— Виктор Викторович, мне казалось вполне гармоничным… Я полагала, в духе петербургских традиций… Я сама выбирала мрамор, сама утверждала шрифт…

— Ну, хоть сделайте доску Лампадникова чуть меньше моей! Залейте его буквы не золотой, а серебряной краской!

— Будет сделано, Виктор Викторович. Сегодня же позвоню в Смольный, — отчеканила Королькова с комсомольской исполнительностью и преданностью.

Не избежал нареканий и директор ФСБ Лобастов.

— Вы обещали разобраться с сайтом «Карлик, собака, точка ру». С тех пор, как мы обсуждали эту тему, на сайте появились номера счетов в Нью-Йорке, в банке «Барклай», в «Дейчебанке», на Кипре, на Каймановых островах и еще бог знает где, на общую сумму сорок миллиардов долларов, и якобы это счета мои. Там появилась информация о том, что это я лично отдал приказ спецназ открыть огонь из огнеметов и танков по школе в Беслане. Перехват моих переговоров с Президентом США во время аварии «Курска», где якобы я готов закрыть глаза на причастность к катастрофе американской подводной лодки и обещаю Президенту Америки не спасать гибнущих моряков. Там вывешены мерзкие снимки, сделанные в лондонском отеле «Дорчестер», на которых и развлекаюсь с английской топ-моделью. Гнусные комиксы, изображающие меня и Президента Лампадникова, целующихся взасос на кремлевской брусчатке. Неужели вы, Лобастов, бессильны закрыть этот сайт?

— Виктор Викторович, он зарегистрирован в Голландии и постоянно меняет прописку в пределах Европы, Эмиратов, Латинской Америки. В последний раз мы засекли его в Мексике.

— Так пошлите туда агента, черт побери! Пусть раскроит голову держателю сайта, как это сделал Меркадер Троцкому!

— Это сопряжено с большим риском, Виктор Викторович.

— Когда взорвали в Катаре Яндарбиева, меньше был риск? Ведь можете, когда хотите? Или вы не хотите, Лобастов?

— Сайт ликвидируем, Виктор Викторович.

Раздражение Ромула сделало его похожим на рассерженного лисенка — заострившееся лицо, слившиеся чуткий нос и дрожащие губы, длинная, с блестящим оскалом улыбка, яростные глаза. И все это нацелилось на лидера правящей партии Сабрыкина.

— К вам вопрос, партийный босс! — Сабрыкин ссутулился, будто ожидал удара хлыстом. Его землистое лицо ссохлось, щетка седоватых усов дрожала над верхней губой. — До меня дошла информация, что в партии складывается группа, которая выступает за переизбрание Президента Лампадникова на второй срок. Что это за группа, хотел бы я вас спросить? Кто стоит за этой замечательной инициативой?

— Виктор Викторович, это не так. Позвольте, я объясню… — залепетал Сабрыкин.

—Что «Виктор Викторович»! Что «объясню»! На ваших глазах создается антипартийная и, я бы сказал, антигосударственная группа, и я узнаю об этом не от вас, а от посторонних людей!

— Виктор Викторович, позвольте я доложу…

— Кто они, эти люди? Кто за ними стоит? Кто финансирует? Может быть, «узник совести» Ходорковский, который один раз уже захотел скупить все думские фракции, и где он теперь? Или лондонский фигляр Березовский, который поклялся больше не допустить меня в Кремль и сделать все, чтобы я вновь не заступил на место Лампадникова?

— Виктор Викторович, вы преувеличиваете. Это никакая не группа… — пытался объясниться Сабрыкин.

— Значит, вы, Сабрыкин, хотите увести партию у меня из-под носа? Партию, которую я лепил из комков сырой глины! Лепил каждого члена, как лепят горшки, а потом обжигают в печи! В каждый горшок я вдувал дух, вкладывал мозги, давал ему место в организации, обеспечивал финансированием! Я и вас, Сабрыкин, слепил из придорожной грязи вашего Уржума. Я ведь вас могу затолкать обратно в ту канаву, из которой вас палкой выковырял!

— Я не виноват, Виктор Викторович… Вас неверно информировали… — Сабрыкин был белый, серые усы казались приклеенными, руки дрожали. Его слабость и жалкая безответность только гневили Ромула.

— А не пора ли нам устроить партийную чистку? Как это делал Иосиф Виссарионович. Всех бандитов с криминальным прошлым — под нож! Всех коррумпированных, связанных с олигархами — под нож! Всех педофилов и гомосексуалистов — под нож! Всех агентов иностранных разведок и патентованных предателей под нож! Всех дебилов и душевнобольных — под нож! Кто же останется, Сабрыкин? Только вы? Или вы тоже один из них?

— Виктор Викторович! — возопил Сабрыкин, трясясь, прикладывая руки к груди. — Я вам верен, как отцу родному! Партия ваша, и никому ее не отдам! Только прикажите, и объявим Президенту импичмент! Досрочное прекращение полномочий, и вы опять Президент! В чем я таком провинился?

— Мне кажется, что ты — предатель, Сабрыкин! — жестко отчеканил Ромул. Он наслаждался, торжествующе блестел глазами, продолжая мучить Сабрыкина. — Мне докладывали, что ты тайно встречаешься с Президентом на мнимой рыбалке. Никаких там щук двухпудовых с кольцом царя Петра. Вы тайно готовите съезд, на котором Лампадников будет объявлен лидером партии и выдвинут на второй президентский срок!

— Вот вам крест, Виктор Викторович!.. Вот вам крест, перед чудотворной иконой!.. Пусть меня молнией расшибет в сию же минуту, если вру!..

Он выскочил из-за стола. Рыдая, ухнул на колени перед образом Богородицы. Стал креститься, сотрясаясь плечами. Ромул выжидал, пока рыдания не перешли в сплошной истерический вой. Встал, подошел к Сабрыкину. Поднял, приобнял за плечи.

— Ладно, Сабрыкин, я верю. Успокойся. Ты человек православный, не станешь лгать перед образом. Работай дальше. У нас впереди много дел. — Усадил партийного лидера на место. Тот шдрагивал худым телом, сморкался в платок, отирал глаза. На седых усах, как дождь на весенних вербах, блестели слезы.

Все общество подавленно молчало, усваивая преподнесенный урок. Виртуоз, привыкший к жестокой педагогике Ромула, отмечал, как разом поникли лилии и пионы, увяли ирисы и золотые шары, сникли садовые колокольчики и астры. Вдруг подумал, что этот многоцветный букет, стоящий в хрустальной вазе в резиденции Ромула, весь, целиком, он может переставить в резиденцию Рема, и они будут источать тот же аромат, радовать другого хозяина своим многоцветьем, поворачивать к источнику света свои изысканные соцветья.

— Прошу вас не принимать близко к сердцу мои резкие упреки. Вы — великолепная команда, которую я создавал в страшные для страны времена, среди терактов и войн, заговоров и внешних угроз. Вы — лучшее, чем располагает Россия. Мы еще подождем год, не больше. Я вернусь в Кремль, и мы запустим Развитие, которое я вам обещал. Мы вырвем Россию из «черной дыры истории» и вознесем ее на небывалую высоту, как это в разное время сделали Петр и Сталин. Вам уготована роль сталинских наркомов и маршалов, руководителей промышленности и идеологии. Мы вздернем Россию на дыбы, поведем ее путем огненных пятилеток. У нас будет самая лучшая в мире наука, самая современная промышленность, самая могучая армия. Вы оставите свой след в истории, и о вас не забудут, как о сотнях бесцветных, бездарных чиновников, которые, как тени, приходят в министерства и ведомства и исчезают, как блеклый дым. Я подарю вам величие, открою для вас историческое творчество.

Он воодушевленно вещал, стремясь передать им заряд своей молнии, зажечь в их глазах огонь небывалой мечты, вовлечь в свою неистовую стихию. Они испуганно слушали. Виртуоз видел их затравленные лица, опущенные долу глаза. Им не хотелось разделить долю сталинских наркомов, работавших по двадцать часов в сутки. Не хотелось страхов, когда в дни испытаний самолетов и танков, в случае неудач, их ожидал расстрел. Не хотелось казенных дач и скудных пайков, несравнимых с их нынешними загородными дворцами, роскошными приемами, увеселительными поездками в Ниццу.

Ромул не замечал их тусклых взглядов и сутулых плеч:

— Друзья, теперь же прошу сосредоточиться и выслушать сообщение нашего несравненного Иллариона Васильевича Булаева, для чего, собственно, я и пригласил вас к себе, оторвав от насущных дел. Прошу, мой дорогой друг — Ромул стушевался и как бы исчез, предоставив открывшееся пространство Виртуозу.

— Каждый из нас на своем посту, — начал вкрадчиво Виртуоз, — сообразно с принятой на себя добровольной ролью, способствует поддержанию образа Духовного Лидера России. Что, как напомнил нам Виктор Викторович, является важнейшим условием нашей политической и социальной стабильности. Поддержание этого образа предполагает непрерывное его расширение. Ибо по законам квантового сознания стабильность есть преодоление этой стабильности в движении, а сохранение незыблемости и неизменности формы есть постоянное ее расширение. Таким образом, статус Духовного Лидера России расширяется до статуса Духовного Лидера Русского Мира…

Предмет, который он взялся излагать, был не прост для понимания собравшихся за столом деятелей. Требовал от них не только эрудиции, но и мистического опыта, которым далеко не все обладали. Поэтому Виртуоз прибегнул к испытанной практике внушения. Вкладывал мысль непосредственно в сознание слушателя, где она превращалась в компактный геометрический образ.

— Этой осенью, в сентябре, мы намерены провести в Москве, ни Красной площади, Мистерию собирания Русского Мира. Министерству иностранных дел, через свои консульские отделы, надлежит связаться с русскими и русскоязычными общинами, прожинающими в различных странах. Выбрать в этих странах места, так или иначе связанные с русской жизнью. Забрать из этих мест горсти земли. Привезти в Москву и ссыпать эти священные горсти к основанию кремлевской стены, левее от Спасской башни, напротив Василия Блаженного, который, как известно, является образом Русского Рая. Потомки дворянских родов и наследники Белой армии, мученики Второй мировой и пилигримы «третьей волны», братья Крыма, Северного Казахстана, Прибалтики. Пусть к кремлевской стене ляжет земля Порт-Артура и русского Сиднея. Горсти с кладбища Сен-Женевьев-де-Буа и от русских святынь в Палестине. Земля из Павлодара и Ермака, возведенных русскими строителями в казахстанской степи, и от церкви «четырех адмиралов» в Севастополе. Здесь будут частички почвы от Рейхстага и Сен-Готарда, с Шипки и Корфу, из Тбилиси и Минска. Везде, где пролилась русская слеза или русская кровь, где ступала нога русского воина или исследователя. Люди съедутся к Кремлю и бросят мистические горсти к священной кремлевской стене, символически восстанавливая имперскую силу России…

Свои слова Виртуоз обращал к министру иностранных дел Валериеву, для чего уподобил их туго свернутой спирали. Внедрил в наморщенный лоб министра. По другую сторону лобной кости спираль распрямилась, впечатав в сознание дипломата смысл произнесенных слов.

— Вам, Владыко, поручается культовая часть торжества.— Виртуоз заготовил тираду, которую отождествил с пульсирующей синусоидой, намереваясь внедрить ее в догматическое сознание митрополита Арсения. — Вслед за обрядом землеприношения над Красной площадью появляются четыре сияющих дирижабля, выполненных из легчайших сплавов. Под ними подвешены молельни в виде православного храма, мусульманской мечети, еврейской синагоги и буддийской пагоды, прозрачные, из хрустального стекла. Пока дирижабли проплывают над площадью, в них батюшки и раввины, муллы и бонзы совершают молебен, символизирующий имперскую веротерпимость России…

Митрополит Арсений, не понимая, как ему обеспечить появление в московском небе еврейской синагоги и буддийской пагоды, недоуменно шевелил бровями и разглаживал на груди благоухающую духами бороду. Виртуоз вонзил ему в левый висок синусоиду, продернул, как трепещущую золотую нить, и она заиграла, словно молитвенный всплеск из «Достойно есть» Дмитрия Бортнянского.

— Министерству обороны поручается провести военный парад, выставив на него все образцы новейшей техники, пусть даже совершенно секретные, в единичных экземплярах. Надеемся увидеть танк Т-95, ракету «Порыв», бэтээры и боевые машины пехоты третьего поколения, разведывательно-ударные комплексы, антиракеты российской ПРО, спутники-убийцы, платформы с боевыми космическими лазерами и электромагнитными пушками, геофизическое оружие, способное согнуть земную ось и вызвать у берегов США волну высотой в 120 метров. Пусть пролетят над Красной площадью эскадрильи беспилотных разведчиков, беспилотные штурмовики и истребители и беспилотные бомбардировщики-невидимки. Последние, конечно, должны быть видны для обозрения публики. Большое впечатление должна произвести стратегическая подводная лодка нового проекта «Царь Николай». Для ее транспортировки через Красную площадь следует на время передвинуть Иверскую часовню и снести скульптурки зверьков работы Церетели, заполонившие Манежную площадь. Скульптурки не уничтожать, а расставить по периметру Третьего кольца, чтобы ими любовались застрявшие в пробках водители…

Министр обороны Курнаков надул лоб, в котором, словно пузырь, скопилось непонимание, — каким образом доставить гигантскую лодку с завода в Северодвинске и провезти ее по Красной площади. Чувствуя предынсультное напряжение министра. Виртуоз начертал на его невысоком лбу окружность, словно наложил тавро, добившись от министра ясного видения проблемы.

— Вам, сударыня, с вашим непревзойденным организационным опытом, полученным во времена комсомола, поручается театрализованное действо. — Королькова, польщенная комплиментом, порозовела, отчего на ее жемчужном лице проступило множество тончайших шрамов, оставленных пластическими хирургами. — На Красной площади должна появиться процессия пляшущих, танцующих и поющих людей. В национальных костюмах, с национальными инструментами, все народы Советского Союза. Узбеки и казахи, грузины и армяне, эстонцы и литовцы, белорусы и украинцы. Как если бы страна не распалась и имперский союз народов продолжал существовать. Мало того, к ним примкнут представители Африки и Латинской Америки, баски, каталонцы, ирландцы, шотландцы. Русский мир принимает в себя вселенское человечество, и Духовный Лидер Русского Мира приветствует эту мировую империю…

Королькова быстро записывала в блокнот золотым карандашиком. Виртуоз, не сомневаясь в ее понятливости и исполнительности, на всякий случай начертал на ее щеке аккуратный ромбик, словно поцелуй молодого пажа.

— Господин Сабрыкин — замечательный организатор, преданный нашему общему делу.— Виртуоз счел за благо утешить и поощрить Председателя правящей партии, который все еще время от времени всхлипывал. — На вашу долю, мой друг, выпадает задача организовать массовую демонстрацию трудящихся, — молодежь, спортсмены, работники предприятий. Пусть идут свободными колоннами, — воздушные шары, гирлянды цветов, конфетти, транспаранты. Скандируют лозунги. И конечно, как можно больше портретов нашего Духовного Лидера…

Сапрыкин благодарно кивал. Ему вновь доверяли. Он оставался в центре политики. Был вхож в ближайший круг. Виртуоз начертал на его подбородке эллипс, скреплявший распавшееся было сознание.

— Не скажу, что Федеральной службе безопасности будет проще, чем остальным. — Услышав эти слова, Лобастов странно расплылся, рассредоточился. Лицо его стало стертым, невыразительным, словно он хотел раствориться, исчезнуть, уклониться от предстоящей обузы. — Вам надлежит организовать ночной праздник на Москве-реке. Фейерверк, пылающие отражения на черной воде. Огненные письмена, воспроизводящие на водной поверхности высказывания Духовного Лидера. Десятки речных трамвайчиков, снующих мимо Кремля, и на каждом — ресторан с национальной кухней, мексиканской, скандинавской, кавказской, африканской. Последняя, я надеюсь, будет свободна от любимо– ю блюда императора Бокассо. Пусть ваши агенты позаботятся и достанут рецепты…

Виртуоз выбрал на затуманенном лбу Директора ФСБ место над правым глазом и поставил жирную точку — магический знак, нозвращающий рассеянному сознанию прежнюю сосредоточенность и проницательность.

— И наконец, сложнейший технический аттракцион. — Виртуоз воззрился на министра промышленности и энергетики Данченко.— Подумайте, какие технические средства, какие ультрасовременные технологии нужно употребить, чтобы ночью над Москвой, на огромной высоте воссиял разноцветный парящий портрет нашего Духовного Лидера. Он должен быть невесом, начертан на небесах, соткан из бесчисленных лучей. Должен напоминать Спас Нерукотворный. Если это под силу вашему министерству, значит, вы по праву его возглавляете…

Данченко закрывал то один, то другой глаз. Чесал то за одним, то за другим ухом. Щелкнул в воздухе пальцами, словно нашел решение. За что и сподобился начертания на лысом темени гиперболы.

— Теперь, быть может, о самом главном. — Виртуоз обратился к директору правительственного телеканала Муравину. — Ваши операторы должны транслировать торжество непрерывно, в течение суток, и повторять его многократно в последующие недели. Вы же, господин режиссер… — Виртуоз перевел взгляд на Басманова, нетерпеливо и жадно внимавшего, — Вам предоставлена самой историей возможность создать шедевр, не уступающий творению Лени Рифеншталь. Это повод — в символической форме выразить смысл русской истории двадцать первого века, ее мистику, ее необъятную широту и величие. Вы станете пророком кинематографа нового времени, сокрушите авторитет Голливуда, сделаете Москву столицей киноискусства…

Квадрат на переносице Муравина и пучок лучей, символизирующих солнце, на виске Басманова были магическими символами воли и угодности богу.

— А как с финансированием? Как с денежками? — азартно раздувая усы, поинтересовался Басманов.

— Внебюджетный фонд, без ограничения, — сухо ответил Виртуоз.

— Это другое дело. Это я понимаю, — режиссер потирал ладони, предвкушая успех этого поистине царского заказа.

— Все свободны, — произнес Ромул, который вновь явился из небытия и стал главной персоной в собрании. — Благодарю всех за службу.

Члены ареопага поднимались, раскланивались с хозяином. Митрополит благословлял Ромула на прощание. Когда из гостиной выходил министр иностранных дел Валериев, из него выпала, звонко распрямилась блестящая спираль, похожая на пружинку часов. Виртуоз поднял ее и бережно спрятал в нагрудный карман.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Они остались вдвоем в опустелой гостиной. Горела малиновая лампада перед чудотворным образом. Сдвинутые недавними посетителями, стояли дубовые стулья. Ромул выглядел утомленным. Глаза запали, смотрели недоверчиво и тревожно:

— Понимаю, как тебе тяжело, Илларион. Вижу, как ты стараешься. Сколько сил тратишь на то, чтобы поддержать этот двухкупольный храм. — Виртуоз слышал в словах Ромула странные интонации, напоминавшие едва различимые шорохи. С такими звуками скатываются с горы кусочки камней, частицы материи, крохотные песчинки, неуклонно, ежечасно уменьшая гору, оставляя на ней морщинки эрозии. — Я чувствую, как ослабевает мое влияние на Артура, как он уходит с орбиты, на которую мы его запустили. Происходит то же, что и в случае с Ельциным, когда я воспользовался твоими оккультными рецептами, чтобы от него отделиться. Ты научил меня приему, овладев которым я вырвал у Ельцина сердце. Мне страшно, что Артур овладеет тем же приемом и вырвет мое сердце. Ты не открыл ему этот прием?

— Эта наша с тобой тайна.

Ромул всматривался в зрачки Виртуоза, боясь обнаружить легкую искорку лжи. Виртуоз не опустил глаза. Тайный прием, о котором шла речь, был частью все той же оккультной хирургии, которую использовал Виртуоз, осуществляя переход власти от Ельцина к Ромулу. Оба были уложены рядом на воображаемые операционные столы. Виртуоз обоим вскрыл грудь и мысленно пересадил сердце Ельцина, фиолетовое от гематом, с коричневыми больными заплатками, в черных скользких рубцах, — в разъятую грудь Ромула, рядом с его молодым, ярко-алым, страстно трепещущим сердцем. Оба сердца оказались в одной груди. Пересаженное старое сердце навязывало молодому свой пульс, подчиняло его своей воле, что и означало контроль отступившего в тень Ельцина за молодым честолюбивым преемником. Новый Президент внешне казался самостоятельным. Однако в нем, наряду с его собственным сердцем, билось чужое, стариковское сердце. Чужая сущность управляла его волей, контролировала ею политику, делала пленником Семьи.

— Помню, во время отпевания Бориса Николаевича в Храме Христа ко мне подошла Наина Иосифовна и каким-то шипящим, змеиным голосом прошептала: «Я знаю, это ты его убил! Ты вырвал у него сердце!»

Ромул не мог расстаться с мучительным воспоминанием. Огромный, заваленный цветами гроб. На нем, как на сыром стогу, мертвый Ельцин. Золотые ризы священников. Черные с красным венки. И яростные, ненавидящие, из-под траурной вуали, глаза вдовы. — «Я знаю, это ты вырвал ему сердце!».

Виртуоз, освобождая Ромула от обременительной опеки Семьи, научил его тибетскому приему, разрушающему в одном человеке присутствие другого. Этот прием назывался «Скрипичный ключ». Человек, несущий в себе чужое сердце, становился в напряженную позу танцора, выгибал хребет, напружинивал таз. Его грудь выпячивалась, наполнялась воздухом. Одна нога отрывалась от земли и застывала в воздухе. Руки становились похожими на лопасти, словно собирались совершить винтообразное движение. Вся фигура приобретала сходство со скрипичным ключом. В этой позе человек сосредотачивал внутренний взор на своей грудной клетке, где на едином стебле, словно два цветка, пульсировали оба сердца. Отыскав в себе чужое сердце, человек разящей мыслью, острой и молниеносной, как скальпель, отсекал его и бурно выдыхал воздух. Иногда эта операция кончалась обмороком. Иногда изо рта начинала хлестать черная гуща — распавшееся отсечное сердце. При этом хозяин исторгнутого сердца, где бы он ни находился, умирал от сердечного приступа.

Виртуоз помнил, как в резиденции Ново-Огарево, в бильярдной комнате, рядом с зеленым бильярдным столом, он поставил Ромула в позу тибетского танцора. Тщательно выгибал ему поясницу. Поддерживал на весу стопу. Раздвигал руки, придавая им подобие пропеллера. Заставлял погружать взор в глубину груди, где бились в тесноте спаренные сердца. Когда черенок одного отделился от другого настолько, что между ними легко мог скользнуть скальпель, тихо скомандовал: «Режь!» Последовал изящный всплеск руки, мучительный стон. Ромул, схватившись за грудь, рухнул на ковер. Из губ потекла черная, похожая на варенье кровь. Через четверть часа раздался панический звонок — сообщили, что Ельцин умер.

— Я помогал тебе и буду впредь помогать. — Виртуоз видел, как терзают Ромула тайные страхи, как обременительно для него воспоминание об умерщвленном благодетеле. — Но я до сих пор не знаю, почему, выбирая преемника, ты остановился на Лампадникове. Ведь были и другие, не менее достойные. Неужели только потому, что вы были знакомы с детства? Детские дружбы таят в себе надломы, которые проявляются в зрелом возрасте. Как протекала ваша детская дружба?

Виртуозу, который поддерживал хрупкий баланс в отношениях двух соперников, была важная каждая мелочь, выявлявшая истинный характер их детской дружбы. Любая неучтенная мелочь, подобно песчинке, могла упасть на чашу властных весов, качнуть чуткую стрелку, и тогда потребуются новые приемы и технологии, восстанавливающие равновесие, новые титанические усилия Виртуоза, воздействующего на субстанцию власти.

— Если ты настаиваешь, я поведаю тебе тайну наших отношений. — Ромул совершал над собой усилие, намереваясь посвятить. Виртуоза в сокровенные глубины своей судьбы. — Мы росли с Артуром в Ленинграде, на Литейном проспекте, в одном дворе, учились в одной школе. Я жил в тесной каморке, в полуподвале, где обитали мой отец — автослесарь и мама — уборщица в детском саду. Бедное жилище пролетариев, где подчас не хватало стаканов и чашек, под растресканным прокопченным потолком десятилетиями висел один и тот же оранжевый матерчатый абажур. Лампадниковы жили в соседнем доме, в великолепной аристократической квартире. Отец — известный адвокат, мать актриса драматического театра. У них постоянно собирались городские знаменитости — музыканты, актеры, поэты, модные режиссеры и знатные архитекторы. Заглядывали чины из Смольного, наполняя наш двор черными лакированными «Волгами» и атлетического вида шоферами. Когда я забегал к ним в гости, меня поражала мебель из карельской березы, китайские и японские вазы, роскошная библиотека с золочеными старинными корешками и современными суперобложками. Артур был умница, отличник, все схватывал на лету, но телом чахлый, тщедушный. Не умел за себя постоять, так что мне частенько приходилось заступаться за него во время дворовых потасовок, отбивать от нападок задиристых соседских хулиганов. Однажды его мама, красавица, актриса, с очаровательным добрым лицом, белыми пышными руками и глубоким вырезом на синем бархатном платье, дивно пахнущая духами, пригласила меня на званый ужин, где будет много великосветских гостей. Мне очень хотелось там очутиться, но я робел. Надо было сидеть за столом, пользоваться стоповыми приборами, всеми этими бесчисленными вилками и вилочками, лопаточками для рыбы, ножами и ножичками. Я попросил Артура научить меня хорошим манерам, чтобы не ударить лицом в грязь. Он взялся меня учить. Показывал, как пользоваться лопаточками для рыбы. Как правильно держать вилку и нож. Как приступать к салатам. Как обходиться с креветками и лобстерами. Он сказал: «На второе блюдо нам подадут молодую телятину, сваренную в вине. Это старинный испанский рецепт, который мама привезла из Мадрида, когда была на гастролях. Эту телятину надо брать руками из общего блюда, перенести к себе на тарелку и есть пальцами, не пользуясь ножом и вилкой. Удиви всех знанием испанских манер, и тебе будут аплодировать». Я пришел в назначенный час. Все уже рассаживались за великолепным столом. Хрусталь, фарфор, серебро. Ослепительная белая скатерть. Гости, которых я узнавал по фотографиям в журналах. Породистые мужчины. Обворожительные дамы. Меня представили, как лучшего друга Артура, подающего большие надежды. Стали обедать. Я страшно волновался, но с успехом справился с закусками, салатами, с замечательно вкусным грибным супом. Наконец, прислужница внесла и поставила на стол огромное фарфоровое блюдо с ломтями коричневого мяса, плавающего в ароматном винном соусе. Хозяйка предложила вкусить испанское мясо. И тут я, на глазах изумленных гостей, полез обеими руками в блюдо, выудил ломоть мяса, перенес на тарелку, по пути проливая на скатерть языки соуса. Стал рвать руками кусок и засовывать его в рот, полагая, что именно так на пирах вкушали испанские идальго и сеньоры. Пачкался, громко чавкал, рвал зубами мясо, лил себе на грудь едкий соус. Очнулся, увидев, с каким ужасом смотрят на меня гости, как округлились прекрасные глаза хозяйки и как торжествующе хихикает Артур. Большего позора в жизни я, кажется, никогда не испытывал…

На щеках Ромула появились пунцовые пятна, которые быстро перемещались по худому лицу и, в конце концов, остановились на кончиках ушей, превратив их в язычки пламени. Это был румянец не прошедшей обиды, цвет мщения, знак незабытого позора, мета непрощенного оскорбления.

— В детстве и юности я был хорошим спортсменом. Легкая атлетика, лыжи, борьба, поднятие тяжестей. Занимал на школьных соревнованиях первые места. Никто не решался затевать со мной драки. Мне хотелось приобщить моего немощного друга к спорту. Я брал его на тренировки. Учил бегать на коньках и на лыжах. Заставлял подтягиваться на перекладине, на которой он висел, как немощный стручок. Однажды на него напали три хулигана, стали отнимать фотоаппарат, колотили, издевались, плевали. Я пришел на помощь. Ввязался в драку, пользуясь приемами каратэ, уложил всех троих и освободил Артура. Уставший, чувствуя, как горят на лице ссадины, я шел в подворотнях, слыша поскуливания Артура. Потом он замолчал. Потом окликнул меня: «Посмотри, какая интересная открывается картина». Я обернулся и увидел, что он стоит над открытым канализационным люком и смотрит вниз. Я подошел, склонился над зловонной дырой, стараясь что-нибудь разглядеть. Артур сзади сильно меня толкнул, и и полетел в тартарары. Чудом не сломал себе ноги, плюхнулся в гадкую жижу. Стал звать на помощь. Но Артура и след простыл. Вытащили меня подоспевшие ремонтники. Я понял, что Артур хотел меня убить. Друг, которого я только что спас от несчастья, собрался меня убить. Это было чудовищно и необъяснимо. Бросило тень на нашу детскую дружбу…

Ромул казался задумчивым. Словно продолжал размышлять над причинами давнишнего вероломства. Пытался понять подпольную сущность чужой души, столь же темной и жуткой, как канализационный люк. Был бессилен найти объяснение.

— Мой отец был охотник, пристрастил меня к этой замечательной русской утехе. В тринадцать лет у меня уже было ружье, подержанная немецкая двустволка с легкими тонкими стволами и седым, от множества прикосновений, ложем. Вместе с отцом я бывал на зимних охотах. Видел, как отец выстрелил в бело-рыжий вихрь взметнувшейся над кустами лисицы, и она легла на сверкающий снег, рассыпав вокруг красные горошины крови. На лесном болоте, под утренней латунной зарей мы стреляли уток. Срезанная отцом кряква, смугло-коричневая, с драгоценными изумрудными перьями, плюхнулась в воду и покачивалась, головой иниз. Над болотом недвижно сияла огромная заря, и медленно уплывало сизое облако дыма. Я стал брать на охоту Артура. Его родители купили ему дорогое ружье с серебряными инкрустациями, великолепный ягдташ и чудесный кожаный патронташ, который он набивал до отказа особыми, фирменными английскими нитронами. Стрелял он из рук вон плохо. Нервничал, торопился, мазал и всегда завидовал мне, когда под мой выстрел выскакивал пушистый ошалелый заяц или моя дробь сбивала с сосны красносинюю, свитую в клубок белку. Мы решили поехать на весеннюю охоту, на тягу, пострелять вальдшнепов. Эта охота не имеет себе равной. Ты выходишь к вечерней опушке, когда над лесом вьется гонкая золотистая зорька. Птицы на закате поют заливисто, неистово, по всему огромному, гулкому, по-весеннему пустому лесу. К.жая-нибудь пичуга с малиновой грудкой сядет высоко на берегу и заливается дивно, словно прощается с чудесным весенним днем. Затрещат дрозды и смолкнут, накрытые сумерками. Пролетят в стороне стремительные утки, и нет их. Ароматы холодной тяжелой земли, талых вод, невидимых, расцветающих подснежников. Темнеет, лесные вершины на угасающем небе волнуются причудливой бахромой. Загорается первая влажная божественная звезда. И вдруг — странный, таинственный звук, скрипучий, как удар смычка по виолончельной струне. На меркнущем небе возникает темный силуэт птицы — отведенные назад, заостренные крылья, круглая, чуть опущенная голова, длинный прямой клюв. Вальдшнеп плавно скользит над опушкой, вровень со звездой. Ты посылаешь в него красный, грохочущий сгусток, огненную метлу, которая сметает птицу с неба. Она падает на темную землю. Ты ищешь ее своим звериным, обостренным в ночи зрением, находишь по запаху теплых перьев, по дыму, которым пропиталось ее оперенье. Держишь на весу чудесную добычу, целуешь ржавое, черно-красное оперенье, круглый гаснущий глаз. Я взял Артура на тягу. Из благодарности он подарил мне целую пачку элитных патронов, каких я еще не видывал. Гильзы были серебристого цвета, на них красовались изображения зебры, антилопы, дикого буйвола, льва, леопарда. На донце, рядом с капсюлем, была выбита изысканная эмблема — богиня охоты Диана с луком. С такими патронами богачи-англичане ездили на сафари в Африку. Мы отправились в замечательные угодья на Карельский перешеек. Выбрали место на опушке. Встали под двумя соседними деревьями. Дождались сумерек. Было тепло, превосходная погода для тяги. Едва стемнело, как раздались скрипучие звуки. Вальдшнеп плавно летел прямо на мой выстрел. Я ударил, видел красный ворох, пролетевшую надо мной незадетую птицу. Разочарование, досада, почти горе. Но через несколько минут, словно Бог услышал мое несчастье, — еще один вальдшнеп. На светлом небе — отчетливый, длинноносый, прямо на меня. Стреляю, опять промах. Что же происходит со мной? Зачем меня Господь так наказывает? «Смилуйся, Господи!» И вот третий вальдшнеп, посланный самим Богом, — тихо, низко. Я вел кончиками стволов, помещал его над оконечностью ружья, молил Бога, чтобы выстрел удался. Грохот, красный огонь, снова промах. Из-под соседней березы выстрелил Артур, и мой вальдшнеп достался ему. Он кричал от восторга, когда гонялся в темноте за подранком. Настиг среди жухлых стеблей, как азартный спаниель. Стал перекручивать ему шею, ломая позвонки. Моему огорчению не было предела. Не было предела его торжеству надо мной. Дома я рассматривал элитные патроны — его подарок. Почти машинально откупорил один из них. И не нашел в нем дроби — только порох и несколько пыжей. Один зa другим откупоривал патроны, и нигде не было дроби, все были холостые. Он подсунул фальшивку, чтобы мне не досталась добыча. А если бы это была война? И он снабдил меня холостой пулеметной лентой, а на меня надвигалась вражеская цепь, поливая огнем? Я не сказал ему о моем открытии. Но запомнил на всю жизнь его низкое, подлое предательство…

Ромул странно улыбался, словно ему доставляло наслаждение вспоминать об этом давнем страдании. И о том, что он сохранил свое открытие в тайне, нес через всю жизнь, ожидая повода отплатить за давнишнее вероломство. Его лицо обрело призрачный лунный свет с голубоватым отливом смерти.

— В старших классах наши школьные вечера превращались и дискотеки. Я отлично танцевал — танго, румба, самба, ча-ча-ча. Но особенно любил рок-н-ролл. В этом танце мне чудилась моя будущая судьба — полет, страсть, головокружительный успех, смертельный риск. Девушки, которые приходили на дискотеку, все желали со мной танцевать. Артур не умел танцевать. Был увалень, запинался, дичился. Очень часто, когда все неистово танцевали, стоял у стены, среди разноцветных вспышек, и я успевал заметить муку на его лице. В соседней школе училась девушка Лена, очень красивая, смелая, раскованная, с чудесными, распущенными до плеч волосами и сильной грудью. Она нравилась Артуру. Он приглашал ее в кафе, водил по музеям, зазывал к себе домой. Раз он пришел вместе с ней на дискотеку. Пробовал танцевать. У него получались только унылые медленные танцы в стиле блюз. Я видел, что это ее раздражает. Когда ударил мой любимый рок-н-ролл, я пригласил ее. Мы кружились, как два вихря. Я подбрасывал ее, шручивал вокруг себя, прогонял ее гибкое страстное тело меж моих расставленных ног. Целовал ее в танце, и она мне отвечала поцелуями. Все расступились, открывая нам место. А мы, словно неистовые счастливые звери, исполняли брачный танец. Отпуская ее, я видел ее потемневшие влажные волосы, бурно дышащую грудь, счастливые сумасшедшие глаза. Успел заметить затравленное лицо Артура с огромными, полными слез глазами. Через неделю у нас проходила районная математическая олимпиада, где мне непременно нужно было получить высокий балл, чтобы поступить в желанный для меня институт.

С математикой у меня были нелады. У Артура был тот же вариант, что и у меня. Я попросил у него черновик, чтобы списать решение алгебраической задачи. Он немного помедлил, что-то подчистил в черновике и дал мне. Я добросовестно списал. И каково же было мое удивление, когда он получил за свое решение пятерку, а я, списавший его задачу, получил двойку. Он подсунул мне неверный ответ. Внес в решение заведомую ошибку. Это была месть за рок енд ролл…

Ромул, откинув голову, хохотал, счастливо, заливисто, и этот смех постепенно переходил в хриплый мстительный клекот. Так может смеяться мучитель, наслаждаясь страданиями ненавистной жертвы.

— Я знаю, что Артур преследовал Лену, а она его избегала. Он чахнул от этой юношеской, неразделенной любви. Впадал в меланхолию, превратился из отличника в троечника. Учителя разводили руками, не умея понять, что творится с лучшим учеником школы. Раз на Литейном проспекте я случайно встретил Лену. Она стала еще краше, в ней появилось что-то от цветущей, молодой, многоопытной женщины. Мы зашли в кафе. Я стал расспрашивать, как развивается их роман с Артуром. Она стала безжалостно и цинично издеваться над ним. Сказала, что он просто теленок. Не интересен женщинам. Может быть, природа вообще не наделила его мужскими качествами. Намекнула на какой-то эпизод, когда он пригласил ее к себе домой, пытался ей овладеть, но у него ничего не вышло. А меня словно черт дернул: «Пойдем ко мне. Родителей нет дома. Может, у меня выйдет». Мы станцевали с ней в постели замечательный рок-н-ролл. Помню ее мокрый, красный рот, белые зубы, которыми она больно меня кусала. Лежал в изнеможении, чувствуя лопатками ее дышащее сонное тело. Близко от глаз на спинке стула висело ее пестрое платье. Она ушла в ванную, не затворила дверь. Стояла под душем, стеклянная, отекающая водой. Переступила край ванной. Ее влажный золотистый лобок. Лениво идущие ноги. Маленькие мокрые следы на полу. Больше мы с ней не виделись. Но она, повинуясь какому-то женскому садизму, успела рассказать обо всем Артуру. Он бросился на меня с кулаками. Я перехватил его запястья. Он бился, хрипел, плевал в меня, рыдал истерически. На этом кончилась наша дружба. Скоро мои родители получили квартиру в новом районе, и я уехал. Таковы были наши детство и юность.

Ромул нахмурил лоб, словно решал какую-то неразрешимую мучительную задачу, над которой бился всю жизнь. Одну из тех, что, подобно теореме Ферма, остаются неразрешимыми.

— Ты поведал мне удивительные вещи, — произнес Виртуоз, скрывая торжество диагностика, разгадавшего тайный недуг. Больными были отношения Ромула и Рема. Больной была конструкция двоевластия, которую он, Виртуоз создал, поместив в ее сердцевину дефект.

Так в фюзеляже самолета скрывается трещина, неощутимая на земле или в спокойном полете, но обнаруживает себя на крутом вираже, превращая машину в груду обломков.

— Но тогда почему, невзирая на тайный надрыв, ты выбрал именно его?

— Мы встретились снова спустя много лет, когда я вернулся в Ленинград из Германии и попал в окружение Собчака. Артур был прекрасным юристом, известным в кругах демократов, был приближен к Собчаку. Мы вместе выполняли деликатные поручения мэра. Вместе создавали ленинградский бизнес, от торговли цветными металлами до игорных домов. Нашу машину, когда мы мчались в Выборг на таможню, обстреляли бандиты, и Артур закрыл меня своим телом, хотя, слава богу, пули его избежали. Когда случился ГКЧП и многие из окружения мэра ринулись присягать коммунистам, он, как и я, под угрозой ареста или даже расстрела, оставались в Смольном и организовали сопротивление. Когда Собчак проиграл выборы и другие люди захватили мэрию, он не предал опального патрона, не выдал его секретов. Меня пригласили в Москву, в администрацию Президента, и я взял Артура с собой. С тех пор мы неразлучны. Он участвовал в создании Газпрома как имперской компании. Переводил неучтенные деньги в офшорные банки, создавал фирмы, гарантируя, что они при любых условиях останутся под нашим контролем. Он летал на секретную встречу с Президентом США, улаживая инцидент с «Курском», ценой тому было прекращение финансовой помощи Басаеву. Он был неформальным руководителем штаба во время захвата террористами Центра на Дубровке и отдал приказ о применении газа. Это он ездил на переговоры с султаном Катара, вызволяя наших героев, взорвавших Яндарбиева. Он находился в той злополучной сауне вместе с Собчаком, когда стареющий сатир в окружении обнаженных наяд плескался в лазурном бассейне и внезапно умер от разрыва сердца. Мы вместе участвовали н ночных пирах на Сардинии, где друг Берлускони устраивал поистине римские оргии. Должен сказать, что Артур к этому времени вполне избавился от юношеского целомудрия и стыдливости, и я помню, как его обнимали три обнаженных вакханки, а он украшал их прелестные тела виноградными гроздьями. Он мне близок, как брат. Нас связывают общие тайны, общие деньги, общее, если оно случится, возмездие. Нет ближе человека, чем он. На него и пал мой выбор.

По лицу Ромула блуждало странное выражение, похожее на тень листвы. Он хмурился, улыбался. Улыбка была тягучей, недоброй, словно он поведал Виртуозу не всю правду и оставалась та ее часть, что не подлежит разглашению.

—Тогда позволь задать еще один вопрос, который я задавал тебе прежде и не удостаивался внятного ответа.

— Догадываюсь, о чем хочешь спросить.

— Почему ты не захотел остаться на третий президентский срок и оставил Кремль, породив столь сложное, неверное, рискованное двоевластие? Я создал для тебя «партию третьего срока». Собирал неистовые толпы в Москве и в провинции, умолявшие тебя остаться. Присылал к тебе ходоков-губернаторов. Они падали пред тобою ниц, как бояре перед Иваном Грозным, когда тот удалился в Александрову слободу. Почему ты ушел из малахитового кабинета?

— По-моему, причины моего ухода широко обсуждались в печати и на сайтах. Особенно убедительна аналитическая статья журналиста Натанзона, которого ты зачем-то пускаешь на мои пресс-конференции.

— Я знаю эту статью. Этот талантливый иудей, как ты его называешь, считает, что ты — прирожденный сибарит, любитель дорогих яхт и красивых женщин и, «отмотав два срока на галерах», вырываешься на долгожданную свободу, чтобы стать самым богатым, известным и независимым мужчиной мира. Еще он предполагает, что твой уход — вынужденный, тебя заставили уйти масоны, к которым ты принадлежишь, имея посвящение высокой степени. Следом он утверждает, что тебя «уволили» американцы, шантажируя Гаагским трибуналом, куда ты «загремишь» за военные преступления в Чечне. Они грозят обнародовать твои банковские счета с сорока миллиардами долларов, показать купленные тобой в различных частях Европы дворцы и замки, а также опубликовать записи твоих разговоров, где ты приказываешь убить Политковскую и Литвиненко.

— И что ты думаешь по поводу версий иудея?

— Думаю, что если бы это и было правдой, то, напротив, эта правда заставила бы тебя держаться за президентское кресло — гарант твоей безопасности и ненаказуемости. Почему ты ушел, Виктор?

Глаза Ромула затуманились, словно перестали видеть близкие предметы, а созерцали таинственную, неоглядную даль.

— Видишь ли, когда завершились самые бурные и грозные годы моего правления, и мне привезли на показ отрубленные головы Масхадова и Басаева, и притихла татарская и якутская вольница, и кичливые губернаторы поджали хвосты, и на Государственную думу мы набросили смирительную рубаху, меня вдруг охватила странная тревога. Приближалось что-то загадочное, не связанное с политикой, не соотносимое с моей личной удьбой. А с чем-то огромным, включавшим в себя и политику, и мою судьбу, и всю русскую историю. Меня вдруг необъяснимо повлекло в Псков, город, где я никогда не был. Просыпаюсь в ночи, и будто кто-то шепчет: «Езжай в Псков!» Сижу на приемах, беседую с министрами, принимаю иностранных послов, и кто-то опять шепнет на ухо: «Поезжай в Псков». Уже кончался второй срок моего президентства, и ты все сильнее давил на меня, убеждая остаться на «третий срок», — устраивал свои митинги и «движения в поддержку». Я соглашался, рассматривал, каким образом можно это осуществить, не нарушая Конституцию. Но голос продолжал увещевать: «Поезжай в Псков». Предстоял мой визит в Швецию, шведский король приготовил мне в подарок роскошный «вольво». Но я отменил поездку и, сломав календарный план, повергнув в ужас протокольный отдел, улетел в Псков. Мне показывали чудесные церкви, старинные крепости, прекрасные озера, но я чувствовал, что прилетел не за этим. Меня ожидает здесь что-то необычайное. И вот меня повезли в Псково-Печорский монастырь, должно быть, один из самых прекрасных монастырей России. Каменные башни и стены, нарядные церкви и трапезные, множество куполов, раскрашенных, словно радостные пасхальные яйца. И глубокие пещеры в горе, христианские древние катакомбы с подземными храмами и братскими кладбищами. Я отстоял службу, вкусил монастырского обеда, как вдруг ко мне обращается настоятель и говорит: «Наш святой старец Иоанн Крестьянин зовет вас к себе в келью. Он при смерти, на ладан дышит. Мы уже приготовили в пещере место для его погребения. Он никого не принимает, даже меня. Но тут зовет вас к себе». Я тотчас пошел. Келья старца была тесная и светлая, как скворечник. Белые занавесочки, цветочки на стенах, иконки, лампадки, и на кровати, на высоких подушках, лежит умирающий старец. В черной схиме, на которой крест и череп. Остроконечный капюшон. Лицо пергаментное, с провалившимся ртом. Руки и пальцы костлявые, словно лежит в могиле. Но глаза голубые, как васильки, смотрят на меня с любовью. Я поцеловал его руку, ледяную, пахнущую лекарствами. Келейник пододвинул табуреточку и вышел, а я присел в головах у старца. «Я тебя звал, ты и пришел, — произнес старец. — Наклонись, чтобы мне легче было говорить». Я наклонился, видя близко у глаз черную схиму с белым, мучнистым распятием и глазастым адамовым черепом. И старец стал говорить. «Россия — мученица, в кровавых слезах, и каждая кровинка ее и слезинка подхватывается ангелами и уносится на небо, где Иисус Христос по этим каплям ведет счет русским страданиям. Ты пришел в Кремль, в царский чертог, когда Россия совсем погибала, и в русских людях ни крови, ни слез не осталось. О тебе говорили, что ты последний правитель России. Но ты ее удержал на краю, не дал упасть в бездну. За это тебе особая награда на небесах. Я за тебя каждый день молился и просил Государя Императора, нашего святого царя-мученика тебя вразумлять. Однажды ночью лежу и молюсь, не вставая. Вижу, оконце мое ночное начинает светиться, словно заря занимается. Ярче, белей. В келью ко мне, весь в сиянии, входит Государь Император. В полковничьем мундире, с Георгием, в золотых эполетах, с золотым нимбом вокруг головы, а за спиной белоснежные крылья, как у ангела. «Ты, говорит, Иоанн, молишься мне каждый Божий день, и я слышу твои молитвы. Ты молишь о спасении всей русской земле и спрашиваешь, что ждет впереди Россию. Всего тебе не могу сказать, а только то, что Россия уцелеет в бурях мира сего и станет великой и сильной, и в ней опять просияет православная вера. Но будут впереди великие потрясения и великие испытания для русских людей, как и в дни моего царствования. Во время этих испытаний и напастей Верховный Правитель России будет убит. Знаю, как ты молишься за русского правителя, как просишь за него у Господа. Призови его к себе и передай, что услышал. Верховный Правитель России будет убит. А год его смерти читай на стене». Подошел и золотым перстом начертал на стене красное число. И исчез, только воздух в келье светится, пахнет лилиями, и число на стене отекает кровью. За этим звал тебя. Это хотел передать. Этому верь, потому что сам Царь убиенный велел тебе передать. Теперь же ступай». Я ушел от старца. Уехал из Пскова. Узнал, что через неделю он отдал Богу душу и был погребен в пещерах. Я же принял решение не идти на «третий срок». Чтобы в указанный царем год мне не быть Президентом. Вот истинная причина моего решения, и об этом ты знаешь один. Минует роковой год, и я снова вернусь в Кремль, как законно избранный Президент.

Он умолк, и глаза его затуманились, будто он прозревал тайну мира. Виртуоз, потрясенный, смотрел на него.

— Ты хочешь сказать, что, услышав пророчество, стараешься избежать злой судьбы?

— Именно так, — кивнул Ромул. 

— Вместо себя под топор судьбы подставил Лампадникова? 

— Да, — ответил Ромул. 

— Таким образом, ты собираешься обмануть судьбу? Уповаешь на слепоту рока? Вместо своей головы на плаху, под топор слепого палача, кладешь чужую голову?

— Именно так, — повторил Ромул.

— Ты хочешь обмануть Господа Бога и его удар навести на другого?

— Ведь не случайно же мне старец передал пророчество. Значит, хотел меня уберечь.

— Ты выдал своего друга Лампадникова Господу Богу, чтобы Тот его поразил? Тебе не жаль друга?

— В политике не бывает друзей и не бывает жалости. Я спас Россию от распада, сохранив государство. Теперь я должен двинуть Россию вперед. Влить в нее новые силы. Возродить промышленность, армию и культуру. На месте русского пепелища и создам могучую державу, перед которой ахнет мир. Я знаю, как достигается Русское Чудо. Уже собраны гигантские деньги or продажи нефти и газа. Созданы корпорации, куда пойдут эти деньги. Готовы проекты новых кораблей и самолетов, космических станций и звездолетов. Ученые и инженеры, художники и философы, управленцы и футурологи ждут часа, когда я запущу проект «Русское Развитие». Но я сделаю это после рокового года, когда осуществится пророчество, и я вернусь в мой малахитовый кабинет. Там уже не будет Лампадникова, которого поразит молния. Этим исчерпывается его государственная миссия, что, на самом деле, очень немало. Вот почему я искусственно задерживаю «Развитие», не позволяю Лампадникову расходовать деньги на строительство дорог и медицинских центров, оттягиваю старты новых ракет и спуск на воду новых кораблей. Пусть он выполнит свою миссию и исчезнет. Я же буду творцом Русского Чуда.

Виртуоз, пораженный, смотрел на того, кто недавно был Президентом, а теперь, благодаря непомерным усилиям его, Виртуоза, именуется Духовным Лидером нации. Вся магия властных технологий, весь кладезь политических знаний, вся гениальность замысла: «два в одном» и «один в двух» — таили в своей глубине несколько тихих слов, произнесенных умирающим старцем. Громогласные партийные съезды и красочные шумливые действа, искусные виражи политиков и хитроумные выборы — лишь обманчивая внешняя видимость. Она скрывает потаенный смысл государства. Истинную природу власти, источник которой — не в народной любви, не в сильной преданной армии, не в богатой казне, а в недоступной разумению высоте, в небесной беспредельности, где творится неземная история, звучат пророчества, рождаются и падают царства. Только праведник может подняться ввысь, встретиться с небесными ангелами, и те поведают ему о неисповедимых земных путях.

— Артур ни о чем не догадывается? Я знаю, к нему приезжали монахи из Псково-Печорского монастыря.

— Тайна эта была запечатана между мной и отцом Иоанном. Теперь ее знаешь ты.

— Значит, не случайно вы жили с Артуром на одном ленинградском дворе. Не случайно он столкнул тебя в люк, желая твоей смерти. Не случайно снабдил тебя холостыми патронами и подсунул на олимпиаде фальшивый ответ. Уже тогда ваши жизни переплелись нерасторжимо, и где-то на белой стене, начертанная золотым перстом, уже краснела роковая дата.

— Все так, — кивнул Ромул.

Виртуоз чувствовал над собой возносящийся, бесконечный коридор, ведущий в небо, где витают высшие смыслы, случаются события истинной, небесной истории, обитают духи, управляющие земным бытием. Этот коридор был закрыт для него тяжелым люком, который он не в силах пробить. Задвинут чугунной плитой, которую невозможно сдвинуть. За этой плитой чувствовался ослепительный свет, бестелесная ясность, отделенная от него непрозрачной преградой. Сколько раз он пытался взлететь и пробить чугунную крышку. Сколько раз ударялся и с разбитой головой рушился вниз. Бразильские грибы сообщали его сознанию невероятную широту и подвижность, переносили из одних миров в другие, но были бессильны отрыть запечатанную вертикаль, отомкнуть железную дверь, пустить туда, где реют ангелы и существуют ответы на все земные вопросы. Проникновение в высшие сферы сообщало властителям небывалое знание, одаривало нечеловеческой мудростью, награждало небывалым могуществом. В секретной лаборатории «Стоглав», где хранились отсеченные головы, он узнал от профессора Коногонова, что лишь два российских властителя знали путь наверх, были соединены с мирозданием. Последний царь Николай и Иосиф Сталин. Один не удержал падающее царство, но был наречен святым. Другой поднял царство из праха, одержал мистическую Победу, но был осквернен невиданным поруганием.

— Спасибо за откровение, — сказал Виртуоз. — Теперь мне будет легче поддерживать двухкупольный храм власти. В один из куполов скоро ударит молния, и он обрушится. Но необходимо, чтобы молнии было куда ударить.

— Кстати, Илларион, хотел тебя спросить. Наш кинорежиссер Басманов действительно ведет свой род из времен Иоанна Грозного?

— От Федьки Басманова, опричника, царского кравчего, подававшего на царский стол печеных лебедей и павлинов. Его называли «согласник» и «царский ласкатель». Он участвовал в оргиях Грозного царя и вершил с ним содомский грех. Но пришел и его черед, царь отрубил ему голову.

— Богатая наследственность. Она проглядывает в его фильмах. Надеюсь, он создаст обещанный киношедевр.

— Он очень талантлив.

Ромул вдруг вытянул шею, склонил голову, приложил палец к губам и стал чутко прислушиваться:

— Слышишь? — спросил он шепотом.

— Нет,— Виртуоз, повторяя движения Ромула, вытянул шею. — Что такое?

— Поет.

— Кто?

— Не знаю. Послушай,

Виртуоз вдруг услышал дивный женский голос, доносившийся го ли из небесных высот, нисходя сквозь кровлю и лепнину здания. То ли из подземных глубин, восходя из таинственного подполья. Голос был пленительный, исполненный чарующей женственности, неизъяснимой печали, беспредельной любви. Оба слушали волшебный голос, словно дух не находил себе места, бродил по комнатам дома и кого-то звал, умолял. Постепенно звуки умолкли.

Виртуоз покинул «Дом Виардо». Мчался в автомобиле по летней Москве, ощущая над собой ребристую чугунную крышку, отделявшую его от ослепительного горнего света.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Президент России Артур Игнатович Лампадников, или Рем, как называли его на аппаратном сленге языкастые функционеры Кремля, обладал миловидным лицом, женственными глазами с поволокой, манерами интеллигентного петербуржца. Но странным образом походил на загадочное морское существо, которое струит среди подводных течений свои пятнистые волнообразные щупальца, почти сливаясь с разноцветными водорослями и морскими звездами. Это вкрадчивое колыхание и изысканная расцветка вводили в заблуждение крупную рыбу, что доверчиво, в поисках пищи, подплывала к нежным соцветиям, из которых вдруг вырывались бурные мышцы и намертво сжимали в клубке бьющуюся добычу. Острые, как бритвы, присоски вонзались в беспомощную плоть. Из шелковистой массы высовывался костяной клюв. Жутким чернильным блеском наливались выпуклые немигающие глаза. Огромной серебряной рыбой, трепещущей в железных объятиях, была Россия, из которой высасывали соки жадные щупальца, на которую был нацелен горбатый клюв и взирали мертвенные выпуклые глаза.

Так ощущал Рема Виртуоз, который входил в кремлевский кабинет, обильный малахитом и золотом, застав его хозяина, удобно развалившегося на ампирном диване в позе мадам Рекамье. Рем говорил, помогая себе взмахами маленькой холеной руки, словно перебрасывал произносимые слова собеседнику. Этим собеседником был журналист Илья Натанзон, сидящий чуть поодаль за круглым изящным столиком, на котором лежал диктофон. Мерцающий огонек диктофона, плавные взмахи ручки, сладкие обожающие глаза Натанзона создавали иллюзию безмятежности и благоденствия, которая вводила в заблуждение неосторожно заплывавших в кабинет рыб. Виртуоз, переступив порог, почтительно произнес:

— Я слишком рано? Могу подождать.

— Нив коем случае, дорогой Илларион, — Рем приподнялся с дивана, протягивая руку. Привстал и полненький, бородатенький Натанзон, устремив на Виртуоза глаза, из которых вдруг выкатились смешливые темные вишенки. Виртуоз пожал маленькую сухую ладонь Президента и влажную, обволакивающую длань Натанзона, который улыбался румяным ртом, скалил белоснежные зубы. — Я диктую нашему летописцу очередную главу книги. Как раз ту самую, где я описываю наши детские отношения с Долголетовым. Садись, послушай, я скоро освобожусь.

— Работать с Артуром Игнатовичем — одно наслаждение, — произнес Натанзон. — Текст совсем не приходится править. Он, как драгоценное литье, выпуклый и безупречный.

— Когда будет готова книга? — поинтересовался Виртуоз.

— Еще несколько сеансов,— сообщил Натанзон.— После этого я хочу уехать в Венецию, и там, у зеленого Гранд-Канала, завершу эту увлекательную работу.

— Как раз ко дню провозглашения Духовного Лидера Русского Мира, который мы отметим в Москве, не так ли? — Рем добродушно посмотрел на Виртуоза, и тому показалось, что в струящихся плавных течениях, среди разноцветного морского дна, вдруг на мгновение показался черный жестокий клюв, приоткрылась чернильная бездна.

Итак, продолжим. — Рем вновь откинулся на диване с золочеными подлокотниками в виде египетских сфинксов, а Натанзон опустился в кресло у затейливого столика, ножки которого были выполнены в виде золоченых грифонов. — Я рассказывал об отношениях с Виктором, с которым нас свела судьба в детстве и большом дворе на Литейном проспекте.

Он был из тех, кого называют — «мальчик из неблагополучной семьи». Отец, кажется подсобный рабочий, часто пил, падал прямо во дворе, и мы, ребятня, помогали ему добраться до его бедного подвала. Мать не отставала от супруга, и мы часто слышали ее истошную ругань. «Витек», — так мы называли Долголетова, — был неухоженный, вечно голодный, в какой-то неопрятной одежде. Мои родители жалели его, принимали у нас дома, подкармливали. Брали его вместе со мной в театр. Дарили то курточку, то ботинки, которые я уже переставал носить. Однажды произошел комичный случай. У нас дома намечался торжественный раут. У отца был юбилей, и мы ждали гостей, среди них писатели Даниила Гранина, артиста Кирилла Лаврова, директора Эрмитажа Пиотровского. Мама хотела блеснуть своими кулинарными достоинствами, рылась в каких-то изысканных кулинарных книгах и приготовила праздничный стол, украшением которого было блюдо испанской кухни. Молодая телятина, сваренная в красном нине, которая подавалась в холодном виде перед началом трапезы. Гости уже начали съезжаться, и тут вдруг неожиданно появился Витек. Словно учуял запах вкусной еды. Сначала его хотели как-нибудь деликатно выставить, но он делал вид, что не понимает намеков, и его оставили. Гости беседовали в гостиной, мой отец водил их в кабинет— показывал коллекцию старинных монет. Мама суетилась на кухне, а мы с Витьком в моей комнате мастерили макет корабля. Он на минуту вышел, а я продолжал мастерить. Вдруг слышу мамин панический крик. Гости и я имеете с ними бросились на этот крик и застали такую картину. Витек в столовой залез руками в большое блюдо с ломтями телятины, вытащил кусок и жадно ел, проливая соус прямо на белую с катерть. Когда мама застала его за этим занятием, он поперхнулся, уронил кусок на пол, кашлял, выплевывая на скатерть куски непрожеванной телятины. Он был страшно смущен, но писатель Гранин погладил его по голове, а Кирилл Лавров рассказал какую-то смешную историю из своего детства…

Лампадников улыбался, снисходительно, чуть печально, словно сожалел о милом, навсегда миновавшем детстве. Натанзон не скрывал ликования. Эпизод станет украшением книги, сплошь состоящей из пикантных подробностей президентской жизни. Губы румянились в черной бородке. Сладострастно блестели белые зубы. Глаза победно сияли, словно видели книжную полку элитного магазина, пухлый том, изданный головокружительным тиражом, и название, придуманное для него Виртуозом: «Президент. Негасимая Лампада».

— Еще один эпизод наших отношений, который я шутливо называю «На краю бездны». Как-то тайком я взял у моих родных деньги, которые они держали в гостиной под большой, красиво изданной книгой Пушкина. На эти деньги мы с Витьком пошли покупать эскимо. Я беззлобно его поддразниваю: «Если поклонишься мне до земли, куплю тебе эскимо». Он поклонился. «Кланяйся еще». Еще поклонился. Я купил эскимо ему и себе. Идем, болтаем. Проходим мимо канализационного люка. Люк открыт, чугунная крышка рядом. Поодаль копошатся ремонтники. Он вдруг хватает меня и пытается сбросить в люк. Теснит к краю, я вижу эту черную дыру, чувствую зловонье. Думаю: «Он хочет меня убить. Сейчас упаду и разобьюсь насмерть». В последний момент я как-то вывернулся, выскользнул. Он не удержался и упал в люк. Наверное, больно ушибся. Плачет на дне, умоляет вытащить его. Я бегом к ремонтникам. Они с фонарем спустились в люк и вытащили его, жалкого, мокрого и зловонного. Я его привел к себе домой, отмыл под душем, дал чистую одежду. И уже остерегался подшучивать над ним, зная его мстительность и жестокость…

Натанзон не мог скрыть наслаждения. Весь трепетал, покрывался пунцовыми пятнами. Книга обещала быть сенсационной. Ее переведут на многие языки. Ее ждут презентации, распродажи. Она принесет ему не меньшие успех и благополучие, чем та, что была посвящена Президенту Долголетову в пик его славы и могущества и называлась: «Долгие лета, господин Президент». Виртуоз выбрал его среди многих других журналистов, открыл доступ в Кремль, включил в «кремлевский пул», представил Ромулу. Теперь, когда звезда Ромула стала закатываться, он не стеснялся в своих статьях злопыхать в его адрес, поминал былые ошибки, упрекал за авторитарный стиль, отдавал предпочтение новому светилу, чей либерализм возвращал России утраченную было свободу. Натанзон напоминал деятельного трудолюбивого шмеля, отобравшего у одного цветка все его сытные и сладкие соки и перелетевшего на соседний, полный нектара.

— Еще один характерный случай, — продолжал Рем, взмахивая рукой, словно зачерпывал ладонью невидимую влагу и подносил к черному рыльцу диктофона, который походил на пьющего знерька с мигающим рубиновым глазком.— Витек был одержим страстью, которой заразил его отец. Он был охотник. Уезжали вместе с отцом на Карельский перешеек или на псковские озеро на несколько дней. Возвращались с добычей. Зимой — зайцы, весной и осенью — утки, тетерева, рябчики. Витек приглашал меня отведать дичь. На клеенке, под матерчатым абажуром появ– милась масленая сковорода, а на ней зажаренные, смуглые утки, рябчики. Жесткие, но душистые, невероятно вкусные. Отец Витьки ломал руками птицу, клал перед каждым на клеенку, наливал себе водку и выпивал. Мы ели, и если на зуб попадала застрявшая в мясе дробинка, клали ее на клеенку, состязаясь, у кого отыщется больше. До сих пор помню эти свинцовые катышки, сплющенные о птичью плоть, тускло поблескивающие под абажуром. Однажды осенью Витек сообщил заговорчески, что собирается на охоту, чтобы добыть лося. Он знал болото, где живет лосиное семейство, состоящее из двух взрослых лосей и лосенка. Он задумал убить лосенка, обеспечить свой дом мясом на всю зиму. Охота на лосей была запрещена, и то, что он задумал, было преступлением, жестоким и отвратительным. Я отговаривал его, стыдил, корил. Он смеялся надо мной, называл тряпкой. Сказал, что не нуждается во мне и сам убьет лосенка. Я не находил себе места. Представлял это звериное семейство, живущее на глухом лесной болоте. Как ночью под звездами они лежат в тростниках, грея друг друга дышащими боками. Как на рассвете идут чередой, раздвигая заросли, взрослые — впереди, а лосенок следом, переставляя хрупкие, как струнки, ноги, и над ними красная осенняя заря. Я знал, что Витек осуществит свою злую затею, убьет лосенка. И у меня возник план. Я сказал, что согласен ехать с ним на охоту, согласен разделывать тушу убитого зверя, вытаскивать ее из леса. Готов раздобыть патроны, снаряженные картечью, специально на крупную дичь. Через друзей отца добыл две пачки американских, «хемингуэевских» патронов, с которыми заправские охотники ездят в Африку на сафари, стреляют буйволов, антилоп, носорогов. Серебристые гильзы с оттиснутыми изображениями африканских животных. Я вскрыл один патрон, показал Витьку крупную, как ягоды смородины, дробь. Пересказал новеллу Хемингуэя «Снега Килиманджаро». Витек попробовал дробину на вкус. Остался доволен, приял пачки с патронами. Не знал, что из остальных патронов я высыпал порох, насыпал вместо него обыкновенный песок. Мы поехали на охоту на Карельский перешеек, в сторону Выборга. У обоих ружья, большие рюкзаки за спиной, ножи для разделки туши, виниловая пленка, в которую мы завернем кровоточащие ломти, чтобы кровь не проступила на рюкзаках. Добрались до места, переночевали у знакомого старика, а утром отправились в лес. Эти чудесные осенние дебри, сумрачные ели, последняя желтизна еще не опавших листьев, запах сырости, свежести, студеный предзимний холод. Мы отыскали болото, и оно пахло мхами, тяжелыми, стылыми водами, в кочках, в кривых березках, в поломанных черных тростниках. Шли, хлюпая сапогами, с ружьями наперевес. И вдруг увидели лося. Большая, коричневая, с проседью лосиха, с крупным лбом, огромными фиолетовыми глазами, с бархатными ноздрями, из которых вылетали букеты пара. И чуть поодаль — лосенок, изящный, хрупкий, грациозный, с выпуклой спиной и очаровательной лобастой головой, по грудь в вялой траве. Их явление среди леса было волшебным, это были первозданные боги, принимавшие людей в свое зачарованное звериное царство. Я любовался, боялся их спугнуть, обожал их дышащие живые тела, стеклянно-черные немигающие глаза, чуть заметное, витавшее над их головами сияние. Витек вскинул ружье и нажал на курки, раз, другой. Вместо громогласного выстрела прозвучало два трескучих хлопка. Взорвались капсюли. «Стреляй же, стреляй!» — крикнул он мне истошно. Я, не целясь, куда-то мимо выстрелил, слыша все те же холостые хлопки. Лоси развернулись и побежали. Я видел, как они переставляют ноги, как лосенок неловко перескакивает поваленное дерево. Когда выяснился мой подвох, Витек с воем кинулся на меня, и мы жестоко подрались. Не разговаривали месяц. И лишь с большим трудом помирились…

— Какой великолепный эпизод! — ликовал Натанзон, делая пометки в тетрадь. — Как он выпукло характеризует вас обоих!

Виртуоз разглядывал чернобородого толстячка с плотоядными губами и глазами умного плута, которому все всегда удается. Натанзон был оружием, грозным и точным, которое не раз использовал Виртуоз, уничтожая с его помощью, казалось бы, неуязвимые цели. Это оружие обладало стремительной скоростью, непредсказуемым маневром и глубокой проникающей силой. Оно было оснащено головкой самонаведения, и ему следовало сообщить лишь первоначальный вектор, после чего оно «захватывало» цель и преследовало ее до полного уничтожения. Однако владеющий этим оружием должен был знать, что возможны случаи, когда оно выходит из подчинения, разворачивается вспять и поражает того, кто дал ему старт.

— Продолжим печальный рассказ о нашей детской дружбе с Виктором Викторовичем Долголетовым, которому я столь многим обязан. — Рем печально улыбнулся, словно прощал другу давнишние прегрешения, о которых упоминал без мстительности, а лишь желая увековечить важные для истории подробности. — В десятом классе с моим другом что-то случилось. Он был неузнаваем. Прогуливал занятия. Не ночевал дома. Связался с какими-то новыми друзьями, которые водили его по дискотекам, ресторанам, злачным местам. Должно быть, у него появились женщины, потому что лицо его исхудало, осунулось, под глазами легли черные тени. Мы почти не общались, ему казалось, что я слишком инфантилен. Нам в школе предстояла контрольная работа по математике, очень важная для будущего аттестата. Виктор запустил все занятия, ничего не смыслил в алгебраических уравнениях. Во время контрольной работы взмолился, чтобы я помог решить ему задачу. Времени было в обрез, но я отложил свою задачу и решил его вариант, передал черновик с ответом. Мне не хватило времени, и моя работа оказалась незавершенной. Я получил три с минусом. Он же был настолько рассеян и не подготовлен, что, списывая мою шпаргалку, умудрился напутать. За что и получил двойку. Он обвинил меня, что я будто бы нарочно подсунул ему фальшивку, как и в случае с холостыми патронами. После этого наша дружба повисла на волоске…

— Ваша дружба зиждилась на взаимном влечении и антагонизме, — Натанзон поднес к глазам крохотный диктофон, на котором пульсировали хрупкие электронные цифры. — Я изучал ваши гороскопы, и в них есть очень сильные полюса притяжения и отталкивания. Вы обречены на дружбу и войну, сотрудничество и противостояние. Я думаю, что Илларион Васильевич, создавая оригинальную, небывалую в России «двуглавую» систему власти, очень внимательно изучал ваши с Виктором Викторовичем гороскопы. — Натанзон высказал это предположение так, словно не он по просьбе Виртуоза составлял эти два гороскопа. Талантливый журналист и непревзойденный мастер «черного пиара», Натанзон часто использовал астрологические познания, дабы изъясняться с суеверными читателями на «языке звезд». Это ему принадлежали «черные гороскопы» Ромула, напечатанные в оппозиционных газетах накануне второго переизбрания, в которых звезды сулили избраннику напасти и беды, а избравшей его стране — голод, войну и мор. Эти астрологические пророчества Натанзон выполнил по заданию лондонского изгнанника, ненавидящего Президента Долголетова. Виртуоз знал об этой тайной операции, но счел за благо ее не заметить.

— Что ж, поручим звездам сплетать и распутывать нити наших с Долголетовым отношений, — философски заметил Рем. — Но вот еще один эпизод, на котором наша юношеская дружба оборвалась. Я увлекся девушкой по имени Лена. Она была красива, романтична, светилась обаянием, наивной доверчивостью и возвышенными порывами. Она увлекалась Серебряным веком, знала живопись «Мира искусств». Мы ходили в Русский музей, где искусствоведом работала ее мама. Она отводила нас с Леной в запасник, показывала холсты Филонова и Малевича, феерического Лентулова и магического Кандинского. Мы много гуляли с Леной, и она рассказывала мне удивительные истории о старых петербургских особняках и дворцах. Я целовал ее у сфинксов на набережной, и Нева, черно-блестящая, несла на себе огненные отражения. Виктор подсмеивался над моим увлечением, которое казалось ему старомодным и платоническим. Он изображал из себя опытного любовника, искушенного ловеласа, но иногда присоединялся к нам во время прогулок. Сидел с нами в кафе, остроумно шутил, и Лене нравились его едкие шуточки. Случилось так, что я заболел и неделю лежал в постели с ужасным жаром и бредом. Мне мерещились чудовища в какой-то красной раскаленной пещере. Мерещилась Лена в ужасающем растерзанном виде. Мерещился Виктор в отталкивающих отвратительных позах. Когда бред отступил и жар начал спадать, внезапно зазвонил телефон, и я услышал несчастный, рыдающий голос Лены: «Приезжай!.. Спаси меня!..» Очень слабый, шатаясь, я подхватил такси и нашел ее в какой-то запущенной, ужасной квартире на Фонтанке. Она лежала на жутком скомканном покрывале, вся растерзанная, с синяками от засосов на груди и шее. На столе валялись опрокинутые рюмки, недопитая бутылка. «Что с тобой?» Она рассказала, что встретила на улице Виктора. Они гуляли, забрели в кафе. Пили легкое вино. Видимо, он подсыпал в ее бокал какое-то снадобье, потому что она почувствовала ужасную сонливость. Полусонную, он привез ее в квартиру к приятелю, снова угощал вином. И снова что-то подсыпал, так что бедняжка потеряла сознание. Очнулась в этой мерзкой постели, голая, в укусах и засосах. Я отвез ее домой, и больше мы не встречались. Я слышал, что она уехала во Францию, окончила Сорбонну, преподает там и редко наведывается в Петербург. Так и не вышла замуж. После этого мы порвали с Виктором, и лишь спустя много лет нас снова соединила судьба.

— Роковые отношения, — Натанзон выключил диктофон, понимая, что сеанс общения завершился. — Верю, что книга «Негасимая Лампада» будет исполнена пронзительной искренности. Мы выпустим ее к тому дню, когда будет провозглашен Духовный Лидер Русского Мира, о котором говорил Илларион Васильевич. Благодарю за исповедь. — Он встал и, пятясь, с легкой театральностью, проследовал к дверям. Покинул кабинет, оставляя Виртуоза наедине с Президентом.

Рем гибко поднялся, покинул ампирный диван и перешел к рабочему столу, на котором стоял плоский компьютер. Он был соединен с множеством удаленных компьютеров, размещенных в ситуационной комнате. День и ночь эти компьютеры собирали информацию о мировых событиях в режиме реального времени. Работавшие за ними аналитики складывали из этих бесчисленных фрагментов общую картину мира, которая, как облако, постоянно меняла свой образ. Отражала со всей возможной полнотой исчезающе малый отрезок длящейся бесконечно истории. Рем включил компьютер, поиграл клавишами. Отыскал сообщение об ангитеррористической операции в Дагестане. Были видны стреляющие бэтээры, перебегающий в шлемах спецназ, выстрел гранатомета, от которого рухнула стена одноэтажного дома.

— Мне дали понять, что эти точечные вспышки насилия инициируются нашим Духовным Лидером. Виктор, таким образом, дает мне понять, что только он один может контролировать ситуацию на Кавказе. И в случае, если я не стану соблюдать наши с ним договоренности, он может вновь запалить Кавказ.

— Такое возможно, но маловероятно, — ответил Виртуоз, рассматривая картину боя, раненого в носилках, вспышки выстрелов из дымящего дома. — Не следует поддаваться мнительности. Она — не лучший советчик.

Рем ударил по клавише. Появилось печальное, с выпуклыми губами и оленьими глазами лицо Ходорковского, который читал какую-то книгу, устало откинувшись в кресле. Он все еще находился в заключении, но уже не в общем бараке, а в отдельном, комфортно обставленном помещении, с хорошей мебелью, телевизором, библиотекой. Такое улучшение условий произошло сразу же после избрания нового Президента. Рем лично распорядился перевести Ходорковского из общего барака, что породило слухи о скором освобождении именитого узника.

— Пожалуй, я освободил бы его. — Рем рассматривал узника, который перевернул страницу книги и стал растирать затекшую ногу, не зная, что за ним наблюдают в Кремле. — Это резко ослабит нашего достопочтимого Виктора. Поставит рядом с ним другого Духовного Лидера, не мнимого, а истинного, снискавшего свою репутацию мученичеством. Но это опасно, не правда ли? Мы выпустим на свободу будущего Президента.

— Пусть живет, как княжна Тараканова, — усмехнулся Виртуоз. — А хочешь, давай наденем на него «железную маску».

Рем уже рассматривал биржевую динамику, показатели крупнейших отечественных корпораций, в том числе и Газпрома. Индексы последнего шли вверх, повторяя кривую цен на нефть.

— Теперь, когда наши с Долголетовым доли в акциях Газпрома сравнялись, пора подумать о разделении банков, где хранятся наши с ним деньги. Пусть он остается в «Дойче банке», в «Барклае», в «Банк оф Нью-Йорк». Я же перевожу свои деньги в Гонконг и Макао. На разных континентах им будет уютнее.

— Что называется, дружба дружбой, а денежки врозь, — съязвил Виртуоз.

— А вот посмотри, — Рем бегло читал статью в «Вашингтон пост» под названием: «Разногласия между Лампадниковым и Долголетовым больше нельзя утаить в мешке». Как ты думаешь, кто заказал американцам эту замечательную статью? Уж не ты ли?

— Я по-прежнему делаю все, чтобы сохранить баланс ваших отношений. Но не все в моих силах. Долголетов покинул Кремль и лишил себя таинственного магнетизма власти, которую источают гробницы царей, урны красных вождей, фрески Грановитой палаты. А ты подпал под действие этих волшебных сил. Ты становишься все тяжелее, а он все легче.

—               «Ты взвешен и найден слишком легким», — задумчиво произнес Рем. По его лицу пробежала легкая судорога, и на мягком, интеллигентном лице на мгновение обозначился черный жестокий клюв.— Ага, губернатор Приморья, опасаясь ареста, покончил жизнь самоубийством… Так мы скоро лишимся всех губернаторов, а также большей части мэров. Борьба с коррупцией не должна лишить нас «вертикали власти»… А, вот еще… Рухнул мост чрез реку Обь, а вместе с ним пассажирский поезд. Среди пассажиров есть утопленники…. Значит, надо снабжать пассажиров надувными плотиками, черт побери!..

Рем выключил компьютер и повернулся к Виртуозу:

— Скажи, что ты знаешь о поездке Долголетова в Псково–Печорский монастырь? О чем он там говорил со старцем Иоанном Крестьянкиным?

— Не ведаю, — ответил Виртуоз, стараясь не выдать волнения. — Ты же знаешь, он афиширует свои отношения с Церковью. Это соответствует его образу Духовного Лидера.

— Все-таки интересно, о чем они там говорили?

— Я наводил справки у монахов, но никто, даже настоятель, не присутствовал при встрече. Скоро после нее старец отдал Богу душу и был похоронен в пещерах.

— А нельзя ли его оттуда выкопать, отрезать голову и передать профессору Коногонову в «Стоглав»? Пусть добудет из мертвой головы содержание их беседы.

— Это рискованно. Вызовет недовольство в церковных кругах. Усекновение головы— это иудейская традиция. Вспомни Юдифь, обезглавившую Олоферна. Вспомни Соломею — ей поднесли на блюде голову Иоанна Крестителя. Иоанн Креститель — Иоанн Крестьянкин, это очень похоже. У тебя и так ищут еврейские корни.

— Это дело можно уладить, — настаивал на своем Рем. — Похитить голову, снять показания, а потом вернуть обратно. Я бы дал такое поручение директору ФСБ Лобастову.

— Поостерегись, — сказал Виртуоз.

— Ну, хорошо,— Рем мановением руки отмахнулся от сомнительной темы. — Сейчас начнут собираться наши «яйцеголовые». Ты их недавно слушал у Долголетова. Послушай теперь у меня.

В соседнюю с кабинетом «совещательную» комнату, где еще недавно главенствовал бывший Президент Долголетов, теперь входили знакомые Виртуозу сановники, присягнувшие на верность новому владыке — Президенту Лампадникову. Тут был энергичный, с верноподданным блеском в глазах кинорежиссер Басманов, схвативший двумя белыми жадными руками маленькую ладонь Президента. Лидер правящей партии Сабрыкин с тусклым жестяным лицом и жесткими, как кухонная терка, усами, — согнулся в поклоне, словно не решался схватить и поцеловать августейшую руку. Министр промышленности Данченко с влажными воловьими глазами, стремившимися угадать настроение и волю начальника. Очаровательная петербургская дама, мэр Королькова, в юном васильковом платье, пахнущая фиалками, с жемчужным лицом неотразимой светской львицы, тяжело переступавшая на венозных ногах. Директор ФСБ Лобастов, вкрадчивый, осторожный, с размытыми чертами лица, невыразительной вялой фигурой, — казалось, воздух вокруг его головы слабо туманится, словно голова испаряется.

Министр иностранных дел Валериев, лысый, лобастый, с коричневыми морщинами и выпуклыми надгробными дугами, — напоминал примата сутулой спиной и длинными повисшими руками, и только умные, усталые, все понимающие глаза выдавали в нем утомленного жизнью мудреца. Председатель правительственного телеканала Муравин, сдобный «бонвиван», не отказывающий себе в удовольствиях, искусно, словно мягкий шар, перекатывался из одной политической эпохи в другую, привнося в нее респектабельный конформизм. Министр обороны, неуклюжий увалень, никогда не носивший мундир, снискавший в войсках прозвище «макаронный маршал». Последним, сияющий и величественный, в благочестии и радушии, явился митрополит Арсений, седобородый и розовощекий, с эмалевой панагией, источавший бриллиантовый блеск и запах дорогих духов. Все пожимали Президенту руку, выслушивая от него несколько ласковых слов. Усаживались за широким столом, выражая готовность внимать, запоминать, исполнять. Виртуоз воспринимал их, как букет в хрустальной вазе, которую перенесли из «Дома Виардо» в Кремлевские покои, переставили с одного стола на другой.

— Спасибо вам, мои верные друзья, что почтили меня своим вниманием. — Рем мягко шутил, облекая обязательную еженедельную встречу в форму непринужденного дружеского собеседования.— Когда вас нет поблизости, я чувствую, что мне не хватает духовных калорий. Я нуждаюсь в вас, не только в ваших советах, но просто в вашем присутствии.

— А уж мы-то, Артур Игнатович, можно сказать, задыхаемся от недостатка кислорода, когда вас подолгу не видим, — пропела Королькова, и в ее миндалевидных глазах промелькнула блудливость старой комсомолки. — Уж вы нас пожалейте, приглашайте почаще.

— Вот и хорошо, что мы необходимы друг другу. Мой верный товарищ Виктор Викторович Долголетов замучил вас упреками. Мне говорили, он с карандашом просматривает газеты, считая, сколько раз появляется в статьях его и моя фамилия. Простим ему, у каждого свои слабости. Моя слабость — необходимость вас видеть, слышать ваши голоса, учиться у вас уму-разуму.

Напряжение, с которым поначалу усаживались за стол, улетучилось. Все чувствовали себя непринужденно, обласканные высочайшим расположением.

— Начну с поздравления вас, мой дорогой талантливый друг, — Рем обратился к режиссеру Басманову. — В Каннах мировая художественная элита склонилась перед вами, русским гением. Золотая пальмовая ветвь, которой отмечена ваша победа, помещает вас в круг лучших режиссеров мира. Вы возвращаете Россию в мировую культуру, преодолеваете нашу обособленность и отсталость. Знайте, что в ваших начинаниях я всегда рядом. Рассчитывайте на бюджетное финансирование. Россия нуждается в богатых, великолепных кинофильмах.

— Я задумал фильм о последнем нашем Государе, о его восхождении на Голгофу,— поспешил откликнуться Басманов.— Ведь понимаете, его святость обнаружилась уже в самые первые дни царствования. Святыми не становятся, ими рождаются. Большевики своим кровавым злодеянием лишь оформили святомученическую роль последнего русского царя.

— Как знать, может, и не последнего,— задумчиво произнес Рем, переводя взгляд на министра промышленности Данченко.— Мне очень понравился завод «БМВ» в Калининграде. Какой конвейер, какая культура производства. Настоящая Европа. Вы — молодец. Надо смелее избавляться от устаревших советских производств. Продолжайте привлекать известные мировые «бренды». Пусть будут «Самсунг», «Тошиба», «Сони». Пусть будут «Сименс», «Мерседес», «Дженерал моторс». Мы — часть мирового хозяйства. Пускай над русскими городами сверкают названия мировых лидеров.

— Хочу доложить, Артур Игнатович, через месяц мы пускаем пятый блок Бурейской ГЭС. Доставляем на «Руслане» по воздуху из Петербурга громадное колесо турбины. Было бы здорово, если бы вы приехали на открытие, подержались бы за лопасть турбины. «Колесо турбины, колесо истории». — Данченко повторил заготовку, которую перед этим озвучил на встрече с Ромулом. Виртуоз испытал к нему мимолетное презрение — за двуличие, за убогую, с трудом дающуюся образность. И тут же подумал, что поездкой на Дальний Восток Рем выбьет у Ромула еще один пропагандистский козырь.

— Как вам идет ваш васильковый туалет, — Рем польстил Koрольковой, добившись пунцового румянца на ее очаровательном лице. — Хочу поблагодарить за внимание к моей скромной персоне. Мне передали фотографию доски, которую повесили, благодаря вашим радениям, на стену моей школы. Слышал, что Виктор Викторович ревнует, сравнивал размеры досок, прикладывал линейку к буквам. Ну, уступите ему, сделайте ему доску на десять сантиметров больше. Только не изображайте его профиль. А то в профиль он похож на зверька. Впрочем, и в фас тоже.

— Сообщаю по секрету, Артур Игнатович. Уже готова доска на здание университета, где вы учились. Мы хотим выбить на ней золотом стих, который вы сочинили в студенческие годы.

— Это какой же стих? — поинтересовался Рем.

— Помню наизусть. «Друзья, преодолейте приступы тлетворной лени. Усовершенствуйте плоды глубоких размышлений»

— А что, недурно! — засмеялся Рем. — У вас прекрасная память, сударыня.

Виртуоз сидел поодаль, слушая разговоры. Перед ним лежал раскрытый блокнот, и он карандашом рисовал в него головы вельможных посетителей. Головы обладали сходством с оригиналами. Виртуоз, физиономист и психолог, обладал даром рисовальщика. В его домашних альбомах скопилась обильная коллекция карандашных портретов тех, с кем случалось ему сидеть на бесчисленных «круглых столах», представительских встречах, секретных совещаниях. Устрой он свою персональную выставку, она имела бы несомненный успех. Ибо это были не просто рисунки, а магическая графика, с помощью которой он воздействовал на живые объекты, подвергая их внушению и гипнозу. Вот и теперь он находил характерные мимические черты, переносил их в небрежные эскизы, слегка ретушировал, изображая на каждой голове геометрический знак, — квадрат, треугольник, эллипс, волнистую синусоиду, стиснутую спираль. Это были крохотные руны, миниатюрные каббалистические символы, которыми он кодировал человека, вскрывал его подсознание, овладевал его тайными сущностями. Сидящие перед ним господа вызывали в нем чувство презрения. Живучие и лукавые, вероломные и алчные, лишенные благородных порывов и возвышенных помыслов, они с энергией грызунов заполняли высшие этажи власти, цепко хватались за нее, мало помышляя о служении, о народе и государстве. Ничем не напоминали царских камергеров и сталинских управленцев, для которых государство было религией. Они имитировали деятельность, жадно обогащались, отправляя своих сыновей учиться в английские университеты, а дочерей — рожать в германские клиники. Все они имели тайные доходы, заграничные счета. Говорили о патриотизме и великой России, но, явись на Русь какой-нибудь оккупант или самозванец, были готовы переметнуться к нему и служить преданно, как недавно служили другому. Виртуоз их презирал и боялся, зная их жестокость и вероломство. И одновременно дорожил ими, как единственным ресурсом, которым обладало на сегодняшний день государство.

Рем обращался теперь к директору ФСБ Лобастову. Не приказывал ему, а дружески просил:

— Может, нам прекратить эти шпионские скандалы? Может, выпустить этих наших злополучных ученых на свободу? Ну что они могли украсть, если наша наука на полвека отстала от западной мысли? Двигатель внутреннего сгорания от «Запорожца»? Секрет брезента, обтягивающего фюзеляж По-2? Давайте-ка выпустим этого несчастного физика, за которого хлопочут наши правозащитники, улучшать репутацию России в глазах мирового сообщества.

— Да ведь он, Артур Игнатович, космические технологии хотел передать.

— Ну, зачем нам космические технологии? Мы что, на Марс хотим полететь? Давайте лучше устроим космический город в районе Сочи. Пусть миллиардеры приезжают сюда, как на Сардинию или Лазурный Берег. Здесь они поймут, что такое Русский Рай.

Он обратился к министру иностранных дел Валериеву:

— Если говорить о мировом сообществе, то, мне кажется, мы слегка переборщили в наших симпатиях к «Хамас» и «Хесбалле». Ребята крутые, ничего не скажешь. В мечеть сходить, из гранатомета пальнуть — это у них получается. Но нам интереснее последние достижения израильской медицины. Нам важны еврейские биотехнологии, позволяющие увеличить урожай пшеницы в сто раз. Я распорядился аннулировать поставки «Хесбалле» гранатометов «Корнет» и «Фагот».

— Совершенно с вами согласен, — Валериев болезненно наморщил лоб, и в его усталых умных глазах мелькнула затравленность обложенного флажками волка, — у меня завтра встреча с послом Израиля, и я передам ему эту приятную новость.

— Кстати, у меня на канале есть превосходный фильм об Израиле: «До встречи в Иерусалиме», — с готовностью произнес телевизионный председатель Муравин.— Все-таки удивительный народ, евреи. Вдруг собраться со всех концов света, вернуться на свои священные камни, построить государство, которому ней равных по стойкости, организованности, темпам развития. Я обязательно покажу этот фильм.

— Я не настаиваю, — мягко улыбнулся Рем, — а то и так «Интернет» полнится подробностями моей еврейской родословной. Уж ни шуточки ли это моего задушевного друга Виктора Викторовича? Признаться, он еще в школе отличался антисемитскими высказываниями в адрес нашей учительницы Семалии Львовны Трахтенберг, когда она ставила ему двойки по истории.

Виртуоз рисовал в блокнот, отнимая у сидевших за столом сановников их образ. Переносил на бумагу. Ставил на них крохотные тавро. Магическими символами соединял с незримыми полями энергий, где обитали высшие смыслы, существовали бесплотные духи, ждали своего воплощения великие идеи. Подобно Ромулу, хотел приобщить мелкие души к возвышенным идеалам, преобразить пошлых меркантильных служак в героев и подвижников, в Сынов Отечества, в опору государства. Он чаял преображение элиты, в которой вдруг зажжется жертвенная страсть, божественная идея служения. Преисполненные вдохновения и творчества, они повлекут за собой народ на исполнение долгожданного имперского дела, стремительного рывка, животворного Развития, в котором Россия обретет, наконец, свое потерянное величие. Но собравшиеся за столом камергеры оставались себялюбцами и плутами, искусными интриганами и мелкими сплетниками, которых не заботила судьба государства. Они облепили государственное древо, как летучие перепончатые мыши, пускаясь с наступлением сумерек в свой бесшумный скользящий полет, мелькая в свете кремлевских звезд, как исчадия.

— Я поддерживаю решение Министерства обороны не форсировать испытания стратегической ракеты «Порыв». — Эти слова Рем обратил к военному министру Курнакову. — Мир устал от ракет и тяготеет к фестивалям высокой моды. Прекрасна форма, придуманная нашим именитым кутюрье Любашкиным. Своим изяществом она напоминает театральные костюмы эпохи Дягилева. В глобальном мире будут состязаться не танки, не ракеты, не подводные лодки, а направления высокой моды. Нельзя ли пригласить модельеров от Версаче и Сен-Лорана, чтобы они придумали форму для наших танкистов, ракетчиков, а еще лучше — кавалеристов? Кавалерия — вот что возвращает армию в романтические времена рыцарства и благородного подвига.

Курнаков не мог понять, шутит Верховный Главнокомандующий или говорит серьезно. На всякий случай, заметил:

— Конь — скотина терпеливая. На нее куда меньше затрат. Кавалерист, хоть ноги кривые, но с виду всегда герой. Я за то, чтобы парады верхом принимать, как Жуков.

— Вы и есть, мой дорогой, Жуков наших дней. И живете в Жуковке, — незло пошутил Рем, отводя глаза от смущенного министра.

Митрополит Арсений разгладил свою платиновую бороду, сытно пошевелил свежими губами и сочным рокочущим голосом произнес:

— А как вы отнесетесь, уважаемый Артур Игнатович, к предложению возглавить крестный ход, идущий по местам мученичества и царственного служения последнего российского императора Николая Александровича? Святейший был бы счастлив, если бы вы согласились.

— Для меня это — несомненная честь, Владыко. Но передайте Святейшему, что это скорее приличествует нашему дорогому Виктору Викторовичу Долголетову. Ведь он у нас — Духовный Лидер, и ему отводится место под хоругвями. Я же, недостойный, призван руководить страной.

Теперь он обращался к Председателю Думы и партийному лидеру Сабрыкину, который страстно и преданно, как спаниель, откликнулся на голос хозяина:

— Передайте инициативной группе партийцев, сделавших лестное для меня предложение, что я очень ценю их намерение. Вообще, партия под вашим водительством сделала заметный организационный и интеллектуальный рывок. Ее работа в Думе выше всяких похвал. И пусть не верят слухам, которые стали распускать еще во времена прежнего президентства. Что, дескать, партию ожидают чистки, гонения, выбивание из ее рядов каких-то мифических коррупционеров, привлечение к суду каких-то несуществующих взяточников. Партия — наш золотой фонд, наш кадровый резерв, наша интеллектуальная лаборатория, где мы отрабатываем самые эффективные методы государственного строительства. Никогда нечистая рука не коснется белых одежд, в которые облекла себя наша партия. — Сабрыкин, по мере того, как говорил Рем, расправлял плечи, выпрямлял спину, начинал гордо посматривать по сторонам. На его блеклом, в металлической шелухе лице заиграл румянец. — Я слышал, вам недавно здорово повезло на рыбалке? Выловили щуку, окольцованную Петром Великим? Первые апостолы тоже были рыбаками. Не забывайте, вы не только ловец рыб, но и ловец человеков. Партия — это бредень, который мы погружаем в людское море и вылавливаем лучших из людей.

Виртуоза восхищала та легкость, с какой Рем отбирал у Ромула его приверженцев, поднося каждому пиалу сладкой лести И те самозабвенно выпивали приторный нектар, позволяя себя обольщать. Он восхищался Ремом и презирал вельможную челядь, чуждую благородства, столь глубоко проникли в нее пороки власти. Государство, имея таких приверженцев, было обречено. Но не было иных вельмож, и он, демиург государства, должен был работать с чернью.

— Теперь, когда мы обменялись мнениями, я бы хотел сделать небольшое заявление по поводу ряда статей, появившихся в наших ветряных и взбалмошных СМИ. Не знаю, откуда дует ветер, может быть, из «Дома Виардо», но обществу навязывается мнение, будто бы прежний Президент Виктор Викторович Долголетов готовил страну к Развитию, к долгожданному рывку, к русскому экономическому и духовному Чуду. А я, нынешний Президент, останавливаю это Развитие, отказываюсь от рывка, отдаляюсь от Русского Чуда. Это в корне не верно. Если бы страна приняла вариант Развития, который вынашивает наш уважаемый Духовный Лидер, мы получили бы — не преуменьшаю — сталинские пятилетки, сталинское насилие, сталинский ГУЛАГ. Мы получили бы в качестве врага объединенную Европу и Америку и все свои небогатые накопления спустили бы на гонку вооружений, на возведение нового «железного занавеса». Вы хотите, чтобы вас смещали с должности за малейший просчет? Хотите показательные процессы, связанные с коррупцией? Хотите конфискацию имущества и позор под улюлюканье злобной толпы? Хотите, чтобы вновь народ надел стеганые ватники, а вчерашние министры, главы департаментов, председатели советов директоров валили лес в сибирской тайге, осваивали месторождения меди в районе БАМа? Я гарантирую России плавный экономический рост, неуклонное преуспевание, с сохранением драгоценного кадрового потенциала, к которому вас всех причисляю. Мы не станем ссориться с Западом и Америкой, не будем раздражать их необдуманными «мюнхенскими речами». Запад стремительно падает, Америка на глазах слабеет. Мы не станем с ними сражаться, и они сами рухнут, как рухнули здания-близнецы, когда в них врезались «Боинги». Два года, как страна проголосовала за меня на выборах. Еще два года я останусь в Кремле. Но время летит быстро. Уже теперь народ хочет знать, стану ли я переизбираться на второй срок, или вновь уступлю мое место Долголетову. Элиты хотят знать, кто будет Президентом через два года. Вы стоите перед выбором, — он или я. Сталинский мобилизационный режим с непредсказуемыми результатами, «черными воронками» и многомиллионной армией или гарантированный, гармоничный прогресс с сохранением демократических свобод, при которых каждому таланту в бизнесе, культуре или политике гарантировано преуспевание. Не требую немедленного ответа. Мы еще не раз соберемся, чтобы поговорить на эту тему. Знайте, что все вы мне дороги. Я не могу без вас обойтись. Вместе мы сделаем Россию великой.

С этими словами Рем поднялся и стал обходить стол, с каждым прощаясь за руку. Взволнованные визитеры кланялись и расходились. Когда мимо Виртуоза проходил сутулый, длиннорукий министр иностранных дел Валериев, Виртуоз задержал его и протянул на ладони крохотную спиральку, выпавшую из министра в гостиной комнате «Дома Виардо». Министр испуганно взглянул на блестящую пружинку. Быстро взял и вставил себе куда-то за ухо. Виртуоз услышал, как в голове министра что-то нежно затикало.

Виртуоз собрался было проститься, но Рем удержал его. Держа под локоть, вернул в кабинет, усадил за маленький столик.

— Хотел тебя спросить, что собой представляет «монархический проект»? Существует ли он еще в нашем обществе?

— «Монархический проект»? — удивился Виртуоз. — Пожалуй, существует в виде фантазии нескольких интеллигентов. Художник Глазунов, например, режиссер Михалков, князь Чавчавадзе. Ну, конечно, православная церковь на уровне приходских священников и монахов в отдаленных обителях. Еще кое-кто из казачества, выбиравшего себе в цари покойного скульптора Клыкова. «Монархический проект» всплыл, как затея Бориса Немцова, руководившего захоронением в Петропавловской крепости царских останков. «Проект» был нужен для того, чтобы облагородить позднего Ельцина, которого, с легкой руки либералов, называли «Царь Борис». Пожалуй, больше тебе ничего не скажу.

Рем смотрел в окно, за которым открывалась Ивановская площадь, влажная и солнечная от грибного дождя. Тускло темнела Царь-Пушка, отбрасывал тяжелую тень Царь-Колокол. Сияли купола, похожие на мятые золотые яблоки.

— Посмотри вот это, — Рем подошел к столу, взял лежащую на нем газету, протянул Виртуозу. — Почитай.

Виртуоз принял несвежую, на дешевой бумаге газету с блеклой надписью «Тобольские ведомости». Стал читать статью, выделенную красным фломастером. Статья называлась: «Цесаревич избежал большевистской казни».

В статье говорилось, что злодеяние в Ипатьевском доме имеет тайну, доселе тщательно скрываемую. Цесаревичу Алексею чудом удалось избежать убийства, ибо в ночь перед казнью его место занял мальчик, сверстник царевича, Иван Мызников, сын екатеринбургского мещанина Егора Мызникова, который, будучи монархистом, принес сыновью жертву, спасая наследника престола. Через своего родственника, служившего в охране дома; тоже тайного монархиста, мещанин Мызников осуществил подмену, принял цесаревича, переправив его в безопасное место. Сын же его погиб мученической смертью вместе с царем и его семейством. Именно этим обстоятельством объясняется несовпадение ДНК найденных останков царевича с ДНК остальной семьи. Спасенный царевич, передаваемый из одних спасающих рук в другие, изменил фамилию и имя. Нареченный Семеном Горшковым, благополучно достиг совершеннолетия, работал в одном из леспромхозов Урала, женился на дочери лесного объездчика и родил сына Федора. Когда началась война, добровольцем ушел на фронт и погиб под Сталинградом в 43-м году, в штрафном батальоне. Федор Горшков окончил горный техникум, работал на горнодобывающих предприятиях Южного Урала, вступил в партию и был направлен на партийную работу в Богорякский район Челябинской области, где получил должность инструктора райкома. Женился на местной учительнице. У них родился ребенок, которого они назвали Алексеем, в честь деда, скрывавшего свое истинное имя. Когда младенцу едва исполнилось пять месяцев, оба родителя скоропостижно скончались, предположительно от того, что выпили воду из реки Сечи, отравленной радиацией. Младенца отдали в местный детский дом, где он и вырос без родителей. Окончив школу и Челябинский педагогический институт, историческое отделение, Алексей Горшков, а, по сути, Алексей Романов, сберегая тайну своей родословной, отправился в город Тобольск, место пребывания царской семьи перед ее отправкой в Екатеринбург. В Тобольске Алексей Горшков работает в краеведческом музее, изучая материалы о тобольской ссылке Романовых. Готовит экспозицию редких фотографий, сохранившихся в тобольских архивах. И никто из сотрудников музея, из друзей и знакомых Горшкова не догадывается, что среди них находится прямой потомок Государя Императора Николая Второго, законней наследник и претендент на российский престол.

Посменным подтверждением родственных связей Алексея Горшкова с цесаревичем Алексеем Романовым является тот факт, что Горшков страдает гемофилией — несворачиваемостью крови, которой, как известно, страдал царский отпрыск.

Статья была подписана: корреспондент «Тобольских ведомостей» Марк Ступник. К ней прилагалась фотография низкого качества — лицо молодого мужчины, обрамленное русой бородкой, с высоким лбом и спокойными печальными глазами, отдаленно похожее на лицо Николая Романова.

Прочитав статью, Виртуоз удивленно взглянул на Рема:

— Что тебя здесь поразило? Обычный апокриф. Их много появляется — и о Романове, и о детях Сталина, и о смерти Юрия Гагарина. Россия — страна апокрифов. Русский человек не верит официальной истории и создает свою, подпольную историю. Я даже думал издать том альтернативной истории, как ее пишет русское катакомбное сознание. Там может быть такая глава: «Самозванец как недостижимый идеал русских представлений о власти».

— Слушай, Илларион, а ты не мог бы этим заняться? — Рем кивнул на газету.

— Чем, прости, заняться?

— Я и сам не знаю. — Рем рассеянно смотрел в окно, где круглились мятые золотые яблоки на древе русского познания добра и зла. — Как бы тебе сказать… Наш друг Виктор Викторович Долголетов, он ведь у нас Духовный Лидер. Благодаря твоим технологиям его Духовный авторитет уравновешивает мой президентский статус и делает наши властные потенциалы равнозначными. Но его авторитет неуклонно падает, его духовная власть тает, ибо придумана тобой. Это ты из своих легких надышал вокруг него атмосферу, но она улетучивается. Ибо планета «Долголетов» слишком мала, чтобы своей гравитацией удержать этот чудодейственный воздух. Мне нужно, чтобы Долголетов побыстрее потерял атмосферу. Если рядом с ним возникнет другой Духовный Лидер, другая фантастическая личность, окрашенная драмой русской истории, мученичеством, чудом и святостью. Если появится фигура, в которой люди увидят искупление ужасного века с революцией, Гражданской войной, страшной военной бойней. Если появится человек, несущий искупительную идею, благую весть о будущей России, то это и будет истинный Духовный Лидер, а от мнимого ничего не останется.

— Ты хочешь, чтобы я вырастил самозванца?

— Я тебя не неволю. Ты великий маэстро, великий Виртуоз. Я многим тебе обязан. Не мыслю себя без твоей поддержки. Но ты должен сделать выбор между мною и Долголетовым. Равновесие невозможно. Весы склоняются в мою сторону. Он добровольно ушел из Кремля, и его покинули «кремлевские духи». А я оказался в Кремле, и «кремлевские духи» питают меня своими сокровенными силами. Ты должен выбрать, Илларион.

Виртуоз смотрел в окно, за которым росло громадное дерево, уходящее корнями в бледное московское небо, опустившее крону к башням и соборам Кремля. На ветках вещего дерева качались золотые плоды, вкусив которые мудрец приобщался к божественным знаниям, а правитель становился помазанником. Плоды качались, ударяли один о другой, издавали звоны, от которых у Виртуоза кружилась голова. Казалось, стоит откусить золотую мякоть, ощутить на губах таинственную сладость, и откроется долгожданный путь в небо, распахнется лазурь, и в душу вольются необъятные смыслы, проникнут неизреченные знания об истинном устройстве Вселенной.

— Ты действительно этого хочешь? — слабо спросил Виртуоз.

— Не знаю… Здесь таятся большие возможности.

— Ты гениален.

— Здесь только мое предчувствие. Ты со своими методиками сможешь воплотить это в жизнь.

— Это опасно.

— Власть опасна. Никто не может сказать, как завершит свое правление властитель. Повезут ли его на лафете под звуки траурных маршей, среди рыдающих толп и склоненных знамен. Или сбросят с колокольни Ивана Великого, зарядят его трупом пушку, и выстрелят в сторону Москвы-реки.

— Ты гениален, Артур. Я буду думать… — Виртуоз поднялся, собираясь уйти.

— Подожди, у меня к тебе просьба, — остановил его Рем.

— Слушаю.

— Покажи мне эту заветную тибетскую позу «Скрипичный ключ».

— Ты знаешь об этой позе? Откуда? — изумился Виртуоз. Он хранил в тайне этот пластический иероглиф, входивший в инструментарий метафизической хирургии. Дважды он осуществлял магическую пересадку сердца — от Ельцина к Долголетову и от Долголетова к Лампадникову. Открыл сокровенную позу Долголетову, мосле чего тот вырвал сердце у Ельцина. Просьба Рема испугала его. Желая овладеть этой позой, Рем замышлял вырвать у Ромула сердце. — Откуда ты знаешь об этой позе?

— Я спускался в «Стоглав», беседовал с профессором Коногоновым. Он сообщил, что, сканируя мозг Ельцина, расшифровал его предсмертный вскрик: «Он принял позу «Скрипичный ключ»! … Изображает «Скрипичный ключ! … Он вырывает мне сердце!» Ты не раз рассказывал мне о метафизической трансплантации сердца Долголетова в мою грудь. Я чувствую, как во мне бьются два сердца, его и мое. Сердце Долголетова диктует мне свою волю. Я хочу от него избавиться.

— Этой позой нужно долго овладевать. Эта танцевальная поза есть поза палача, высекающего сердце из груди своей жертвы.

— Я не стану брать у тебя уроки этого зловещего балета. Просто покажи один раз.

Виртуоз вышел на середину кабинета. Выпрямил спину. Туго напряг крестец. Приподнял левую ногу, повернув стопу внутрь. Распростер в воздухе руки, придавая им форму пропеллера. Молниеносным взмахом провел ладонью перед грудью, мысленно ее рассекая, срезая с аорты красный бутон дрожащего сердца.

— Вот и все, — сказал он, видя, как в темных глазах Рема полыхнул торжествующий огонь, словно моментальная вспышка фотографа.

Рем встал посреди кабинета, пытаясь повторить танцевальный этюд. Его приподнятая нога смешно вывернулась. Руки криво загнулись. Он был похож на жука, посаженного на булавку.

— Нет, не могу, — разочарованно произнес Рем, — Не дается и мне загогулина.

— Я пойду, — сказал Виртуоз, унося с собой провинциальную газету.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Президент Лампадников находился в своей подмосковной резиденции «Барвиха-2», предполагая посвятить утро наблюдениям за животными в небольшом зоопарке, который размещался тут же, на территории усадьбы. Зоопарк— единственное нововведение, которое позволил себе Лампадников, заступая на место своего предшественника Долголетова, не подвергая перестройке простое и красивое здание резиденции. Он уже облачился в прогулочный костюм, достал фотоаппарат, подаренный ему премьер-министром Англии, чтобы сделать несколько снимков уссурийского тигра, недавно помещенного в зверинец. Предстояло утреннее кормление зверя. На завтрак хищнику был доставлен живой олень. Лампадников хотел запечатлеть сцену поедания оленя, чтобы пополнить серию своих «натурфилософских» фотографий. Он давно уже оставил ружейную охоту, предпочитая «охотиться» с фоторужьем, отыскивая в природе моменты схваток и поеданий. Бабочка, которую склевывает трясогузка. Дрозд, в которого вонзается ястреб. Гусеница, которую поедают муравьи. Политическая жизнь, в которой он участвовал, тоже была непрерывной едой — утром на стол гурману подавали зажаренного и проперченного политического противника, а на ужин он сам становился вкусно приготовленным блюдом. Эти забавные размышления были прерваны появлением секретаря, который доложил, что экс-президент Долголетов направляется в «Барвиху-2» и просит его принять. Раздосадованный тем, что ему помешали в приятном времяпрепровождении, Лампадников, он же Рем, отложил фотокамеру и принялся ждать.

В окно из-за шторы он наблюдал, как вышел из машины Долголетов, невысокий, стройный, точеный, чем-то напоминавший шахматного офицера, вырезанного из слоновой кости. Направился под колонны, резко взмахивая левой рукой, прижимая к бедру правую кисть. Это был признак сосредоточенности и концентрации воли, что предполагало внутреннее борение и серьезный повод, побудивший Ромула нанести внезапный визит. Рем усмехнулся и не пошел встречать Ромула, нанося его самолюбию укол, выигрывая несколько очков еще до начала схватки.

Ромул вошел, с порога меняя выражение лица. Угрюмое и сердитое, оно сменилось на радушное и насмешливое, с той очаровательной застенчивой улыбкой, которую так обожали дамы из числа его многочисленных поклонниц.

— Прости, что не вышел к тебе навстречу. Звонил Сабрыкин, — Рем кивнул на мобильный телефон, зная, что и этим сообщением уязвлял Ромула, полагавшего, что дела партии находятся в его компетенции. Они обнялись, и Рем почувствовал неестественность объятий, напряженность гибкого натренированного тела. — Очень рад тебе, дорогой Виктор.

Ромул, разомкнув объятья, прошелся по светлой, залитой шлицем гостиной, оглядывая стены, потолок:

— Не был здесь два года. Все как прежде. Впрочем, есть небольшие изменения. На столе стоял бюст Петра Великого, теперь здесь стоит Вениамин Франклин. Здесь висела картина: «Битва при Корфу», теперь здесь милый пейзажик. В остальном все, как прежде.

— Я не хотел ничего переделывать. Через два года ты снова станешь хозяином дома, и ничто тебя не должно раздражать.

— Спасибо за чуткость. Однако эти маленькие изменения, которые ты произвел в интерьере, подчеркивают наше несходство. Я — солдат, ты — гуманитарий. Я — славянофил, ты — западник. Но именно это несходство учитывалось технологами, обеспечивающими преемственность власти. Курс прежний, однако, несколько новых оттенков.

— Наш друг Виртуоз — замечательный колорист. Его искусство — в оттенках.

Они уселись. Ромул на удобный мягкий диван в кожаных складках, напоминавший бегемота. Рем — в глубокое, обтянутое той же складчатой кожей кресло. Солнце отражалось в часах Рема, и легкий зайчик трепетал на стене над головой Ромула, повторяя пульс руки.

— Ты не можешь себе представить, какое отдохновение я испытываю вдалеке от Кремля. Быть Президентом — это рабский, галерный труд. Помню, когда я вставал каждое утро, мне казалось, что я должен отдать стакан живой крови. И так каждый день, мждый день. Теперь этот стакан сцеживаешь из себя ты. — Ромул смотрел на преемника с видимым участием, почти с состраданиям, но и с потаенной тревогой и подозрительностью.

— Я только теперь начинаю тебя понимать. Не знаю, как насчет крови, но — ни минуты покоя. Такое ощущение, что ты складываешь за день кирпичную стену, кирпичик к кирпичику, промазываешь швы, а наутро стена рассыпается. Люди, на которых я опираюсь, — аппарат администрации, министры, силовики, самые близкие и доверенные, внушают постоянную тревогу и недоверие. В них чудится заговор, саботаж. Ведь все эти люди достались мне от тебя. Может быть, я их не устраиваю? — Рем поймал солнце хрустальным циферблатом часов и направил его в зрачок Ромула. Отраженное от «Патек Филипп» тончайшее жало вонзилось в глаз Ромулу, и тот, уклоняясь от микроскопического ожога, отдернул голову.

— Конечно, выбранная мною роль, дается не просто, — Ромул сощурил обожженный глаз. — Быть Духовным Лидером — это целое искусство. Я читаю русские народные сказки, чтобы лучше понять архетипы русского народа. Почему любимый народный герой — Иван Дурак? Почему вместо благородных рыцарей и всеведущих мудрецов явлен нам колобок? Русская печь, на которой лежал Емеля, с его «по щучьему велению, по моему хотению» — не есть ли это русская альтернатива, ожидание исторического чуда, нежелание вмешиваться в сомнительный исторический процесс? Упование русских на царя и одновременное отвержение царя, вера в самозванца — не есть ли это мечта о райском правлении, о райском совершенном правителе?

— Колобок — как образ русского рыцаря, — это уж слишком! — засмеялся Рем, вновь направляя в глаз Ромула солнечный укол. Тот отдернул голову, уклоняясь от лазерного луча. — Может быть, тебе, как Духовному Лидеру, следует явить народу чудеса?! Например, чудеса исцеления. Представляешь, к памятной доске, которую Королькова установила на стене нашей школы, к твоей, а не моей доске, приходят бесплодные женщины. Трутся об нее! низом живота и начинают плодоносить. Или являются слепцы, которые читают по Брайлю, и вдруг видят, что золотыми буквами начертано: « Окончил с отличием Президент России Виктор Викторович Долголетов». Так из Духовного Лидера ты превратишься в Святого. — Он вновь уловил энергию гигантского, пылающего в мироздании светила, направил луч в глазное яблоко Ромула, и луч, вонзившись, сжег маленький участок сетчатки.

— Да перестань ты! — раздраженно произнес Ромул, отстраняя голову. — Кстати, об аппаратчиках и министрах. Я знаю, ты начал кадровые перестановки в силовых структурах, не посоветовавшись со мной. Хотя твои назначенцы занимают второстепенные роли, но политологи, эти трупоеды, начинают гадать, не является ли это подкопом под верных мне силовиков, не замыслил ли ты смену силового блока, чтобы уменьшить мое влияние.

— Ты правильно определил политологов — трупоеды, поедатели падали. Тебя не должны беспокоить эти новые назначения. Обычная ротация. Одни уходят на пенсию, другие проворовались, третьи — тупицы. Новых людей подбирал не я, а те, кого ты сам назначал. Вернешься в Кремль, они будут твоей гвардией. — Рем перестал мучить Ромула солнечным зайчиком. Извлек из кармана связку брелоков, надетых на ремешок, — старинная золотая монета из бактрийского кургана, собачья голова, выточенная из красного коралла, искусственно выращенный кристалл изумруда. Стал играть брелоками, перебирать их на виду у Ромула и, заметив, что гостя раздражают шевеленья его пальцев, позвякивание драгоценных безделушек, чуть улыбнулся.

Еще один мой совет. Мне сообщили, что ты направлял в Краснокаменск к Ходорковскому своего представителя и он якобы вел переговоры с узником по поводу его возможного освобождения. Учти, это очень рискованная игра. Ходорковский на свободе — фактор дестабилизации. Он становится новым центром влияния, разрушает тщательно выверенный баланс элит. Если ты хочешь сделать это в пику мне, не заблуждайся. Удар пойдет на тебя. Все знают твою роль в деле «ЮКОСа». Реванш Семьи, который возможен после освобождения Ходорковского, ударит, прежде всего, по мне, который «вырвал сердце Ельцину», как болтают все те же политологи. Но он срежет и тебя — владельцы «ЮКОСа» мстительны, как их древние иудейские предки. Они обойдутся с тобой, как евреи обошлись с Эйхманом. Будешь сидеть в Басманном суде в пуленепробиваемом террариуме.— Ромул с раздражением смотрел, как в маленьких бойких пальцах Рема меняются местами золотая монета, изумрудный кристалл и красная собачья голова.

Рема забавляло его раздражение. Забавляло, что Ромул употребил слово «террариум», косвенно отождествив его с ящерицами и змеями.

— Если прав тот, кто распространяет слухи о моих еврейских корнях, то Невзлин и Ходорковский не станут обращаться с единоверцем, как с Эйхманом. Не посадят меня в террариум. — Он манипулировал песьей головкой, бактрийской монетой и лучистым изумрудом, видя, как раздражается Ромул. — Но я хорошо тебя понимаю, хоть и не столь опытен, как ты. Любые серьезные решения впредь стану согласовывать с тобой, как мы договорились. Я твой друг, твой ученик, всем тебе обязан. Помню условия нашего священного договора.

— Прошу, убери эти дурацкие погремушки! — Ромул кивнул на брелоки. — Я хочу, чтобы ты понял главный принцип управление такой страной, как Россия. Равновесие внутри элитных кланов. Стравливай, вгоняй клин, и пусть они приходят к тебе, чтобы ты их мирил. Не дай им объединиться. Олигархам и «силовикам». «Левым и «правым». Славянам и тюркам. Мусульманам и православным. Если они объединятся, то против тебя. Так они объединились против царя, и не стало Российской империи. Так они объединились против КПСС, и не стало Советского Союза. Поддерживай уровень конфликта, который ты сможешь погасить своей волей. Но если конфликт превысит твои возможности, то элиты разорвут на части страну, как это было в Киевско-Новгородской Руси и в Московском царстве. Власть в России — это управление Чернобыльским реактором, который при неточных действиях взорвется… Да убери ты эту хрень к чертовой матери! — воскликнул Ромул, и Рем послушно спрятал брелоки.

— Прости, что я это тебе говорю, но мне кажется, что ты мне не доверяешь, — произнес Рем с легким причмокиванием, как если бы у него болел зуб. Видел, что этот «цыкающий» звук неприятен Ромулу. — Скажи мне начистоту, как брату, в чем мои огрехи? Что тебя во мне раздражает? — Он чмокнул языком, видя, как поморщился Ромул.

— Ну что ж, начистоту так начистоту, — Ромул побледнел и внезапно осунулся, как это случалось с ним в минуты неодолимого раздражения. Его лицо заострилось. Нос приблизился к губам, сложенным в трубочку. Он стал похож на обозленного лисенка.

— Мои референты провели хронометраж телевизионного времени, которое предоставляется мне и тебе. Ты постепенно увеличиваешь свое пребывание в эфире за мой счет. Но это не самое главное.

Рем цокнул языком, издав щебечущий звук. Ромул раздраженно дернулся:

— Когда в Москву на форум прилетал мой друг, итальянский премьер, ты сделал все, чтобы мы не повидались. Но и это, в конце концов, не страшно.

Рем снова цокнул, и звук получился птичий, как у щегла. Ромула перекосило:

— Но вот почему ты перетасовываешь советы директоров банков, которые оперируют твоими и моими деньгами? Хочешь разделить потоки? Хочешь перехватить доходы от нефти и торговли оружием?

Рем чмокнул, словно во рту у него был леденец.

— Какого черта ты щелкаешь? — воскликнул Ромул. — Ты клест или человек?

— Прости, — смущенно ответил Рем, прикрывая ладонью рот.

— Но есть и более серьезные свидетельства твоего вероломства. Правда ли, что в партии сложилась группа депутатов, которые хотят во всеуслышанье упрашивать тебя остаться на второй срок? Правда ли, что ты ведешь тайные переговоры с этим олухом царя небесного Сабрыкиным? Ведь это уже попахивает заговором.