— Они просто как школьники, — сказал Фергус, выключая телевизор. — Как дети. Дети любят так играть.

Главная тема ранних вечерних новостей касалась самого последнего в США судебного процесса по делу шпионажа.

Манго мысленно рассмеялся. Уже не впервые он слышал такой комментарий, но слова отца никогда не вызывали желания отказаться от своего тайного увлечения. Впрочем, тайна не была только его. Манго уже несколько раз перехватывал заговорщицкий взгляд Ангуса.

— Должно быть, элемент игры и заставляет их всех действовать, — продолжал отец. — Но только глупец видит здесь какой-то смысл. В этом нет ровно никакой пользы для человечества. Скорее наоборот. Я имею в виду, что и без этого безумия у нас слишком напряженные отношения между Востоком и Западом.

— Вряд ли, дорогой, — возразила Люси. — Игра тут ни при чем.

Манго вздохнул с облегчением.

Обед, который Люси называла хлам-едой, или обедом на скорую руку: булочка, горчица, маринованные огурчики и сосиски, заканчивался. Сегодня семья собралась за столом в маленьком уютном кабинете. Фергус и мальчики сидели в креслах, и только Люси устроилась на софе. «Мебель должна соответствовать размерам человека», — пошутила она. Кроме хлам-еды, на столе стояли ананасовый сок и бутылка белого вина. Манго искренне удивился, когда отец предложил ему стакан вина и подозрительно посмотрел на него, когда тот отказался. Что, в самом деле, происходит? Ведь он никогда не пьет вино.

Через час или около того ему надо быть под эстакадой и посмотреть, не появилось ли чего в тайнике по его душу. Он ожидал услышать от агента Николаса Ролстона, или Единорога, что тот решил проблему и разузнал, какое именно решение посоветовал Блейк Строительному комитету по делу о расширении клиники. И если усилия Единорога не увенчались успехом, он подключит запасного агента Чарльза Мейблдина, или Дракона, который, по его мнению, намного лучше Единорога. Да что говорить, Дракон самый лучший его агент, пожалуй, лучше любого из хвостатых звезд или, если хотите, великолепных «хвостов», братьев Штерн.

Чарльз Мейблдин перешел на Запад прежде, чем Манго принял на себя руководство Лондонским Центром. Тогда он был только правой рукой Ангуса. Это произошло в летний семестр, когда Ангус решил окончательно выйти из игры, и школьник Манго должен был занять его пост. Никто не догадывался об их смертельной тайне…

Манго готовил домашнее задание в рабочей комнате пансиона. Ангус, если верить книге записей, все еще не возвращался из города. Это была политика руководства Россингхема — размещать братьев в одном и том же доме пансиона, если только родители специально не просили не делать этого. О\'Нилы, например, настаивали, чтобы Кита и Грэхема разместили отдельно, полагая, что так Грэхем быстрее станет самостоятельным. Но когда Манго поступил в Россингхем, его поселили в Питт вместе с Ангусом. И Ян, когда здесь учился, тоже жил в Питте, хотя Фергус в свое время почему-то был в Гледстоуне.

Телефон в пансионе находился в гостиной. Там же стоял и телевизор. Его никто не запрещал смотреть, если домашнее задание было выполнено. А вот пользоваться телефоном разрешалось крайне редко. Даже старшеклассники, которые могли делать практически что угодно и где угодно, не могли воспользоваться телефоном, чтобы позвонить за пределы школы. Звонить разрешалось только по очень уважительным причинам, например, если кто-то заболел, или чтобы предупредить родителей об отмене воскресного визита, или еще случилось что-нибудь экстранеординарное. К тому же телефон был платный, и это делало маловероятным пользование им без крайней необходимости.

Номер телефона от учеников хранили в великой тайне. Его не было в телефонном справочнике, поэтому и за пределами школы его также никто не знал. Даже родителям его не сообщали. Если возникала необходимость, они могли воспользоваться только телефоном руководства или личным номером заведующего пансионом, телефон которого был установлен у него на квартире. Ангус как-то говорил, что за все три года его жизни в Питте он ни разу не слышал телефонного звонка. Мало того, он даже не знал никого, кто бы мог похвастаться, что слышал его.

Тем вечером, в июне прошлого года, когда Манго сидел в рабочей комнате и зубрил биологию, а Грэхем рядом с ним с головой увяз в учебнике истории, до них донесся звонок. Где зазвонил телефон, понять было трудно, и они подумали, что, возможно, дверь в квартиру мистера Линдси оказалась открытой и они услышали его телефон.

Кто-то, кого Манго не знал достаточно хорошо, так как тот не был его агентом, подошел и сказал, что ему звонят. Манго охватила паника. Неужели кто-то заболел или? не дай бог, умер! А так с чего бы это звонили ему? Он вскочил и стремглав понесся к квартире заведующего пансионом.

— Не туда, в гостиную! — догнал возглас гонца.

— Да ты что? Не может быть!

Мальчик пожал плечами.

— Как знаешь.

— Ради бога! Кто звонит? — Манго замер, ожидая ответа.

— Он не назвался, но голос тревожный.

С полдюжины мальчиков сидело у телевизора, но никто не смотрел его. Все уставились на трубку, лежащую у телефонного аппарата. «Наверное, они вздрогнули, как от орудийного залпа, когда он зазвонил», — подумал Манго. Он не забыл таинственно прикрыть трубку рукой, и кто-то писклявым детским голосом, еще не начавшимся ломаться, произнес:

— Я — Чарльз Мейблдин. Я хочу перейти к вам.

— Что? Что ты хочешь? — опешил от неожиданности Манго.

— Я хочу уйти от Гая Паркера и работать на вас. И могу принести кое-что. Это тебе понравится, я уверен. Шифровальную книгу Гая Паркера.



Проходя сейчас мимо большого гаража Мейблдинов, Манго вспомнил об этом и улыбнулся. Гараж, в котором отец Чарльза держал подержанные «Вольво», находился на западном берегу у Ростокского моста, хотя семья жила милях в десяти отсюда, в одном из пригородов. Чарльз устроил для них новый тайник в дереве, росшем на открытом участке рядом с мойкой машин. Тайник мог сейчас очень пригодиться. Будет благоразумно пока не пользоваться тайником под эстакадой из-за наблюдателя, которого он видел, или думает, что видел в прошлый раз, когда приходил сюда.

На город опустился прохладный, влажный вечер. Было еще достаточно светло, два дня назад — в полночь на субботу — часы перевели на летнее время. В легкой дымке тумана это пустынное место казалось загадочным и таинственным. Каменные ступеньки сбегающей к воде лестницы влажно блестели под желтым светом, льющимся из окон паба. Манго поднялся по ступенькам, миновал место, где когда-то задушили девушку, и в этот раз направился вверх по Бред-лейн мимо большой кучи мусора у стен высокого кирпичного дома с разбитыми окнами на верхних этажах. Сегодня — понедельник после пасхальной недели, и эстакада, казалось, дрожала под нескончаемым потоком машин, летящих в это время суток на север. Горожане возвращались домой после праздничной пасхальной недели. Но внизу было тихо, темно, покойно. Манго заметил зеленые огоньки кошачьих глаз, прежде чем разглядел его всего. Мальчик перешел через дорогу и хотел погладить кота, но тот фыркнул, резко отскочил в сторону и скрылся в колючих кустах.

Пластиковый конверт со вложенной в него бумажкой был приклеен внутри центральной опоры на уровне его подбородка. — «Что-то легко отклеился, — заметил Манго. — Василиск плохо прикрепил или, похоже, кто-то отклеивал его после? Интересно, это опять мои фантазии?» — спросил себя Манго, засовывая пакетик в карман.

8

Джону Криви было лет шестнадцать, когда он впервые заметил, что его сестра — дурнушка. Кажется, ей было одиннадцать. Он делал домашнее задание по истории, писал эссе о войнах испанских королей — странно, что он помнит такие подробности, — когда она вошла в комнату сказать что-то о торте. О праздничном торте, который был куплен на ее день рождения. Точно, он вспомнил, ей именно в этот день исполнилось одиннадцать. Она вошла и сказала, что чай готов, и в столовой накрыт стол, и на столе ее торт с одиннадцатью свечками. Он оглянулся и как будто в первый раз разглядел ее лицо. Наверное, это случилось, потому что она появилась внезапно, он не слышал, как она вошла. Выпуклый лоб, который, казалось, нависал над бровями. Круглые, как яблоки, щеки. Вздернутый нос и серпообразный рот. Да она просто уродина, а он никогда не замечал этого.

Он любил Черри, и она тоже любила его. В их семье вообще все любили друг друга. У них была дружная, счастливая компания. И внешний вид, наверное, как-то не очень их беспокоил. Что касалось его самого, ему было все равно, уродлива его сестра или красива, но он с тревогой подумал, что будет с ней потом. Кто-нибудь захочет ее? Кто-нибудь когда-нибудь женится на ней? Когда сестра повзрослела, он заметил, что у нее хорошая фигура, высокая грудь, прекрасной формы ноги и чудесные волосы. Цвета спелого каштана, густые и блестящие. Но это, даже в его глазах, не могло искупить явные признаки болезни. Как-то он увидел репродукцию картины Веласкеса, на которой лицо придворного карлика было точно как лицо сестренки. Он не понимал, почему она так выглядит. Сам он не урод, это уж точно. Не красавец, но довольно привлекателен, и отец такой же. А что касается матери, так она просто хорошенькая. Но позже, просматривая альбом со старыми фотографиями, он наткнулся на семейный снимок дедушки, бабушки и тетки отца. Все стало ясно. Да, гены работали. Он стал особо заботлив с ней, как будто с инвалидом, и с ужасом думал о том времени, когда симптомы ужасной болезни заметят все. Сестра не отличалась особым умом и вряд ли могла стать учительницей или секретаршей. Окончив школу, девушка начала работать в маленькой строительной фирме, офис которой размещался в деревянном бараке на западном берегу недалеко от Ростокского моста. В ее обязанности входила рассылка клиентам выписанных счетов. Ей исполнилось шестнадцать, и ее окружала толпа подружек, по мнению Джона, весьма симпатичных девушек. Ему было горько видеть сестру в их компании и понимать, что Черри не замечает разницы. Мейтленд, хозяин строительной фирмы, имел в городе репутацию волокиты, несмотря на то что был женат и имел детей и внуков, но это никогда не вызывало у Джона опасений. Человек, подобный Мейтленду, вряд ли взглянет на Черри дважды.

А потом однажды она встретила Марка Симмса. Марк был красивый и высокий, с прекрасной стройной фигурой и широкими плечами. У него были темные глаза и ослепительно белые зубы. Он был далеко не глуп и к тому же имел отличную работу. Джон не верил своим ушам, когда она однажды объявила, что они с Марком обручились. Джон подумал, что по своей наивности Черри что-то перепутала, ошиблась, неправильно истолковала какое-нибудь его высказывание о браке. Но когда он встретил Марка, он понял, что так оно и есть. Все именно так, как сказала Черри. И что удивительно, это не было жестом сочувствия или, наоборот, равнодушия, скажем, к внешности. Нет, было ясно видно, что он влюблен. Достаточно хотя бы один раз увидеть, как он смотрел на нее, чтобы понять…

Все произошло в этой самой комнате дома на Женева-роуд. Именно в ней Черри познакомила его с Марком. Семнадцать лет назад, точнее, почти восемнадцать. И вот теперь он снова здесь, все такой же стройный и красивый, с такими же великолепными зубами и слегка поседевшей, но по-прежнему густой шевелюрой. Несостоявшаяся женитьба почти, а может быть, полностью забыта. Хотя Джон не был уверен, что Марк сумел забыть его сестру. Он, конечно, смог найти другую женщину и даже женился на ней, но все равно, в его сердце была только Черри.

Марк и Колин Гудман смотрели по телевизору мультики. Они все вместе были в пабе, оттуда переместились в итальянский ресторан, а сейчас здесь все трое сидели в его гостиной, попивая «Карлсберг», с включенным на полную мощность электрокамином. Марк курил трубку.

Они не встречались целую вечность, точнее, лет десять, но, столкнувшись сегодня вечером в пабе, не почувствовали никакой неловкости. Все было также, как в те дни, когда Марк ухаживал за Черри и собирался стать Джону зятем.

«Я обиделся на него за ту женщину и что он женился на ней. Что было, то было. Я ждал, что он останется верен Черри всю жизнь. Боже, какой я дурак! Женитьба ровным счетом ничего не изменила. И лучше бы мне оставить все обиды и негодование при себе. Бедный Марк!»

Джон включал телевизор в основном на спортивные программы или новости. Мультфильмы он не любил. В ожидании, когда гости досмотрят их, он принес еще пива, вычистил пепельницу, достал пакетики с сырными чипсами и арахисом. В ресторане они без остановки болтали о каких-то пустяках, но ни один не решился затронуть вопросы, действительно их интересовавшие. И сейчас Джон задумался, правильно ли он поступил, попросив Колина присоединиться к ним, чтобы избежать беседы тет-а-тет и чувствовать себя по возможности уверенней. Ему казалось, что в воздухе витает дух исповеди, тоска по откровенности. Он понимал, что никогда не решится, но ему страстно хотелось поговорить с Марком о Дженифер, когда тот вспоминал Черри. У них есть что сказать друг другу, но вряд ли они начнут прямой разговор, пока здесь Колин.

Мультфильмы закончились, а смотреть шоу, которое последовало за ними, никто не захотел. Джон выключил телевизор. «Моя тайная война» Кима Филби лежала на низеньком столике. Он стоял между телевизором и диваном, на котором устроились Колин и Марк. Стол, как почти вся мебель в доме, был куплен еще матерью. Это был массивный дубовый стол с обитой оливковой кожей столешницей. Мать всегда полировала его до блеска. Джон перехватил взгляд Марка и неожиданно для себя заметил, каким грязным, захватанным руками он теперь стал. На крестовине, что соединяла ножки стола в нескольких дюймах от пола, как гриб-поганка, присохла грязь.

«Обычно мужчины не замечают такого, — подумал Джон. — Вот женщины другое дело».

Но Марк смотрел вовсе не на грязь. Его заинтересовала книга, он протянул руку и взял ее. Джон вспомнил, как Марк любил читать, хотя Черри почти никогда не открывала книгу.

Филби не увлек Джона. Он начинал читать, но оставил это занятие на середине книги. Романтик-мужчина — ладно, сентиментальный, почему бы так не сказать? — это не в его вкусе. Описываемые события тоже не были ему интересны, хватало и своих собственных. Марк медленно листал страницы, а другой рукой рассеянно таскал арахис.

— Ты все еще бьешься над тем кодом? — спросил Колин. Джон кивнул. — У Джона есть приятель, который присылает ему зашифрованные письма, только он не может прочитать их, — объяснил Колин, но, видимо, Марка это совсем не заинтересовало. Джон ни с кем бы не стал обсуждать свою догадку, но, похоже, Марка не интересовали дела других людей, впрочем, как и они сами. Его любимым словом было слово «Я». Отец Джона как-то сказал, что Марк сам себе лучший друг. Тогда Джону слова отца показались не совсем справедливыми, но сейчас он в этом не был так уверен.

— Книгу издали в 1969 году. В том году я встретил Черри. Я всегда вспоминаю этот год, как год встречи с моей Черри.

— Неужели это было так давно? — Колин выглядел растерянно, голос прозвучал хрипло.

— Мы были обручены с ней почти два года, — ответил Марк. Джон перехватил его взгляд, и ему показалось, что в них застыла печаль, нет, более того, — горе. Джон был уверен, что Марку хотелось открыть душу и он продолжил бы говорить о Черри, если бы не было Колина. Джон почувствовал себя неловко. И он еще посмел обвинить Марка в эгоизме? Но Марк промолчал и положил книгу на стол.

— Это очень хороший роман, я читал о нем, я имею в виду Филби, — продолжил Марк. — О нем очень здорово написал Тед Олбери. — «Когда он говорил о Черри, — подумал Джон, — его голос звучал совсем иначе, чем сейчас». — Я не помню названия его книги, но, думаю, тебе скажут в библиотеке.

Джон сказал, что спросит обязательно, но про себя добавил: «Если вспомню». Колин посмотрел на часы. Было уже за одиннадцать, и последний автобус давно ушел. Марк предложил подвезти Колина, и тот согласился.

Дождь, который только слегка накрапывал, когда они пришли, сейчас разошелся не на шутку. Джон предложил зонт дойти до машины, но они отказались. Марк попрощался с ним за руку, но это получилось почти официально. За весь вечер он ни разу не упомянул имени Дженифер. Это заставило Джона подумать, что Колин, возможно, успел рассказать Марку кое-что в ресторане еще до поездки на Женева-роуд. Джон представил, как они сейчас едут в машине и Марк пытается узнать, что же действительно произошло у него с женой. Колин, конечно же, расскажет, что она сбежала с парнем, с которым раньше была помолвлена. Колин может еще добавить, что с браком покончено, но Джон отказывался думать так. Он предпочитал говорить себе, что они расстались только на время. Джон поежился, представив, как эти двое — несмотря на то что он любил их, что они были его друзья — болтают о его разорванном браке и, возможно, сравнивают с собственным опытом Марка.

Он написал ответ Дженифер и отправил письмо по дороге в ресторан. Ну, не совсем по дороге, так как он сделал крюк, чтобы заглянуть на кошачью лужайку. Там он отклеил пластиковый конверт и, скопировав слова в свой блокнот, попытался снова приклеить его в щели колонны. Но, возможно, из-за сырости пленка плохо приклеивалась к металлу. Собравшись уходить, он увидел пожилую женщину, которая переходила дорогу. В одной руке у нее была бутылка молока, а в другой — сумка на колесиках. Она, скорее всего, направлялась кормить котов. Вряд ли она заметила, что именно он делал под эстакадой, но на всякий случай он с независимым видом повернул к церкви, за которой на набережной — он точно знал это — был почтовый ящик.

Джон опустил письмо и подумал, что раньше понедельника его из почтового ящика не вынут. Но в любом случае она должна получить письмо к среде. Она просила не звонить ей, но ничего не говорила о письмах. Возможно, Питер уходил из дома раньше, чем доставляли почту? Хотя зачем безработному человеку это надо?

Он начал письмо словами: «Самая любимая Дженифер». Конечно же, он встретится с ней, продолжал Джон. Он страстно желает встретиться с ней в Хартлендских Садах в три часа дня в следующую субботу. Он надеется, что солнце будет сиять для них, написал он, но зачеркнул и начал все сначала…

Вытряхнув пепел, он поставил пепельницу и стаканы в мойку, вернулся в гостиную, сел у камина и снова взял книгу Филби. Филби был шпионом, и это были мемуары шпиона. Почему бы шифровальщику не использовать первое предложение этой книги для кода? Это вполне возможно, как, впрочем, любое другое. Джон достал блокнот и принялся сравнивать зашифрованное послание с первой строчкой «Моей тайной войны». Снова неудача! Ну и пусть! Почему это должно волновать его? И неожиданно он осознал, что, как только он получил письмо от Дженифер, тайны кошачьей лужайки стали меньше занимать его, меньше, чем он ожидал, защищать рассудок от расстройства. Он еще какое-то время разглядывал шифровку и размышлял, но постепенно эти размышления уступили место воспоминаниям о времени, когда они были вместе. Наиболее яркими были воспоминания об их второй встрече, когда он рассказал ей о Черри, а она ему о Питере Моране.

— Я думаю, моя семья была самая обыкновенная, — сказал он ей тогда. — Особо никто ничем не интересовался и ничем не выделялся. Отец работал на почте. Не помню, чтобы мама когда-нибудь где-то работала. По-моему, ей это даже в голову не приходило. Но были очень счастливой семьей, мы не ссорились, никому не завидовали. Мы с сестрой были, в общем, послушными детьми, но и родители не слишком давили на нас, позволяя развлекаться самим. И мы всегда заботились друг о друге, старались предупредить каждое желание. Нам нравилось видеть всех счастливыми. Мы постоянно смеялись, это не звучит глупо? Я имею в виду, что у нас были семейные шутки, смешные словечки, мы рассказывали обо всех смешных случаях на работе. Это происходило каждый вечер, когда семья собиралась за столом. Мама не всегда нам верила и обычно говорила: «Спорим, ты этого не делал? Ты все придумал для красного словца!»

Дженифер смотрела на него изучающе. Ее лицо было добрым, но загадочным одновременно.

— Это так не похоже на вас. По крайней мере, на то, что я о вас уже знаю.

— Тогда я был другим. Я очень изменился. Такая смерть никого не оставила прежним. Мир раскололся.

— Ваша сестра собиралась замуж?

— Да, через два месяца. Ее жених проводил у нас много времени, хотя в нашей семье не было принято приводить в дом друзей. Но Черри и я сломали этот обычай. Для Черри казалось естественным привести Марка в дом пообедать с нами и даже оставить его иногда на ночь. — Заметив ее вопросительно-изумленный взгляд, Джон почувствовал, что краснеет. — Нет, ты не так поняла. У нас было только три спальни, и мама стелила ему внизу на кушетке.

— А что случилось?

— Однажды она просто не вернулась с работы домой. Была зима, и темнело рано. Марк звонил ей на работу, это у Бекгейта, но ему ответили, что Черри уже ушла. А они собирались куда-то пойти и договаривались, что он ее встретит. Ее тело нашли на ступеньках той лестницы, что ведет на набережную, ниже Ростокского моста. Ее задушили. И того, кто это сделал, так и не нашли. Никаких следов не было, ничего.

— Это так изменило вас? — спросила девушка. — И всю семью?

— Да, это было, как… — Он на секунду задумался. — …Как удар молнии. Нас будто прокляли. В следующем году с отцом случился удар, когда ему сказали в полиции, что больше не будут заниматься делом Черри, что закрывают его. Да, это должно было когда-то случиться. Наверное, должно. В результате инсульт. Отец был прикован к постели годы. Мама ухаживала за ним. Может, это похоже на мелодраму, но с того момента мама перестала улыбаться. Я больше никогда не слышал ее смеха. Мы держались вместе, ища поддержки, все трое. Ты понимаешь? Но утешить друг друга нам было нечем.

— Значит, вы оставались с ними? Я имею в виду, вы жили дома?

Конечно же, дома, а разве могло быть иначе, подумал Джон, но просто кивнул головой. Дженифер казалась изумленной, как если бы он принес жертву. Он рассказал ей о смерти отца, о матери, но ни слова не проронил о своем одиночестве. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в них светилась решительность. У нее было слегка расширяющееся к вискам лицо с полными щечками, бледной кожей с редкими веснушками. В уголках ее прелестного рта очаровательно смотрелись глубокие ямочки. Лицо выглядело как-то удивительно мягко. И во всем ее облике было что-то неповторимое. Ее голос, ее пристальный взгляд, ее прикосновения. О! Бесспорно, ее прикосновения, хотя в их первые встречи он мог только догадываться об их сладости, нежности.

Ему доставляло удовольствие рассматривать книги с репродукциями картин знаменитых художников, сравнивать лица знакомых ему людей с портретами из книг, искать сходство. Если Черри была похожа на карлика Веласкеса, Марк Симмс выглядел как поэт и ученый Паравичино на картине Эль Греко, то Дженифер — ну, Дженифер была как Юнона Рембрандта.

— Вы интересно рассказываете о своей семье, — сказала она. — Мне бы хотелось узнать о них больше. А если бы вы познакомились со мной тогда, пригласили бы на обед?

Это было так неожиданно, что Джон покраснел от смущения. Заикаясь, он сказал:

— Ты же была так молода, почти ребенок.

— Не-ет, если бы я была как сейчас, пригласили?

— Тогда да. Конечно же.

Она отвела взгляд.

— Знаете, моя семья совершенно не похожа на вашу. Правда, мой отец тоже долго болел. Он то ложился в больницу, то выписывался из нее. Он заставлял нас страдать. Это звучит ужасно, но это правда. Он просто измучил нас. Правда, мама научилась скрывать ото всех свои чувства. Я ничего не хочу говорить о ней плохого, но ее интересы не заходили дальше погоды, магазинов и сплетен соседей. Она не говорила больше ни о чем. Вы понимаете, о чем я?

— Думаю, да, — кивнул Джон.

Насупившись, Дженифер опустила глаза.

— Я расскажу вам, что со мной случилось, — сказала она. Голос прозвучал незнакомо, он никогда не слышал его таким, ни раньше, ни потом. — И о мужчине, за которого я собиралась выйти замуж. Это самое ужасное в моей жизни. Можно я расскажу вам?

«Обижаешь!» — хотелось крикнуть ему, вместо чего кивнул головой, и девушка, прямо глядя ему в глаза, начала…

Вскоре после этого он привез ее сюда, и дом, до этого заполненный только призраками — Черри за руку с Марком, мать, разучившаяся улыбаться, — перестал быть самым пустым местом на свете. А вот сейчас и духи ушли, и пустота вернулась.

Джон ногой выключил электрокамин и, дотянувшись рукой под стол, стер ладонью пушистую пыль.

9

В конце первого после праздников дня в Центре садоводства всегда было много посетителей. Когда у людей выдается больше свободного времени, чем в обыкновенный уик-энд, они, внимательно приглядевшись к своим садам, цветникам и так далее, неожиданно находят, что только новый кустарник будет здесь к месту или только эти многолетние растения смогут изменить вид их садика где-нибудь в Сиссингхерсте или Кью. И именно поэтому, отработав день, они спешат за приобретением, по их мнению, самого главного растения. Они требовали проросшие клубни георгинов и луковички гладиолусов, эффектных цветов, которые Джону почему-то не нравились. Он нечаянно подслушал, как Гэвин убеждал женщину купить Eucalyptus salicifolia, чтобы она украсила северную сторону сада. Его совет был, мягко говоря, неточен, так как в тени это растение вряд ли бы прижилось, и лучше приобрести gunnii, если уж он так любит латынь. Гэвину не нравилось, когда ему что-либо подсказывали, хотя Джон делал это очень мягко и только наедине. Джон вспомнил остролистный эвкалипт, который рос в Хартлендских Садах, но суровые морозы двух прошедших зим погубили его. Джон и Дженифер гуляли там тогда в марте и видели это бедное погибшее дерево. Его ствол был похож на обглоданную кость, а сухие и сморщенные листья трещали на ветру.

Он прошел в теплицу проверить африканские маргаритки и герберы, которые он выращивал из семян. Вот бы увидеть, как они цветут у себя на родине, в Намакви.^[7] Он читал, что там засушливые равнины, где месяцами, а то и годами не бывает дождей. Но когда наконец дождь проходил, то на следующий день бескрайние просторы безжизненных равнин мгновенно покрывались морем восхитительно ярких цветов. Это, должно быть, как обещала Библия, что и в пустыне расцветут розы…

Образ Африки заставил его снова вспомнить «Копи царя Соломона». Надо заглянуть в Центральную библиотеку по пути домой, возможно, ее уже вернули. И еще надо выяснить, возможно ли найти книгу о Филби, если он забыл имя автора, а название и вообще не знал.

Гэвин кормил скворца кусочками бразильского ореха, который, казалось, очень нравился птице. И только сейчас Джон заметил, что Шэрон покрасила ногти в бледный желто-зеленый цвет, как цвет жадеита. На душе было не спокойно, но он не понимал, из-за чего.

Уходя, он попытался пошутить.

— Шэрон, сколько покупателей спросило тебя, почему у тебя зеленые пальцы?

— Пятнадцать, — ответила она серьезно. — Я считала.



Девушка-библиотекарь сказала, что знает несколько романов о жизни Кима Филби. Джон не захватил с собой «Мою тайную войну» и попросил продлить срок.

— О, да! Конечно. Вот книга «Обратная сторона тишины». Мне кажется, там есть ссылки на собственную книгу Филби. Возьмите, это Тед Олбери.

Имя мгновенно всплыло в памяти, как будто прозвенел звонок Библиотекарь вывела на экран компьютера титульный лист книги.

— Я посмотрю, на месте ли она.

Обе книги были на месте. И «Копи царя Соломона», и «Обратная сторона тишины». Джон почувствовал неизмеримую радость. У него будут две отличные книги, две захватывающие книги. Он примется за них в субботу.

Палисадник завалило розовыми лепестками. Сильный ветер срывал с дерева последние. Еще почти два часа будет светло, так что у него предостаточно времени, чтобы все это убрать, срезать завядшие головки бледно-желтых нарциссов и, возможно, высадить в грунт среди луковиц гладиолусов сибирскую желтофиоль. В этом году он собирался подвесить к эркерному окну корзиночки с бегонией и пеларгонией. Дженифер понравилось бы, она любила цветы, если они не в саду на клумбах… «Остановись, — приказал он себе. — Цыплят по осени считают. И еще слишком далеко до желаемого. Она вовсе не собирается возвращаться сюда в субботу вечером». Одна только мысль об этом заставила его сердце бешено заколотиться. А если предположить, что такое возможно? Если она именно так и хочет сделать? Питер Моран однажды повел себя как свинья и спокойно может еще раз сделать то же самое. Люди его типа вряд ли меняются.

— …Мы жили вместе, — рассказала она. — Я была единственной девушкой, с которой у него завязались серьезные отношения. Он хотел на мне жениться, но я сначала не решалась. Мы просто спали вместе. А потом у меня заболела мама, и мне пришлось вернуться к ней. Но мы с Питером уже к этому времени обручились, свадьба намечалась на август. У мамы был рак, но у таких больных бывают улучшения, знаешь, даже у тех, у кого более поздняя стадия, чем у мамы. Впрочем, мне бы не хотелось говорить о ее болезни. В общем, ей стало легче, и она решила устроить настоящее шоу. Она мечтала о длинном белом платье для меня, о пышной свадьбе. Я сдалась ее уговорам, к тому же Питер, в общем-то, и не возражал. Я подумала, что это будет… ну, это будет последний в ее жизни праздник, последнее действительно большое событие. Мы разослали приблизительно двести приглашений. Белое платье! Боже, как это ужасно! Вы согласитесь? Особенно с кринолином, мама непременно хотела с кринолином. И фату, длинную, ниспадающую волнами фату. И белые цветы. А я не хотела белые. Мне нравятся яркие, и здесь я настояла на своем. Розовые георгины, помпоны, циннии…

У него не хватило смелости — или просто он не хотел обидеть ее? — сказать ей тогда, что георгины и циннии — его самые нелюбимые цветы, самые чопорные и, по его мнению, самые вульгарные. Цветы, которые выращивает он, изящные, изысканные, даже редкие.

Он вошел в дом, положил книги на дубовый стол, включил верхний нагреватель камина. Утром она получит его письмо. Она позвонит ему? Возможно, почему бы нет? Когда она прочитает это «самая любимая», она решится и позвонит…

Он заварил чай. В чайнике, настоящий крупнолистный, а не пакетик, и налил в кружку. Может быть, попробовать изменить свою привычку пить чай, когда приходишь домой, а выпивать маленький, похожий на тюльпан, стаканчик сухого хереса? О еде он подумает позже. Сделает что-нибудь вроде яичницы-болтуньи, или разогреет пиццу, или итальянскую пасту из банки. Как обычно. Но прежде он попытается расшифровать записки с помощью первого предложения «Копей царя Соломона». Или той другой. Неужели его снова ожидает неудача? Неужели опять ничего? Он внимательно изучал обложки книг, не зная, с которой начать. Но в любом случае он не начнет, пока не стемнеет. Надо еще убрать осыпавшиеся лепестки и высадить в грунт желтофиоль.

Теплица, в которой Джон выращивал рассаду, приткнулась за стеной кухни. Он использовал ее и как гараж для «хонды». Он представил оранжевые цветы, которые появятся на желтофиоли в мае или в начале июня, их густой, но нежный аромат.

Джон вынес из дома лейку. Вода в ней отстаивалась два дня, он никогда не поливал растения свежей водой из-под крана.

Было еще светло, однако улица опустела. А вот когда он был молодым, а Черри еще жива, люди гуляли по Женева-роуд до самой темноты. Мать очень любила свою улицу, ей нравился почти сельский пейзаж и покрытые зеленью холмы в просветах между домами. Тучи затянули небо. Сильный западный ветер раскачивал ветки обезьяньего дерева, но для конца марта было достаточно тепло. Джон высадил рассаду желтофиоли, обильно полил ее и вернулся в дом. Пройдя на кухню, он тщательно вымыл руки над раковиной. Теперь можно подумать об ужине. Легче всего сделать яичницу, тосты, консервированные фрукты из банки и взбитые сливки, к сожалению, тоже консервированные.

С ужином на подносе он вернулся в гостиную. Комната встретила жаром и духотой. Ну и ну! Он забыл выключить камин, и все время, пока работал в саду, камин горел. Расточительно, но теперь нет смысла выключать его. Соблюдая приличия, он никогда не читал за едой, пока Дженифер еще была с ним, но раньше дома все читали за столом — книги, журналы, газеты, — и никто не считал это невежливым или оскорбительным. «„Дома“, — до Джона дошел смысл использованного слова. — А что же потом, дома не было? Настоящего дома, где все тебя любят и где ты любишь всех?»

Он открыл «Обратную сторону тишины» и прочитал первое предложение: «Толстый слой снега лежал на ступеньках, и снежинки, кружившиеся на ветру, казались черными». Почти механически, так как проделывал это с каждой книгой, он начал размещать буквы алфавита против букв текста. Конечно же, не в книге, а в блокноте карандашом. Что же получается? Джон положил кусочек яичницы на тост. А будет Т, Б будет О, В — Л, Г — С и так далее. Надо посмотреть, что получается.

Первым словом в шифровке, которую он переписал в тот раз, когда увидел очень высокого молодого человека у колонны на кошачьей лужайке, было ЖИЛ-ГТЯТП. Если использовать первую строку «Обратной стороны тишины», получается — ЛЕВИАФАН. Ну, что же, это уже слово, что-то из мифологии. Может быть кличкой. Дальше получилось — Василиску. Следующие слова — Взять, Хвосты, Младенцы. Джон задумался. Какая-то ерунда, но, возможно, слова имеют другой смысл, понятный только адресату? А так ничего не понятно.

У него уже скопилось несколько шифровок, в том числе и та, что он нашел прошлым вечером. Чувствуя возрастающее возбуждение, он принялся заменять буквы в этом послании. Результат ошеломил его. Он расшифровал и эту записку. Еще до конца не веря в свою удачу, он прочитал: «Левиафан-Василиску и Единорогу. Дом пятьдесят три Руксетер-роуд остается убежищем». Джон попытался расшифровать другие записки, вынутые в январе и феврале, но здесь шифр не подошел. Тем не менее Джон почувствовал любовь ко всему человечеству. Он ликовал, ему теперь хотелось хоть с кем-нибудь поделиться своей радостью. Конечно, лучше всего рассказать об этом Дженифер. Он вскочил, побежал к телефону, но поймал себя на том, что набрал первые три цифры номера Колина, и положил трубку, уже неуверенный в том, что хочет слышать чей-нибудь голос. Пожалуй, лучше пойти к этому дому и разобраться на месте, что значит слово «убежище».

На улице совсем стемнело, но разве это имеет значение? И такие дела лучше делать в темноте. Он мог бы подъехать туда на «хонде». Через Александровский мост на Невин-стрит. А она переходит в Руксетер-роуд. Он влез в свою «кожу» для мотоцикла, черную и более тяжелую, чем курточка Дженифер.

Первые капли дождя застали его, когда он повернул на Берн-роуд. «Если дождь разойдется, как прошлой ночью, авантюра может сорваться», — подумал Джон. Конечно же, это авантюра, и непонятно, зачем он ищет приключений на свою голову. И ничего удивительного, если он не выберется оттуда. В последнее время в газетах и по ТВ много писали и говорили о наркотиках, так много, что Джону иногда казалось, что каждый, кроме, может быть, его одного, когда-нибудь да попробовал наркотики. Слушая и читая об этом, можно подумать, что целая нация постепенно глупеет, принимая допинги или даже крэк. А что, если те люди, за которыми он охотится, связаны с наркотиками? Или даже сами их производят, поэтому и шифруют свои сообщения для безопасности. Они могут оказаться как наркодилерами, так и мелкими торговцами, или, как их называют в той среде, — «толкачами».

Ветер утих, и гладкая поверхность реки маслянисто поблескивала. За мостом дорога сужалась, пробегая под стенами кафедрального собора и дальше между офисными зданиями, и расширялась только на Невинской площади, где за зелеными газонами и фонтаном, который после шести уже не работал, стояло здание городской администрации. Часы на соборе Святого Стефана отбивали несчетное число ударов. Вокруг — ни души, даже машины куда-то исчезли, только на постаменте памятника Лисандру Дугласу — филантропу, исследователю и первому мэру города, сидели два панка с ярко выкрашенными волосами, одетые еще более эксцентрично, чем он сам. Они ели рыбу с картошкой из бумажных пакетов.

Джон объехал площадь по кругу. Улицы разбегались от нее лучами, и третьей по движению была именно Невин-стрит. Неоновые цифры наверху башни страховой компании «Сит-Вест» подсказали, что уже две минуты первого и девять градусов тепла. Всю левую сторону Невин-стрит занимали корпуса политехникума. Неожиданно вращающиеся двери центрального входа повернулись, и он увидел Питера Морана. Питер вышел из здания и начал спускаться по ступенькам. Джон видел его только дважды, но смог бы узнать всегда. «Мы можем забыть лица друзей, но врагов — никогда!» Где-то он это читал.

И с этим мужчиной жила его жена?! Джону хотелось бы высказать все, что он о нем думал, но, притормозив, он лишь повернул голову и оценивающе взглянул на Питера. Белокурый, ничем особенно не выделяющийся, с худым лицом, в очках. Стекла в них были такими толстыми, что сразу становилось ясно, насколько он близорук. Естественно, в этот раз он не смог бы разглядеть толщину стекол, но он обратил на них внимание в ту встречу, о которой Джон вспоминал с болью, которую не мог забыть, как не мог забыть и лицо Питера. А вот Моран вряд ли узнал его. Человек на мотоцикле почти неузнаваем, это уже не человек, а скорее приложение к мотоциклу, черному, хромированному, с седлом таким же кожаным, как и его наездник.

Джон прибавил газ, мотор взревел и помчался в направлении Руксетер-роуд.

— За два дня до назначенной свадьбы, — рассказывала Дженифер в тот вечер откровения, — он в конце концов сказал мне, что не может на мне жениться, что не может пройти через это. Он на самом деле не объяснил причину, просто повторил, что не может. Я не поверила своим ушам. Я думала, что он так шутит. Мы были у меня — ну, у моей мамы. Еще дома как раз была тетушка, приехала на свадьбу из Ирландии.

— И ты сразу поняла, что он не шутил? — спросил Джон.

— Немного погодя. Не сразу. Я подумала, все из-за нервов. Я имела в виду эти хлопоты с белой свадьбой, весь этот народ. Просто он выбит из колеи. Я предложила бросить все и зарегистрироваться в мэрии, и совсем необязательно делать все глупости, как желает мамочка. Но он ответил, что дело здесь не в этом. Сама идея жениться — бредовая. Он не может смотреть на происходящее без страха, что он не из тех мужчин, которые когда-либо женятся. И неожиданно он шепнул мне еще кое-что. Вы понимаете, что? Здесь уж нечего было говорить. Мы просто посмотрели друг на друга, он сказал «Ну все, пока!», вышел и закрыл за собой дверь. Вошла моя мама и попросила не отпускать Питера, пока его не представили тетушке Кэти. Я ответила, что он уже ушел и свадьбы никакой не будет. Мама сначала рассмеялась, а потом, когда до нее дошло, она начала плакать, вернее, пронзительно вопить. Хуже всего, когда сдержанные люди теряют самообладание. Я не плакала тогда, нет. Я была оглушена, я даже на него не злилась.

— А я и не могу представить тебя… злой, — задумчиво сказал Джон.



Джон остановил мотоцикл у тротуара Коллингборн-роуд. Паб «Гусак» рекламировал какое-то невнятное блюдо на субботу, но щит был плохо освещен и имел унылый вид. От «Гусака» до дороги, где стояла «хонда», тянулся ряд высоких и довольно мрачных викторианских домов. Серая штукатурка на фасадах растрескалась, и большие куски отвалились. Прямоугольные, низкие, одинакового размера окна были наглухо заколочены досками. Листы ржавого железа закрывали дверные проемы. Дом номер пятьдесят три находился в середине блока из пяти домов. Это был единственный дом с фронтоном, в центре которого на круглом диске из гладкого камня было выгравировано название «Пятидесятнические Виллы» и дата: 1885 год.

На пару мгновений Джон засомневался, то ли место. Он стоял на Руксетер-роуд, и все пять домов Пятидесятнических Вилл были пронумерованы непрерывно с домами этой длинной улицы.

Захватив защитный шлем и козырек, он направился вдоль Коллингборн-роуд посмотреть, нет ли где-нибудь проезда или прохода в сады Пятидесятнических Вилл, они отделялись от тротуара высокой стеной из желтого кирпича, в которой не было ни ворот, ни даже калитки. Дойдя до перекрестка, он повернул налево на Фонтейн-авеню. Но и здесь вдоль садов тянулся забор, однако в свете уличных фонарей он рассмотрел пять крепких ворот. Фонари стояли на противоположной стороне улицы, за ними вместо домов зеленел Фонтейн-парк. Джон не мог припомнить, когда он был в нем последний раз. Пожалуй, ему было тогда лет десять. Улица оставалась пустынной, только откуда-то издалека донесся шум мотора, а затем стук дверцы. Видимо, кто-то пополнил ряд уже припаркованных вдоль тротуара машин.

Подойдя к первым воротам, Джон толкнул их, но они, как он и опасался, оказались заперты. Следующие — тоже. Вероятно, так будет со всеми. Поскольку он проделал такой путь и добрался сюда, то не уйдет, пока не выяснит, о каком «убежище» говорилось в записке. Оно должно быть где-то рядом. Джон подошел к третьим воротам и подергал за ручку. Что-то щелкнуло, и ворота поддались.

Джон огляделся. Никого. Он проскользнул в сад, прикрыв за собой ворота. Сразу бросилось в глаза, что за садом давно не ухаживали. Скорее это был огромный пустырь с прошлогодними сорняками, разросшимся кустарником и пеньками срубленных деревьев. Плющ буйно оплел уцелевшие. И с этой стороны дома, казалось, тоже были заколочены, что, однако, трудно было разглядеть из-за плюща, затянувшего словно паутиной дверные проемы и окна. Свет уличных фонарей сюда не попадал, тень от забора, оставшегося позади, доходила до самого дома, и все вокруг утонуло в темноте. Ему не следовало бы приходить сюда ночью, или хотя бы фонарик захватил. Но он не ожидал увидеть здесь что-нибудь подобное. А чего же он ждал? Ответа на вопрос не было.

Спускаясь вниз по лестнице к двери, вероятно, единственной незаколоченной во всем блоке домов, он почему-то подумал, что она непременно зеленая, хоть разглядеть настоящий цвет было невозможно. Со страхом он представил, как сейчас откроет дверь, если она окажется еще и не запертой, войдет и увидит комнату, залитую светом, а за круглым — почему именно за круглым? — столом сидят человек двенадцать, и у одного из них в руке пистолет…

С такими нелепыми мыслями он подошел к двери, толкнул ее, и… она со скрипом поддалась. Джон рискнул войти. Его встретила кромешная темнота. Он пошарил рукой по стене, отыскивая выключатель. Поиски увенчались успехом. Джон нажал на выключатель, но свет не загорелся. Все так же темно, как в шахте или могиле. Джон не мог сориентироваться, где находится. Что это? Гостиная, кухня? Сильно пахло плесенью, промозглой сыростью. Он осторожно двинулся по скользкому полу и прежде, чем добрался до противоположной стены, понял, что вся его затея безнадежно провалилась. Без света ему здесь нечего делать, просто передвигаться по комнате и то опасно. Но, так или иначе, он выяснил, что здесь никого нет.

Немного привыкнув к темноте, он попытался обнаружить хоть какие-нибудь следы предположительно опасных людей — к примеру, пустые бутылки, пачку сигарет, возможно, окурки, — хоть и сомневался, что сможет что-нибудь разглядеть. Меж тем на стене с отклеившимися обоями и сырой штукатуркой он нащупал приколотый лист бумаги, и почему-то появилась уверенность, что это шифровка. Но, конечно же, прочитать ее здесь невозможно. Джон отодрал листок от стены, сложил и запихнул в карман. Открыв дверь, он осторожно направился к воротам, стараясь идти там же, где уже проходил раньше. Запущенность сада, его безлюдность, колючая сорная трава под ногами неожиданно напомнили ему кошачью лужайку. Только здесь не было ни котов, ни другой живой души.

Он почувствовал необычайное облегчение, когда вновь оказался на Фонтейн-авеню и увидел аккуратный маленький парк напротив, его живую изгородь, кронированные деревья и горящие желтым светом уличные фонари. «Какой же я дурак, — мысленно выругался Джон. — Ну, как школьник, как дите малое! И зачем мне все это? Что я надеялся найти?»

Он поспешил к «хонде», надел шлем, защитные очки и рванул обратно.

10

Собираясь жениться, Джон приобрел только одну новую вещь — кровать. Всю свою жизнь до настоящего времени он занимал самую маленькую комнату в доме и односпальную кровать в три фута шириной. Его родители спали в большой передней спальне, Черри — в боковой, но тоже достаточно большой. Когда сестра умерла, точнее, через несколько месяцев после ее смерти, он мог бы занять ее комнату, но не сделал этого ни тогда, ни потом. Больше никто и никогда не спал в этой комнате, ставшей своего рода местом поклонения. Джон подозревал, что мать иногда заходила туда и сидела в одиночестве. Колин как-то предложил найти квартиранта, ведь люди всегда ищут комнату, но идея показалась Джону безумной, почти святотатством.

Дженифер и он могли бы, конечно, пользоваться спальней родителей, но спать в их постели? Нет, это уж слишком. Он и Черри родились в ней и, без сомнения, зачаты были там же. Нет, его невеста и он не могли спать на этой кровати.

Не посоветовавшись с Дженифер, он пошел и купил большую двухспальную кровать. Кровать, которую продавец назвал королевской из-за ее размера. Теперь, когда он лежал на ней один, она казалась чудовищной.

Джон убеждал себя, что слишком уважает Дженифер, чтобы затащить ее в постель до свадьбы. Но в глубине души, если уж до конца быть честным, он сознавал, что, кроме уважения, было еще кое-что, действительно имевшее значение, а именно страх. Ему было тридцать семь лет, но он никогда не занимался любовью ни с одной женщиной, он — девственник.

И это было не так уж необычно. Джон не удивился бы, узнав, что и Колин был девственником тогда и, похоже, остался им до сих пор. Удивительно другое. Если у тебя не было девчонки в шестнадцать-семнадцать лет, решиться на такое позже уже гораздо сложнее, по крайней мере, пока не обручишься или женишься. К тому же и случая подходящего не было, как впрочем, и места, поскольку жил с родителями. Скажем, встретил бы он девушку, и они захотели бы переспать. Но если она тоже жила с родителями, что им тогда делать? Машины у него не было, снять комнату в отеле он не мог себе позволить, а заниматься любовью где-нибудь под кустиком — это тоже не для него. К тому же такие девушки ему и не встречались. Со смертью Черри нормальная счастливая жизнь покинула дом. Горе сломило их, они замкнулись, и, хоть оставались под одной крышей, каждый переживал случившееся в своем углу.

Джон признался себе, что страшится даже попытки заняться любовью с женщиной. Как это делать? С чего начать? Как понять, правильно ли ты делаешь? Он не мог представить первого движения. Хорошо, поцелуй он, допустим, представляет. К этому времени он уже целовал Дженифер много раз. Но как сделать следующий шаг? И что это должно быть? Книги подсказывали — грудь. Но дотронуться до ее груди не хватало духа. Это казалось насилием. Как можно держать грудь девушки, чувствовать ее? Но, по правде говоря, она ведь уже не девственница, он знал это. Она жила с Питером Мораном. Она должна знать, что ей действительно надо и что для этого делал ее любовник…

Когда новую кровать доставили, он вынес из спальни родителей старую и поставил ее в комнату Черри рядом с односпальным диванчиком сестры. Черри была невинной, скромной, чистой девушкой. Он думал, что непривлекательность удерживает сестру от соблазна, пока не увидел ее с Марком Симмсом и не заметил, как тот смотрел на нее. Со страстью, с желанием. И тогда он понял, что Черри чиста по натуре или сознательно держит себя так. Однажды она сказала матери, что планируют с Марком скопить денег и никуда не поедут на медовый месяц. Поездка за границу может и подождать, пока у них не будет собственного дома. А мама ответила, что они могут опоздать с медовым месяцем, она имела в виду, что к тому времени могут появиться дети. Но Черри ничего не поняла и спросила, почему они опоздают. Мама попыталась объяснить, и Черри, казалось, совершенно растерялась, она выглядела смущенной, даже обиженной. Она отказалась слушать мать, хотя та, как думал Джон, говорила очень правильно. К примеру, что дети обязательно появятся, если она не будет предохраняться. Джон предпочел удалиться из комнаты. И не потому, что сам был несколько смущен таким разговором. Ему показалось, что присутствие мужчины, пусть даже брата, оскорбляет ее скромность. Но вот что показалось ему странным, во время разговора он почувствовал скрытое раздражение Черри и даже какую-то насмешку в ее поведении.

Возможно, что-то особенное было в их семье, в каждом из них, что отпугивало от секса. Дженифер была так с ним мила, так добра. Она, вероятно, поняла, что есть какая-то проблема, недостаток, и была заботливой и терпеливой, когда они наконец были вместе… Лучше выбросить эти мысли из головы или, как говорят, положить в долгий ящик, пока они окончательно не свели с ума. Хватит об этом! Он перевернулся на спину в такой огромной, королевского размера, но одинокой кровати, стремясь заснуть и увидеть сон, где бы он был счастлив и полон надежд.

Вероятно, было бы здорово на самом деле, если б она вернулась с ним сюда в субботу вечером. Тех страхов благодаря ей больше нет. С ней он научился бы всему. При этой мысли его пенис, болтавшийся внутри пижамной штанины, потвердел. И не в первый раз Джон подумал: «Господи, или кто там еще! Почему это делают таким образом, таким неудобным, приводящим в смущение способом? Почему нельзя губами, руками или даже мыслями? Как цветы или рыбы?» Не так давно, примерно пару месяцев назад, он наблюдал, как рыбы производят потомство. Рыбы-самцы просто выпускают сперматозоидов в воду, в которой плавают самки. Пытаясь, как эксперимент, вырастить дыни в Центре садоводства, он опылял женские цветы просто кондитерской кисточкой — чисто, гигиенично, даже утонченно.

Джон отлично понимал, каким закрепощенным он был. Ему страстно хотелось достигнуть совершенства для идеального мира, в котором не будет ни стыда, ни страха, ни боли. И он был уверен, что найти такой мир он сможет только с Дженифер.

Джон взял в руку пенис, и, будто противясь тому, что должно произойти, тот обмяк от его прикосновения. Зарывшись лицом в подушку и скрестив руки на груди, Джон почувствовал себя ребенком, ожидающим свою маму, которая должна войти, чтобы пожелать спокойной ночи.

11

Фергус всегда ездил на «Вольво». Он держал машину лет пять, а затем менял на новую той же марки. Последнюю он взял в гараже Мейблдина, который открыл свое городское отделение два года назад.

— Редкая фамилия, — сказал Фергус.

— Почему? — удивился Манго. — У нас в пансионе есть мальчик с такой же, Чарльз Мейблдин.

— Это, вероятно, одна семья. Бедный парень. Я полагаю, его часто дразнят.

— Дразнят? Почему?

Фергус посмотрел на него с сожалением. Надо же, какой недогадливый его младший сын!

— Ну, Мейбл — девчоночье имя. Я думаю, вы так его и дразните, Мейбл? По крайней мере, в наше время его дразнили бы именно так

Манго не понимал, что отец имел в виду. Ну, Мейбл, ну, имя девочки, что ж такого?

— Многое изменилось с твоего времени, — заметила Люси.

Вот о чем подумала мама, все ясно. Теперь девочки учатся в средней школе вместе с мальчиками. Их зовут по именам. В Уттинге девочки есть во всех классах, и среди приготовишек и среди старшеклассников. Новый заместитель Штерна — девочка. Странно, они с отцом, кажется, не понимают друг друга, хоть и говорят по-английски, но как будто изучали его в странах, расположенных в разных частях света и отдаленных друг от друга на тысячи миль, где обычаи и традиции различны.

Отец уехал на утренний прием, а Манго сидел за завтраком и пытался найти смысл в его словах. Почему кто-то заслуживает сожаления, если его назовут девчоночьим именем? Да никто просто не обратит на это внимания. Но после раздумий он в какой-то степени согласился с отцом. Ведь никто не знает, что переживает Чарльз, он не из тех, кто выставляет свои чувства напоказ. Чарльз Мейблдин был перебежчиком. Он изменил Штерну, и тот был в ярости. И неудивительно. Такие блестящие агенты с неба не падают. Он учился в начальной школе Уттинга и жил в пансионе Андрада вместе с братом Айвена Штерна Майклом. Все произошло после того, как они сдали экзамены за начальную школу. Тогда-то он и позвонил Манго. Ситуация — о чем ему позже рассказал Ангус — была очень похожа на собственный опыт брата и Гая Паркера. Суть той беседы по телефону заключалась в том, что Чарльз, не говоря ни слова ни Айвену, ни Майклу, ни вообще кому-нибудь, кроме родителей и руководства Уттинга, решил дальше учиться в Россингхеме, а не в Уттинге. И в сентябре, когда начнутся занятия, он перейдет к ним. Конечно, он имел в виду больше, чем сказал. Он хотел уйти из Московского Центра и быть завербованным в группу Манго. «Принятым, — поправил его Манго. — Принятым, а не завербованным. Вербуют тайных вражеских агентов». Чарльз еще сказал тогда, что принесет с собой доказательство верности. Манго уже давно мечтал заполучить в свои руки записную книжку Гая Паркера с секретными кодами. Тогда Гай все еще оставался номинально главой Московского Центра, хотя и должен был передать дела Айвену в течение летних каникул. Коды, которыми он пользовался, были основаны не на первых или каких-нибудь других строках книг, а на секретных предложениях из своей книжечки, которые, как Ангус долгое время полагал, он выписал из книг на иностранных языках, причем таких непонятных, как сербскохорватский или фарси. При каждом удобном случае Манго засылал своих агентов украсть, а еще лучше, скопировать ее. Двойной агент Гидра, который в четвертом классе учился вместе с младшим Штерном в Уттинге, пытался украсть книжку, но неудачно, и Гай, встревоженный такой попыткой, стал носить ее всегда с собой под рубашкой, запихивая за пояс.

Манго не поверил, что Чарльз Мейблдин сможет достать книжку, и надо было пройти нескольким месяцам, прежде чем он услышал, как это было сделано. Промелькнули июль и август, а от Чарльза не было ни слова. Восьмого сентября начались занятия. Манго был уже в средней школе, и в его комнате в Питте теперь, кроме него, жило только три человека, а не девять, как в прошлом году. Ангус — уже старшеклассник-выпускник и префект^[8] — спешил к новичкам в спальню, чтобы выключить свет и провести с ними вселяющую бодрость духа беседу. По пути он заглянул к Манго и сказал, что Чарльз Мейблдин появился. К этому времени фотокопия книжки с кодами уже лежала в выдвижном ящике под койкой Манго. Он обнаружил ее, когда полез за пижамой.

Как убежище они использовали тогда одну из комнат физической лаборатории в старом корпусе. Новые корпуса укомплектовали в предыдущем году, а строения эпохи короля Эдуарда все еще стояли нетронутыми, дожидаясь решения своей судьбы. Сначала их собирались переделать под квартиры для сотрудников, но потом это предложение было отвергнуто из-за высокой цены на землю. Предполагался их снос. Но тем не менее в конце сентября здания еще стояли, их освободили от оборудования и заперли. Чарльз Мейблдин — а кто же еще? — раздобыл ключи и сделал их копии. Он мог достать любые ключи и для этого использовал только ему известные пути. Уже в десять лет он был неплохим престидижитатором — «трижитатором», как он себя называл, и учился искусству оставаться незамеченным.

Манго выслушал его в старой физической лаборатории. Чарльз рассказал все. И что делали Паркер и Штерн, и что собирались сделать. От Чарльза он узнал, что шифр и тайники, которыми они сейчас пользовались, — один на территории школы за кортом, другой в городе в старой стене у Красных ворот — известны Паркеру. Многое стало ясно Манго. Уже две недели он пытался разобраться, почему четыре встречи, которые он назначал в саду мэра, постоянно срывались и в конце концов их вообще пришлось отменить. Именно Чарльз поведал, что Гидра — двойной агент, а оба сына мэра учатся в Уттинге. И, наконец, он рассказал Манго, как добыл шифровальную книжку.

Это было в День спорта, который проводился в Уттинге. Гай Паркер должен был плыть стометровку и думал, что книжка в безопасности, так как раздевалки участников запирались на ключ. Но открыть замок было для Чарльза простым делом. Он использовал для этой цели кредитки, даже не старые, а свои личные кредитные карточки, по которым делал покупки. Острым ножом он вырезал из них разные кривые и зубчатые фигуры и мог открыть ими почти любой замок, кроме особых — фирмы «Бенхем». Но он работает над этим сейчас. Чарльз проник в раздевалку, а затем отнес шифровальную книжку в корпус технологического отделения приблизительно за сто ярдов,^[9] сделал фотокопию и вернул книжку в раздевалку Паркера. И все это за время, пока тот плавал.

И начался период триумфа! Противная сторона продолжала использовать старые коды весь семестр, а Манго был посвящен во все их секреты.

— Из-за шифровальной книги несколько месяцев проработали впустую, — вынуждена была признаться Рози Уайтекер, инспектор-контролер Штерна.

Это было перед Рождеством, когда они узнали о книге и о том, что еще один их агент намеревался перевестись на учебу в Россингхем. Манго собирался задействовать его в организации, но тот не прошел тестирование, и в Россингхем его не приняли. Чарльз Мейблдин, наоборот, оказался одним из немногих, кому по результатам вступительных экзаменов присудили стипендию. Он даже не обращался за ней, и родители, должно быть, были приятно удивлены, когда с письмом о его зачислении пришло сообщение, что пятьсот фунтов будет исключено из оплаты за год.

Именно в эти дни Манго заставил Майкла Штерна кружить за ним по всему городу в рождественские каникулы и в конце концов запер его в сарае; в эти дни они узнали про все тайники Московского Центра и заменили все сообщения своими; именно тогда Манго проник в секретное место для встреч агентов Штерна, которое они устроили в склепе Дугласов на кладбище возле собора. Он улегся на полу позади громадного каменного саркофага и слушал, как Айвен Штерн, Рози Уайтекер и еще два агента, которых он не знал, проводили встречу. И потом через полсеместра он был свидетелем, как Штерн там же выдавал дезинформацию агенту Лондонского Центра Циклопу, которого Манго никак не подозревал в желании работать на Восточную группировку.

Там же, на холодном грязном полу, куда не доходил свет от свечи в руке Штерна, где от костей старого Лисандра его отделяла только каменная стенка саркофага, он с негодованием слушал, как его Циклоп рассказывал Штерну все подробности жизни Лондонского Центра. Он раскрыл ему переход на Запад Минотавра, о котором Штерн был высокого мнения, тогда как выяснилось, тот только и ждал удобного случая, чтобы переметнуться на вражескую территорию. Циклоп заканчивал учебный год в Россингхеме и переезжал с родителями в Торонто, где собирался продолжить образование в канадском колледже. «Как же они довольны!» — с горечью подметил Манго и забеспокоился, что будет, если Штерн, уходя из склепа, запрет двери. Чарльз Мейблдин, конечно же, знает, где он, но вряд ли Чарльз начнет искать его раньше утра…

Штерн не запер двери. Манго вышел из темноты склепа ослепленным этим ужасным предательством и даже не заметил, что погода под стать его настроению — ветер усилился, и пошел снег…

С того времени в течение прошлого весеннего семестра, несмотря на все их преобразования, дела шли, как ему казалось, не так успешно, как раньше. К тому же Московский Центр создал новый умопомрачительный шифр, который начинался и заканчивался рядом цифр, и все попытки дешифровки провалились. Появилось подозрение, что у Штерна в самом сердце Лондонского Центра задействован крот. Но если Манго и его люди смогут справиться с Блейком, это будет многого стоить, тогда их успехи станут равными. Однако это дело требует больших дополнительных усилий. Надо хорошенько подумать, как его решать. Даже Чарльз Мейблдин пока не знает этого.

Манго поднимался по лестнице к себе. Проходя мимо комнаты Ангуса, он заглянул в открытую дверь. Ангус сидел за компьютером. Недоеденный завтрак — половина багета, баночка с золотистым сиропом, две пустые подставки для яиц — стоял на подносе позади него на столе. Нежная мелодия Глюка лилась из магнитофона. «Зачем мне жизнь без тебя?» — пела Эвридика. Манго поднялся в свою комнату и закрыл за собой дверь. Сегодня тридцать первое марта, и необходимо решить два вопроса. Первый — сыграть какую-нибудь первоапрельскую шутку с противником, второй — составить новый шифр. Второй вопрос он уже более или менее решил, можно использовать Эрскина Чилдерса.

Эта книга у него была. Полсеместра назад он поручил Василиску выкрасть ее у Штерна, так как был почти уверен, что Айвен применял ее при составлении шифра. Но тут ему пришло в голову, что Штерн может легко догадаться, как эта книга будет использована, а может быть, уже догадался и ждет этого. Манго осмотрел свои книжные полки и достал толстый томик, полистал страницы и прочитал: «В третью неделю ноября 1885 года густой желтый туман окутал Лондон. С понедельника до четверга я сомневался, возможно ли когда-нибудь из наших окон на Бейкер-стрит увидеть очертание домов на другой стороне улицы». Ну что ж, это подойдет. Какими бы ни были очертания. Это не имеет никакого значения.

О том, как подшутить над Рози Уайтекер, он тоже подумал. Почему бы не послать ее к тайнику у гаража Мейблдина? Положить туда фальшивку, но написанную уже новым шифром из Чилдерса. Правда, после этого они не смогут дальше пользоваться этим тайником, но Манго отмахнулся от этой мысли. Уж слишком похоже на отцовскую манеру тревожиться, когда еще ничего не произошло.

12

По четвергам Троубридж закрывался рано, в середине дня. Впереди полдня отдыха. Переодеваясь, чтобы ехать домой, Джон вспомнил о бумажке, которую он сорвал со стены дома номер пятьдесят три на Руксетер-роуд. Она все еще лежала в кармане его кожаной мотоциклетной куртки. «Химера, Левиафан, Дракон, Василиск, Медуза, Сцилла, Харибда, Единорог, Гидра, Минотавр», — прочитал Джон напечатанные в две колонки слова. Он почувствовал разочарование. Это казалось бессмыслицей, несмотря на то что три имени из списка встречались в шифровках.

Он заехал в библиотеку на Люцерна-роуд, хоть и не собирался брать книги. Ему не терпелось узнать значение слов, так как в маленьком карманном словаре, который был у него дома, вряд ли бы они нашлись. Все слова оказались названиями мифологических животных или монстров. Но причина, по которой они оказались в списке, так и оставалась тайной. Тем не менее Джон не сомневался, что она каким-то образом связана с бандой или преступной организацией, которая посылала зашифрованные сообщения.

Он решил не сразу ехать домой, а заглянуть на кошачью лужайку. Внутри колонны он обнаружил свежую записку. Джон привычно скопировал ее в блокнот и, соблюдая осторожность, приклеил пакетик точно на прежнее место.

Котов на лужайке не было, но чисто вылизанное блюдце и пустая жестяная банка указывали на то, что они уже съели принесенную кем-то пищу и забились в укромное место, наверное, спать. Машин мало. На заднем дворе фабрики мужчина укладывал доски. Он ни разу не приходил сюда днем. Джон медленно покружил на мотоцикле по лужайке, выбрал узкую тропинку и поехал по ней к реке. Лестничные марши днем выглядели по-иному. У перестроенной пивоварни пышно цвел миндаль. День был солнечный и теплый, пожалуй, слишком теплый для конца марта. Посетители паба расположились за столиками на веранде, а некоторые сидели прямо на ступеньках лестницы или на парапете, просунув ноги сквозь перила. Голубое небо отражалось в речной воде, сверкавшей на солнце.

Идиллическая картина вызвала щемящую боль. Джон понимал: в этом нет никакой логики, что и говорить? Разве каждое место, где когда-нибудь погибал человек должно быть неприкосновенным? Никто не должен ходить здесь, а тем более пить и веселиться? Однако громкий мужской смех заставил его вздрогнуть. Нет, скорее домой, выбросить все из головы и заняться шифровкой, которую везет с собой.

У него не было никаких планов на день. Еще несколько недель назад он помчался бы к дому Дженифер стоять под окнами и тешить себя надеждой поймать ее взгляд, но теперь это все позади. И все те болезненные мысли, скорее всего, результат нервного расстройства, психоза. Нормальные люди себя так не ведут. Видимо, что-то происходило с его рассудком, слишком сдали нервы. Даже то, что он надевал синюю куртку Дженифер, сейчас кажется ненормальным, и Джон решил больше никогда не делать этого.

Было настолько тепло, что Джон решил почитать в саду. Впрочем, сначала надо бы прополоть розарий и привести в порядок левый бордюр. Но записка — прежде всего.

Заменив буквы в шифровке, он прочитал следующее: «Левиафан — Дракону и Василиску. Команды ТООст игнорировать. Брюс Партингтон начинается в пятницу». Текст записки наводил на мысль, что перечень мифологических животных имеет смысл. Левиафан был кем-то вроде босса, Дракон — служащий или агент. Но что такое ТООст? Какое-нибудь нереальное животное? Он поискал в карманном словарике, но такого слова в нем не оказалось. Ладно, он зайдет позже в библиотеку и поищет там в словарях. Брюс Партингтон, возможно, это какой-нибудь новичок. Новый член какой-нибудь преступной группировки, в которую его втянули.

Джон работал в саду уже полчаса, пропалывая розарий. Он укладывал вырванные сорняки в тележку, когда услышал телефонный звонок. Он колебался, надо ли бежать к телефону, но вдруг это Дженифер? Вдруг она хочет изменить время встречи в субботу или даже день? А если она решила вместо этого прийти сюда?

Руки были в грязи, грязь забилась под ногти. Неужели нельзя работать в перчатках? Не теряя времени на мытье рук, Джон вбежал в дом. У него перехватило дыхание от перспективы услышать ее голос. У нее был необыкновенный голос, мягкий, тихий. Он никогда не слышал в нем раздраженных ноток, но когда возбуждение становилось невыносимо сладостным и нестерпимым…

Он поднял трубку грязной рукой. Нет, это была не Дженифер. Это был Марк Симмс. Джон с трудом сдержал вздох разочарования.

13

Манго бродил по Убежищу в ожидании Грэхема О\'Нила. Сгущались сумерки, и разглядеть что-нибудь вокруг становилось труднее. Убежище находилось в старом многоквартирном доме с низкими потолками и маленькими, отвратительной планировки комнатами. Последние жильцы оставили в квартирах достаточно мебели, такой же старой, как дом. Манго, ожидая агентов, иногда заходил в эти комнаты. Ему нравилось безлюдное, пришедшее в упадок жилище со следами прежней жизни. Старый шезлонг с розовой шелковой обивкой, установленный на кирпичи взамен сломанных ножек. Комод, в котором все ящики, кроме одного, отсутствовали. Занавески, превратившиеся в лохмотья, изъеденные молью. Окна, затянутые невесомой паутиной. Если собрать ее рукой, на ладони оставалась лишь сухая серая пыль, и тогда сквозь мутные стекла окон можно было разглядеть реку, похожую на металлическую извивающуюся ленту, верхушки еще обнаженных, но красноватых от почек деревьев, шпили собора и башню с электронными часами. Часы постоянно подмигивали зелеными огоньками цифр и показывали сейчас шесть сорок две и одиннадцать градусов.

Очень узкая и очень крутая лестница вела наверх в мансарду, где под протекающей крышей находились две или три спальни. Уголок напоминал его собственную комнату, если бы не пустота и заброшенность, как и во всем этом умирающем доме. Через люк в потолке с крыши спускалась подвесная веревочная лестница. Нижний край лестницы был поднят и закреплен за верхнюю ступеньку, но Манго несколько раз выдергивал его из крепления и забирался на крышу. Часть крыши была плоской со сломанным металлическим ограждением. Но однажды кто-то из прохожих заметил Манго на крыше и стал показывать пальцем. После этого Манго прекратил свои вылазки. Он боялся, что об этом сообщат хозяину и тот прикажет смотрителю заколотить люк наглухо.

Часа через два совсем стемнеет. Манго, сидя в кухне за скользким, покрытым слоем жира столом, размышлял, зачем это Медузе или Дракону потребовалось забрать лист с перечнем тайных имен агентов. Он хотел дописать в него имена двух новых членов из четвертого начального класса, Ящера и Грифона. Хотя, возможно, такие вещи лучше держать в голове.

Он вряд ли услышит, как войдет Грэхем. Для всех агентов из списка считалось постыдным обнаружить себя, они учились появляться бесшумно. К тому же дверь приоткрыта. Все входные двери в блоке домов, который числился под номером пятьдесят три, были заперты на замок и вдобавок заколочены двумя перекрещивающимися досками, и только на одной двери доски еле держались на гвоздях. Именно поэтому они и выбрали эту дверь, легко отодрав обе доски. Чарльз Мейблдин, привычно воспользовавшись кредиткой, отпер замок. Наблюдая за тем, как он это делал, Манго с досадой задавал себе вопрос: почему же он сам не такой способный? По правде говоря, Манго никогда не испытывал антипатии к ребятам младше его, не был к ним пристрастен и не допускал их унижения. Их проступки он объяснял тем, что они еще малыши. Однако ему и в голову не приходило назвать Чарльза малышом. Наоборот, ему почему-то казалось, что Чарльз никогда и не был ребенком, что сейчас ему лет тридцать и он родился уже таким. Было в нем что-то холодное, отчужденное, не то чтобы снисходительное — Манго подыскивал слово, — возможно, расчетливое. Грэхем О\'Нил испытывал к нему то же самое. Они вообще одинаково чувствовали людей и события. Вероятно, поэтому и сошлись, стали друзьями. Отец Грэхема до сих пор дружил с одноклассниками, и Манго очень нравилось такое постоянство и надежность.

О\'Нилы жили не в городе, а где-то в Норфолке. Грэхем и Кит уже завтра уезжали с родителями, которые вернулись из Саудовской Аравии и сейчас остановились у тетки в Хартленде. «Грэхему, возможно, трудно удрать из дому, — подумал Манго. — Неизвестно, какая там сейчас обстановка».

В доме царила тишина. Сидя в темноте, Манго услышал, как в отдалении завыла сирена полицейской машины. Дверь на кухню приоткрылась, и вошел Грэхем, плотно закрыв ее за собой. Грэхем был высоким, пониже Манго, — а кто, вообще, был выше? — с блеклыми черными волосами и лоснящимся бледным лицом, с длинным, точнее, крючковатым носом и кошачьими глазами цвета незрелого крыжовника. Оба О\'Нила очень походили друг на друга, правда, не настолько, чтобы их нельзя было различить.

Одним из удовольствий праздников была возможность надевать джинсы из грубой хлопчатобумажной ткани, которые в Россингхеме носить не разрешалось. В Уттинге носили все, что хотели, ну, более или менее. И сейчас на Грэхеме были почти новые джинсы, так как случай надеть их в школе выпадал редко. На груди его чайного цвета рубашки был нарисован осьминог с красными и черными щупальцами.

— Думаю рядом пририсовать медузу, — сказал Грэхем. Его тайное имя было Медуза.

Манго усмехнулся:

— Ты до начала занятий собираешься вернуться?

— Вряд ли. Мы едем на остров Гернси на неделю. — Грэхем задумчиво посмотрел вверх. — Нет, вряд ли.

— Тогда встретимся уже в Питте десятого.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал Грэхем. — Держи, — протянул он маленький кусочек бумаги в линейку, вероятно, вырванный из блокнота.


«Минотавр — Медузе. Дракон сообщает о разрешении Строительного комитета. Передай точно».


Семья Минотавра жила за городом рядом с Мейблдинами, чем и объяснялся окольный путь следования сообщения. Манго оторвался от записки, тряхнул головой, как обычно делал, когда удивлялся чему-нибудь.

— И как ему удалось узнать?

— Потом спросим, — ответил Грэхем. Он вытащил из кармана джинсов смятую грязную пачку сигарет и протянул ее Манго.

— Ты что? — удивился Манго. — Хочешь курить здесь? И чтобы я этим дышал?

— Знаешь, это все ерунда, что говорят о пассивном курении. И от моей сигареты ты раком не заболеешь, даже если бы сидел рядом до скончания веков. Ты как-нибудь сам попробуй покурить, может быть, расти перестанешь. Ты же мечтаешь об этом.

— Как ты думаешь, Чарльз Мейблдин курит?

— Честно, не знаю. Могу только догадываться. Послушай, а почему мы всегда зовем его Чарльз Мейблдин, а не просто Чарльз? Ты когда-нибудь задумывался? Почему?

— Не знаю, но что ты имеешь в виду, кажется, понимаю.

Грэхем выпустил дым через нос.

— У тебя есть деньги?

— Не столько, чтобы ты назвал их настоящими, — ответил Манго.

— А я и не спрашиваю о настоящих, ясно? На рыбу и чипсы хватит? Жуть как хочется!

— Да ладно! Чего ты только не придумаешь, чтобы купить сигареты. А ты помнишь, какое сегодня число? Нет? Тридцать первое! И завтра начнет действовать новый шифр. «Планы Брюса Партингтона».

Лицо Грэхема вытянулось в недоумении.

— Что?

— Почему все мои агенты такие дремучие? Спорим, Штерну не приходится сталкиваться с этим?

Они были еще достаточно молоды, чтобы затеять потасовку, но уже достаточно поумнели, чтобы удержаться. Год назад они точно сцепились бы и катались по земле. Грэхем насмешливо посмотрел на Манго, когда тот встал и приоткрыл дверь, чтобы проветрить.

— Лист со стены это ты взял?

— Нет, а зачем?

— Может быть, Чарльз Мейблдин, — сказал Манго и, уловив, что снова назвал его так, рассмеялся. Грэхем подхватил.

Магазин, куда они пошли за рыбой с картошкой, был на восточном берегу в боковой улочке между Рендолф-бридж и Шот-Тауэр. Говорили, что это лучший в городе магазин. Другой отличительной чертой этого магазина был небольшой кафетерий, в котором можно было перекусить. В нем стояло всего лишь четыре мраморных столика с двумя стульями около каждого. Все столики оказались заняты, и за одним из них рядом с дверью сидел Гай Паркер с девушкой. Они ели скампи.

— Добрый вечер, — вежливо сказал Манго.

— Привет! — бросил Гай и улыбнулся своей знаменитой полуулыбкой, не открывающей зубы.

Девушка, которая сидела рядом, была весьма пухленькой, с темной оливковой кожей и черными волосами, стянутыми оранжевой ленточкой. Манго оплатил в кассе заказ — по две порции чипсов, ската и маринованной селедки.

— Кто это с ним? — спросил он у Грэхема.

— Ты разве не знаешь?

— Если бы знал, не спрашивал бы.

— Это Рози Уайтекер. Я слышал, он заморочил ей голову.

— Гм, — не нашелся что сказать Манго. Он думал, что только ему одному нравятся красивые женщины и только он будет нравиться им, когда придет его время думать о всем таком. Какой-нибудь высокой стройной блондинке с длинной шеей и волосами до талии, с большими зелеными глазами. Рози Уайтекер явно не в его вкусе.

Мальчики получили свои пакеты с рыбой и чипсами и прошли к столику в дальнем конце от Гая и Рози. Парочка, сидевшая за ним, только что ушла, и столик освободился.

— Знаешь, а Дракон никогда бы не заговорил с ними, — сказал Грэхем, как только они сели.

— Ты это о чем?

— Ну, если бы он увидел их, как мы, он бы прошел мимо, не сказав ни слова.

— Это невежливо, — заметил Манго.

— А ты не думаешь, что за ним это замечается?

— Ну, не знаю. Так прямо я не могу сказать. Он, вообще, какой-то странный. — Манго хотел добавить кое-что из своих наблюдений за Чарльзом Мейблдином в последнее время, что у того, как ему кажется, вообще простые человеческие чувства отсутствуют, но посчитал неосторожным говорить об этом с Грэхемом. Незачем — это нелогично и несправедливо, он знал, — совать свой нос в дела Чарльза Мейблдина и узнавать причину, по которой он изменил Штерну. Причина может быть и не ярко выражена. Нет ничего общего у Кима Филби и Чарльза Мейблдина. Филби делал свою работу ради идеала коммунизма, в то время как Чарльз Мейблдин предал Штерна ради власти и славы. Конечно же, он — Манго — только выиграл от измены Чарльза Мейблдина. И весь Лондонский Центр выиграл. И он не вправе осуждать поведение агента, который взял имя Дракон.

— Это лучший скат, которого я ел здесь за все время, — сказал Грэхем, и Манго кивнул, соглашаясь.

14

Из окна, которое, казалось, занимало всю стену, открывалась картина Хартлендских Садов, раскинувшихся внизу со своими тропинками, газонами, рощицами, широкими аллеями, террасами и большим домом, в котором сейчас разместились галерея и ресторан, а раньше он принадлежал семье Дугласа — первого мэра. «Хороший выбор сделал Марк Симмс, когда, вернувшись в город, занял эту квартиру», — заметил Джон. Фонтильский Двор стоял на возвышенности, и со всех его балконов можно было любоваться великолепным видом Садов.

В этот дом Джон попал неожиданно. Позвонил Марк, пригласил его выпить вместе и назвал паб. Джон отказался бы от встречи, но не смог сразу придумать причину. Он обычно никуда не ходил, если следующий день был рабочим. Центр садоводства открывался в девять, но ему нравилось приходить за полчаса до начала работы. Джон неохотно согласился, но с условием, что долго не задержится. «Бурчу, как старуха», — сказал он себе, положив трубку, и тут же вспомнил, как ненавидела Дженифер это выражение. Она говорила, что это сексизм.

— Почему старуха, а не старик? Ты полагаешь, что она глупее, чем он?

Марк перезвонил через десять минут. Он изменил решение и в этот раз звонил, чтобы пригласить Джона к себе домой. Они смогли бы разойтись позже, если понравится, убеждал он. Это не совсем устраивало Джона, Марк жил на добрые четыре мили дальше, а поскольку они собирались пить, на «хонде» ехать нельзя.

Почему Марк так скоро захотел снова встретиться с ним? Ведь только в понедельник они провели вечер вместе с Колином. Конечно, это мог быть просто долг вежливости за его гостеприимство.

В конце концов Джон поехал все-таки на «хонде», решив выпить только пива или стакан вина, или что там будет предложено. Для него это жертва небольшая, не такой уж он любитель выпивки. В последний момент он надел куртку Дженифер. Хоть для этого времени года вечер теплый, но кожаная куртка не будет лишней. Синяя куртка была модной и удобной, и он вспомнил, как неуютно чувствовал себя в прошлый раз рядом с великолепным, со вкусом пошитым костюмом Марка.

Дорога петляла вокруг Хартлендских Садов, взбираясь на вершину Фонтильских высот. Сквозь деревья виднелись огромные поляны бледно-желтых и белых нарциссов. Вдоль дороги тянулась живая изгородь из терновника и дикой сливы. Деревья пышно цвели. Но их цветение не было похоже на сплошной снегопад, как у боярышника или бузины. Как будто сетчатое покрывало из цветов повисло на черных ветках. Оставалось уже менее двух суток до его встречи здесь, в Садах, с Дженифер. «Я не собираюсь приходить первым, — думал Джон. — И не приеду к половине третьего, чтобы полчаса бродить в ожидании. Я устою от соблазна и подойду к главному входу без двух минут три…»

Сейчас в квартире Марка в Фонтильском Дворе никто даже не заикнулся о скором уходе. Они сидели у окна, любуясь садами, огнями города, огромным темным, розоватым на горизонте от лучей заходящего солнца небом. Перед этим простором Джон чувствовал себя словно выставленным напоказ, хотя не было никого, кто бы мог наблюдать за ним, за исключением разве экипажей самолетов, пролетавших высоко в облаках.

Марк достал из холодильника жестяные банки с пивом. Они были такими холодными, что Джон опасался, как бы пиво не оказалось совсем замороженным. Постепенно выяснялось, зачем Марку понадобилась эта встреча, о чем ему хотелось поговорить с Джоном.

— Ты никогда не посещал какие-нибудь анонимные группы? — начал он.

— Я? Нет. Я только знаю, что они есть. А зачем я должен их посещать?

— Почти все деловые люди посещают их. Это облегчает взаимопонимание.

— Это не для меня, — возразил Джон.

— Я спросил, потому что в таких группах хороший принцип работы. Ты можешь высказать все, что наболело, что для тебя важно, открыть свои чувства и выслушать откровения других. Причем никто косо на тебя не посмотрит.

Джон был явно озадачен. От холодного пива разболелась голова.

— Просто я думаю, — продолжал Марк, — что и нам было бы неплохо поговорить о своих переживаниях, о том, что произошло за долгое время. В самом деле за годы. Мне кажется, нам есть о чем поговорить. Ведь у нас действительно много общего. Мне кажется, будет хорошо для нас обоих высказаться друг о друге, о наших чувствах вообще. Это поможет многое понять.

Фонари вдоль тротуара казались двойной ниткой старомодных янтарных бус, белая разделительная полоса на дороге, переходящей затем в Руксетер-роуд, едва просматривалась с высоты. На часах «Сит-Вест» виднелись только мигающие зеленые звездочки. Было слишком далеко, чтобы разглядеть время и температуру. Джон перевел взгляд на Марка. Что он хочет понять? Что его так беспокоит?

— И что же это у нас общего? — спросил Джон и испугался, не прозвучат ли его слова слишком грубо.

— Черри, — выдохнул Марк

Джон почувствовал, что краснеет. Ему стало жарко. Неправда, что люди краснеют только от стыда или смущения. Сильные эмоции тоже заливают краской лицо. Неожиданно его охватило глубокое волнение. Он не хотел, он не хотел сейчас никаких осложнений в своей жизни, в сложившейся ситуации он не хотел.

— Тебе не хотелось бы поговорить со мной о Черри? — не отступал Марк — Разве тебе нечего рассказать, чтобы облегчить душу? Уверен, что есть. Ты не должен держать все в себе. Ты можешь рассказать мне.

Как-то так случилось, что он сразу понял, чего в действительности добивался Марк. Все это нужно ему самому — Марку, это он сам хочет поговорить с Джоном.

— Мы никогда не говорили о ней, Джон. Мы все похоронили вместе с ней, а потом притворялись, что ничего не произошло.

Джон хотел возразить, хотел все объяснить сам, но только кивнул головой. Он интуитивно почувствовал незначительность своего намерения, сейчас он должен только слушать. А приблизительно через час он постарается улизнуть. К счастью, Марк кажется, забыл наполнить их стаканы ледяным пивом и отвернулся к окну. Опершись руками о подоконник он наклонился и пристально смотрел вниз, словно желая разобрать каждый огонек в городе…

Он начал говорить, рассказывать о Черри. В его рассказе для Джона не прозвучало ничего нового. Он и так знал, что чувствовал тогда Марк, как он любил Черри, даже — невероятно! — считал ее красивой. Марк вернулся в кресло, так и не оторвав взгляда от окна. Он рассказывал, как в первый раз пригласил Черри погулять, какие смешные вещи она говорила. Как шесть месяцев спустя они ходили покупать обручальное кольцо и она хотела, чтобы кольцо было с опалом. Опал — несчастливый камень, даже продавщица в ювелирном магазине не советовала покупать его. Но Черри хотела именно опал, сказала продавщице, что все это ерунда, чепуха. Разве камень может принести несчастье?

Кольцо было на ней, когда ее нашли…

— Скажи что-нибудь, — помолчав, попросил Марк.

— Это было давно, Марк. Ты даже успел жениться.

— Полный провал! Связь, у которой никогда не было будущего.

— Ты достаточно молод, найдешь еще кого-нибудь.

— Да что ты об этом знаешь? Откуда тебе знать?! Ненавижу такие советы! Проклятые советчики!

«Я тоже был женат, — хотел сказать Джон. — Да я и сейчас женат».

Но Марк казалось, забыл об этом. Он вообще забыл, что у Джона на самом деле есть своя собственная жизнь, что он не просто записывающее или воспроизводящее устройство вроде магнитофона, и говорил без остановки. Казалось, он помнил каждое слово, что когда-либо сказала ему Черри. Невероятно, но он воскрешал в памяти все. Он помнил ее одежду и что она надевала в тот или иной день. Это казалось Джону немыслимым, навязчивой идеей. Ведь все происходило семнадцать или восемнадцать лет назад. Он исподтишка взглянул на часы, и Марк заметил это.

— Ты хочешь уйти. Я надоел тебе. Похоже, ты как все, да, Джон? У тебя все по порядку, все расписано. Ты — жертва жизни по принципу: вовремя ложиться спать и вовремя вставать. Тебя ничего не касается, жизнь проходит мимо, потому что твой ограниченный порядок важнее для тебя, чем твоя собственная или других людей боль или несчастье. Я очень откровенен с тобой, Джон. Разве мы не условились говорить друг с другом откровенно?

Джон что-то не мог припомнить, когда они об этом договаривались, но старался не возражать. Время близилось к полуночи, и огни в городе почти погасли.

— Ну, пока, Марк, — сказал он. — Спасибо за пиво. — И, так как Марк был явно не в духе, добавил: — Буду рад встретиться с тобой снова.

«Но это последнее, чего бы мне действительно хотелось», — подумал он по дороге домой. Часы на соборе Святого Стефана пробили полночь. Сегодня уже первое апреля. День дурака. И он вспомнил, как в детстве он и Черри проделывали разные веселые штучки, как подкалывали друг друга. Мама говорила им, что праздник дурака только до полудня, а потом — праздник хвостов. Идея этого праздника в том, чтобы приколоть хвост ничего не подозревающему человеку. Как-то Черри приколола хвост на пальто матери, и она ходила с ним по магазинам и удивлялась, почему все пристально смотрели на нее. Это был великолепный хвост, как у льва. Из желтой шерстяной пряжи с кисточкой на кончике. «Боже! И что только не всплывает в памяти!» — подумал Джон.

Спал он плохо. Так случалось всегда, если он поздно ложился. Все признаки ограниченного человека, живущего по расписанию. На следующий день, проснувшись на рассвете, он поехал на работу даже раньше обычного. Предстояла доставка деревьев и кустов к дому, расположенному неподалеку от дома Дженифер. Джон обещал покупателю приехать и дать советы на месте. Заказ был большой, и он считал, что обязан сделать это сам. Как бы сильно он ни хотел увидеть Дженифер, он все же надеялся, что шофер не поедет мимо коттеджа, где она жила с Питером Мораном. Он не хотел увидеть ее с кем-нибудь еще, и особенно с тем, кого он не знает, но объяснить себе, почему, он не мог.

К счастью, шофер выбрал другую дорогу. Туда он проехал по объездной, минуя главную трассу, а обратно — по эстакаде над кошачьей лужайкой. В это время движение было открыто в сторону города. Когда они грохотали над опорами, у Джона мелькнула мысль, что там внизу, под колесами грузовичка, в тайнике может лежать новое сообщение. Он попросил шофера притормозить. Было время ланча, и он решил заодно перекусить где-нибудь. Это можно сделать здесь с таким же успехом, как и в кафе возле Центра садоводства. Автобус, на котором он ездил на работу в те дни, когда не брал «хонду», выезжал из гаража в полумиле отсюда. Значит, здесь он будет в час сорок. «Возможно, старое сообщение все еще тут», — подумал Джон, переходя улицу по направлению к лужайке. Только вчера он обнаружил его и прочитал про Брюса Партингтона. Но, вытащив из тайника записку, он сразу понял, что сообщение новое. Как всегда, он скопировал его в блокнот, вернул на место пакетик и отправился на поиски места, где можно было бы перекусить.

Ближайшим местом оказался паб у Бекгейтской лестницы. Но представить, что он будет здесь обедать, стоять там, где…

Джон поспешил вверх по Альбатрос-стрит мимо «Оман-Сулеймана». Дальше улица расширялась, и на углу, где встречались четыре улицы, он нашел маленькое, но чистое рабочее кафе. Красные клетчатые хлопчатобумажные скатерти покрывали столики, на стенах висели открытки с местами отдыха. Здесь было самообслуживание, и на прилавок выставили чебуреки, сэндвичи с ветчиной и что-то из арабской кухни, вероятно, для рабочих «Оман-Сулеймана». Джон взял сэндвич. «Это менее рискованно», — подумал он, и тут же в памяти выплыла оценка его характера Марком. Что ж, возможно, он и прав. Если бы где-нибудь в шутку его спросили, какое из предложенных блюд для ланча выбирает обычный человек: сэндвич, чебурек или национальное, правильным ответом было бы: сэндвич.