — В конюшне ты вел себя очень отважно, это достойно восхищения. Не твоя вина, что ты не воин. Но теперь… — тут он глубоко вздохнул, — теперь надо обратиться к посредникам, они все уладят. Твоя мать права. Древние обычаи ведут к кровавым распрям и к тому, что на горе появится множество новых курганов. Никто из нас этого не хочет.
Разве можно говорить на полном серьезе, что кто-то ездит не просто лучше кого-то другого, а вообще лучше всех?
— Бродир любил древние обычаи и стремился следовать им, — сказала Астрид. — И где он теперь? Под белой простыней, на леднике, ждет похорон.
Конечно нельзя, кивнул Джон-Грейди. Это он так, мозги пудрит.
Она слабо улыбнулась сыну.
Классных наездников хватает, продолжал Блевинс.
Сущая правда, согласился Ролинс. Классных наездников хватает, но я удостоился чести видеть самого лучшего. И теперь он сидит напротив тебя, дружище Блевинс.
— Халли, Халли! Я знаю, ты любил его истории. Я знаю, ты даже восхищался им. Но все, что он ценил, осталось в прошлом! Мы не будем жить по этим обычаям. В ближайшее время соберутся законоговорители всех Домов. Ульвар Арнессон уже сегодня едет, чтобы сообщить об этом в Дома, что вниз по долине, а Лейв поедет вверх по долине, и, если все пойдет удачно, Совет соберется еще до прихода зимы. Ты расскажешь им о том, что видел. Будет суд. И ты выступишь главным свидетелем, Халли! Подумай об этом! Это очень важная роль для такого мальчика, как ты.
Оставь парня в покое, не приставай, сказал Джон-Грейди.
Халли спросил напрямик:
Разве я к нему пристаю? — удивился Ролинс. Ну скажи честно, дружище, неужели я тебя обидел?
— И что тогда сделают с Хаконссонами?
Все нормально, пробормотал Блевинс.
— Им придется отдать нам очень хороший хутор.
То-то же! Так что передай этому самому Джо, что я к тебе не пристаю.
— Это, в смысле, землю? Да? Они дадут нам кусок земли?!
Я же сказал уже.
— Землей не следует пренебрегать, мальчик. Земля — это наше богатство!
Оставь парня в покое, повторил Джон-Грейди.
Арнкель Свейнссон сидел, глядя в огонь, осунувшийся и постаревший. Он негромко сказал, словно самому себе:
— Решение посредников — единственный выход, и даже тогда нам, возможно, придется согласиться на меньшее, чем мы хотели бы получить. Дом Хакона могуществен…
День за днем потом они ехали по горам. Однажды остановили коней на перевале среди скал, стали смотреть, что ждет их впереди, на юге, где последние длинные тени бежали по дну долины быстрее ветра, гонимые с запада кроваво-красным солнцем, опускающимся в плотные облака. С юга долину замыкали далекие горы, они уходили ввысь к облачному небу, из синих делались голубыми, а потом и вовсе растворялись в дымке.
— У нас уже отбирали земли по решению посредников! — произнесла Астрид, поджав губы. — На этот раз, по крайней мере, решение будет в нашу пользу! А, вот и Лейв. Он готов ехать!
Ну и где, по-твоему, этот обещанный рай? — спросил Ролинс.
Лейв, успевший аккуратно подстричь бородку, был уже в дорожном плаще. Он вспрыгнул на возвышение и принялся обсуждать с родителями дорогу в усадьбы, что вверх по долине. Он был возбужден, ему не терпелось отправиться в путь; похоже, обстоятельства поездки его ничуть не огорчали.
Джон-Грейди снял шляпу, подставил ветру разгоряченное лицо.
Астрид ласково похлопала Лейва по руке.
В этих краях никогда не знаешь, что будет дальше, сказал он. Вот приедем на место, тогда и поймем, чего к чему.
— Ты прекрасно выглядишь, сын мой! Достойный посланник Дома. Верно, Халли?
Главное, чтобы не зря стараться.
Но Халли уже выбежал из чертога.
Не беспокойся, приятель, не пропадем.
Вас понял.
Выскочив в коридор, отгороженный занавесями, он замедлил шаг и остановился, тяжело дыша, заставляя себя успокоиться.
Они ехали по северному склону, где тень от горы давала прохладу. В каменистых лощинах росли вечнозеленые ясени, хурма, эвкалипты. С дерева перед ними вспорхнул ястреб и, описав несколько кругов в подступающих сумерках, снова сел. Тропа шла то вверх, то вниз, постоянно приходилось огибать скалы, и они посылали коней вперед по сланцевым уступам, сдавливая каблуками лошадиные бока.
— Халли!
Вскоре совсем стемнело, и они устроили привал в горах на каменистом выступе, присыпанном песком. Ночью их разбудили звуки, которых они раньше не слышали, — где-то на юго-западе кто-то трижды провыл, потом снова наступила тишина.
Ты слышал? — встрепенулся Ролинс.
Еще бы!
Из комнаты гостей появилась Ауд. Сказать, что Халли совсем забыл о ее существовании, было бы неправдой, но последние события вытеснили ее из мыслей мальчика. Одевалась дочь Ульвара явно наспех, а теперь пыталась привести в порядок свою прическу. Изо рта у нее торчали две костяные шпильки. Халли было не так-то просто справиться с обуревавшими его чувствами и включиться в разговор.
Неужто волк?
Похоже.
— Э-э… Привет.
Джон-Грейди лежал, завернувшись в одеяло, и смотрел на узкий серпик месяца, зацепившийся за горный хребет. В сине-черном небе Плеяды устремлялись вверх, в ту самую всепоглощающую тьму, что правит миром, и тянули за собой и бриллиант Ориона, и ожерелье Кассиопеи. Плеяды двигались по фосфоресцирующему мраку, словно гигантский бредень. Джон-Грейди лежал, слушая, как сопят его спутники, и созерцая дикую природу вокруг и неведомые дали в себе самом.
— Я тебе очень сочувствую.
Утро выдалось холодным. Когда проснулись, а было это еще до зари, оказалось, что Блевинс уже встал, развел костер и сидит, съежившись, у огня в своей легкой одежонке. Джон-Грейди выбрался из-под одеяла, надел сапоги, куртку и отправился посмотреть на незнакомые места, очертания которых проступали из предрассветной мглы.
Она стояла, подняв руки, и на ощупь укладывала волосы. Шпильки у нее во рту шевелились, когда она говорила.
Они допили остатки кофе, заев тортильями, в которых темнели полоски острого соуса.
— Спасибо.
Ну, и куда теперь понесет нас судьба? — спросил Джона-Грейди Ролинс.
Не знаю. Как говорится, бог не выдаст, свинья не съест.
— Проклятые Хаконссоны! Им на всех наплевать. Однако человека они вот так убили впервые — свободного человека из другого Дома, я имею в виду. Думаю, своих собственных людей они убивают то и дело. А что такого сделал твой дядя?
А твой партнер прямо спал с лица.
Лицо у Халли было каменное.
Да, бекона у него на костях маловато.
— Ничего. Он был пьян.
Да и у тебя тоже не больше.
— Да, мне тоже так показалось… Но все равно это слишком жестоко. Вам еще повезло, что они не ваши соседи! Они то и дело переносят пограничные столбы — в свою пользу, разумеется, — а мой отец никогда ничего не предпринимает, все только кланяется, расшаркивается да целует землю у них под сапогами. Ну, теперь-то он, конечно, оказался в затруднительном положении: с одной стороны Астрид, его двоюродная сестра, а с другой — Хорд Хаконссон… Ему придется быть очень осторожным в этом деле. Впрочем, папочка всегда осторожен. Интересно, есть ли хоть кто-нибудь, кто смеет быть неосторожным?
Они смотрели, как прямо перед ними встает солнце. Кони, пасшиеся неподалеку, подняли головы и тоже уставились на светило. Ролинс, допив последние капли кофе и вытряхнув гущу, достал из кармана кисет.
Она стремительным движением выдернула шпильки изо рта и воткнула их себе в волосы где-то на затылке.
Как думаешь, настанет когда-нибудь день, когда солнце не взойдет? — спросил он.
— Вот дьявол, чуть не уронила… Нет, все в порядке. Мы сейчас уезжаем и должны по дороге домой сообщить о случившемся законоговорителям.
Да. День Страшного суда.
— Я знаю. Мне родители только что сказали. Они стремятся к примирению, — с горечью добавил он.
Ну и когда, по-твоему, это случится?
Ауд повернулась к нему затылком.
Когда Он сочтет это нужным.
— Как там моя прическа?
Страшный суд, Страшный суд… — протянул Ролинс. И ты во все это правда веришь?
— Кривовата немного.
Не знаю… Наверное… А ты?..
— Ничего, сойдет. Ты его очень любил, да? Дядю твоего?
Ролинс сунул в рот цигарку, закурил, отшвырнул спичку.
— Да.
Не знаю… Может, верю…
— Я тебе очень сочувствую. Ты же знаешь, у меня прошлой зимой мама умерла. Я хорошо понимаю, что такое потерять единственного человека, который… В общем, вот.
Я сразу понял, что ты безбожник, подал голос Блевинс.
Она разгладила подол и отвернулась.
Ни черта ты не понял, огрызнулся Ролинс. И вообще, сиди и помалкивай в тряпочку, глядишь, никто не поймет, какой ты остолоп.
— Мне надо идти собираться. Отец ждет.
Джон-Грейди встал, взял седло, забросил на плечо вальтрап и, обернувшись к своим спутникам, коротко сказал:
Халли сказал:
Пора.
— Слушай, я это… Я тебе тоже очень сочувствую.
К полудню они спустились с гор и теперь ехали по широкой равнине, поросшей корзиночником, пыреем и агавами. Вскоре — впервые за эти дни — они увидели верховых. Трое ехали на лошадях во главе каравана мулов. До них было около мили.
Она улыбнулась. Глаза у нее блестели.
Это еще кто такие? — напрягся Ролинс.
— О, я все время хожу на гору и разговариваю с ней. Сижу у кургана, приношу ей цветы… Все лучше, чем торчать дома с папочкой и тетей, у которых только и разговоров, что о замужестве. Но все равно…
Да не один ли хрен! — проворчал Блевинс. Главное, не останавливаться. Если мы увидели их, то они запросто могли увидеть нас.
Тут Халли нахмурился.
Чушь, сказал Ролинс.
— Ты ходишь к курганам? А как же троввы?
Если бы ты был на их месте и увидел, как мы вдруг остановились, то заподозрил бы неладное, сказал Блевинс.
Ауд пренебрежительно надула щеки.
Он прав, вмешался Джон-Грейди. Поехали-ка дальше.
Это оказались мексиканцы, направлявшиеся в горы за канделильей, из которой здесь варят растительный воск. Если появление молодых американцев на конях и удивило их, то они этого никак не показали. Мексиканцы только осведомились, не встречался ли им в горах их товарищ, который собирает канделилью вместе с женой и двумя дочерьми. Джон-Грейди ответил, что им вообще ни одной живой души не попадалось.
— Ну, за курганы-то я не выхожу и по ночам там не бываю… Но даже не в этом дело. Вот ты, Халли Свейнссон, знаешь кого-нибудь, кто видел живого тровва?
Мексиканцы разглядывали американцев, переводя темные глаза с одного на другого. Это были простые грубые люди, одетые в лохмотья. Их шляпы лоснились от жира, на сапогах виднелись заплатки из сыромятной кожи. Седла старые, с квадратными крыльями. Кое-где кожа протерлась до деревянной основы. Они сворачивали самокрутки из кукурузных листьев и прикуривали от зажигалок, сделанных из стреляных гильз. У одного за ремень был заткнут видавший виды кольт с откинутой дверцей барабана, чтобы не выскользнул, от них пахло дымом, колесной мазью и потом. На вид они были такими же чужими и дикими, как вся окружающая природа.
— Да я их сам видел! Ну, почти.
Один из мексиканцев спросил, не из Техаса ли они, на что Джон-Грейди утвердительно кивнул. Мексиканцы тоже понимающе покивали.
— Нет, Халли, когда я говорю «видел», я имею в виду — видел своими глазами, а не обмочился с перепугу, когда ветер завыл в курганах или заяц выскочил из кустов!
Джон-Грейди курил, посматривая на мексиканцев. Да, вид потрепанный, но наездники лихие — это сразу видно по осанке. И как ни старался Джон-Грейди угадать по их темным глазам, что у них на уме, ничего у него не вышло.
Халли выпрямился.
Немного поговорили о погоде и о здешних местах. По словам мексиканцев, в горах тут порой бывает очень холодно. Никто, впрочем, не предложил спешиться и продолжить дружескую беседу. Мексиканцы держались так, будто эти края таят в себе какую-то загадку, которую пришлым все равно не разгадать. Едва их караван остановился, мулы задремали.
— Не далее как две недели назад я был на хребте, на дальнем пастбище. Там есть место, где стена обвалилась. Одна овца заблудилась и забрела за линию курганов. И ночью, — он понизил голос, его круглые глаза стреляли по сторонам, не прячется ли кто в темном коридоре, — ночью я услышал ее вопли. А на рассвете я увидел, что с ней стало. Ее растерзали на куски!
Докурив сигарету, главный сказал: «Bueno… Vámonos»
[31], потом пожелал американцам удачи, коснулся длинными шпорами боков своего коня и двинулся шагом. За ним потянулись остальные. Мулы пробудились и, проходя мимо американцев, с любопытством косились на их коней и энергично махали хвостами, хотя мух тут не было и в помине.
Ауд невежливо зевнула.
— У меня просто дух захватывает от ужаса. Ты прирожденный сказитель. И что же было дальше?
Днем напоили коней у прозрачного ручья, напились сами и доверху наполнили фляги. Вдалеке, милях в двух, возникла стайка антилоп. Животные застыли и, подняв головы, настороженно глядели на людей.
— Э-э… ну, все.
Потом ехали по долине, поросшей высокой и густой травой. В зарослях крушины на пологих склонах этих древних гор паслись коровы, напоминавшие расцветкой то черепах, то домашних кошек. Коровы при их появлении поднимали головы и долго-долго потом смотрели вслед. На ночлег остановились в горах и решили поужинать зайцем, которого подстрелил из револьвера Блевинс. Он выпотрошил тушку и закопал в песок, а сверху развел костер, пояснив, что так всегда поступали индейцы.
— Как? Это и есть вся история? Знаешь, есть такое слово: волки!
Ты сам-то когда-нибудь ел зайца? — поинтересовался Ролинс.
Халли фыркнул.
Пока нет, качнул головой Блевинс.
— Это же было на троввских пустошах!
Если собираешься попробовать, подложи в огонь побольше дров.
Ауд закатила глаза.
Он и так будет в порядке.
— Вот ты когда там жил, ты волков видел?
Что ты ел самое странное и необычное? — спросил его Ролинс.
— Ну да, видел издалека.
Самое странное и необычное? Да пожалуй, устриц.
— А орлов?
Горных или настоящих?
— Видел.
Настоящих.
— Так почему ты думаешь, что овцу убили троввы, когда есть более простое и очевидное объяснение? Зачем делать мир сложнее, чем он есть? — Ауд приметно оживилась. — Если у меня, например, зад зачесался, я же не думаю, будто это меня тровв укусил. Я найду какое-нибудь объяснение попроще. Ой, клянусь кровью Арне, это мой батюшка!
А как они были приготовлены?
Из чертога доносился голос Ульвара Арнессона, подзывающего дочь.
А никак. Просто лежали в раковинах. Поливаешь острым соусом, и порядок.
Значит, ты ел устриц?
— Пора ехать, а у меня вещи не собраны! Ладно, скоро встретимся, если повезет, — твоя матушка ведь пригласила меня зимовать у вас. Но если до тех пор будешь проезжать мимо Дома Арне, не стесняйся, заходи в гости! Пиво-то у нас точно лучше, чем тут у вас подают.
Ел.
Она улыбнулась ему в последний раз, махнула рукой и исчезла за дверью. Растерянно моргающий Халли остался один в пустом коридоре.
И какой у них вкус?
Как у устриц.
Два дня тело Бродира лежало на плетеных носилках в центре чертога. Халли не ходил прощаться с дядей. Он уже видел его мертвым, это зрелище впечаталось ему в память.
Они сидели и смотрели в огонь.
На третье утро, когда над землей все еще висел туман, во дворе собралась погребальная процессия. Как и на любых похоронах, долгом Арнкеля было возглавить шествие на вершину горы. Теперь он стоял на крыльце чертога и возился с пряжками плаща. Стоявшие позади него Халли, Лейв и Гудню смотрели, как другие мужчины Дома выходят из своих хижин. Кто нес кирку, кто мотыгу, кто лопату. Грим-кузнец обходил людей, проверял лезвия орудий. Некоторые он уносил в кузню, чтобы наточить; из кузни доносился приглушенный скрежет точильного камня.
Откуда ты, Блевинс? — спросил Ролинс.
Посреди мощеного двора лежал на носилках Бродир, укутанный в погребальные пелены. На вторых носилках должны были нести главный камень для кургана.
Тот посмотрел сначала на Ролинса, потом снова в огонь.