Эд Макбейн
Будни
Кэйго Хигасино
Детектив Галилей — 2
Вещие сны
Часть 1. Сновидение
1
Особняк был обнесён высокой кирпичной оградой, но перебраться через неё труда не составило. Приехал он на машине — малогабаритном грузовичке, которым пользовался по хозяйству. Достаточно забраться в кузов, и ноги уже на уровне края ограды. Не колеблясь ни секунды, он перемахнул через ограду и оказался в чужих владениях.
Двор здесь был очень просторным, а сам особняк просто гигантским. Он и не подозревал, что здесь такая огромная территория. Всё, что он знал, — это где расположена комната Рэ́ми. И этого было достаточно.
Свет в особняке был полностью погашен. Только в дальнем углу двора маленький тусклый фонарик освещал оградительную сетку. Похоже, хозяин особняка увлекался гольфом. Хозяин — то есть отец Рэми.
К стене дома прилегал сарайчик. Небольшой, но достаточно высокий, чтобы хранить там какие-нибудь лыжи.
Встав у сарайчика, он задрал голову и осмотрел особняк. Сразу над ним нависал балкон. Пробраться бы туда — и можно будет встретиться с Рэми.
Он поднял руки, ухватился за крышу сарайчика, подтянулся. Закинул ногу, потом другую, встал во весь рост. Крыша тихонько скрипнула.
Теперь балкон оказался на уровне его глаз. Душа запела. Что сейчас, интересно, делает Рэми там, за этим окном?
Он ухватился за балконные перила. Вскарабкался по ним, как обезьяна, упёрся ногой в металлический водосток и соскочил на балкон. Когда-то он занимался гимнастикой. Теперь, столько лет спустя, эти навыки пригодились на деле.
Он повернулся к балконной двери. Шторы за ней были задёрнуты наглухо.
1
Он положил руки на вентиляционное оконце, слегка надавил, и оно беззвучно открылось. «Слава богу, Рэми ждёт меня», — обрадовался он.
Ночное дежурство
Приоткрыв оконце сантиметров на десять, он снял ботинки, отодвинул штору и проскользнул в комнату. Это была комната Рэми.
Время незаметно подходит к полуночи. На облупленном циферблате стенных часов почти двенадцать. Можно проследить, как минутная стрелка, покачиваясь, входит в новый день. Сутки сменились, но вряд ли кто-нибудь это заметил. Кофе в промокших картонных стаканах остался таким же безвкусным, каким он был и тридцать секунд назад, треск пишущих машинок не ослабевает, пьяный в другом конце комнаты орет, что мир полон жестокости, сигаретный дым клубится у циферблата стенных часов, где, незамеченный и неоплаканный, старый день вот уже две минуты как скончался. Звонит телефон.
Люди в комнате – часть всей этой усталой возни, такие же обтрепанные, такие же блеклые и мрачные, как и сама комната со столами в ожогах от сигарет и затертыми зелеными стенами. Она могла бы показаться конторой прогорающей страховой компании, если бы не ремни с пистолетами в кобурах, висящие на спинках деревянных стульев, выкрашенных в цвет стен.
Мебель старая, машинки старые, само здание старое – наверное, так и должно быть. Ибо и люди здесь заняты старинным делом – делом, некогда считавшимся благородным. Они слуги закона. Они, по словам пьяного, изрыгающего проклятья из-за решетки камеры для задержанных в конце комнаты, «полицейская вонючая сраная гнилота». Телефон продолжает звонить.
* * *
Миниатюрная девушка, лежавшая в проходе за театром, была одета в белый пропитавшийся кровью свободный плащ с поясом. Кровь на земле, кровь на металлической двери пожарного выхода, кровь на лице, кровью забрызганы светлые волосы, кровь на мини-юбке и бледно-лиловых колготках. Неоновая вывеска через улицу окрашивала лицо девушки в зеленый, потом в оранжевый цвета, а из открытой ножевой раны на груди, как дьявольский ночной цветок, вскипали кровавые пузыри, темные и густые, красные, оранжевые, зеленые, пульсирующие в такт с неоновым мерцанием, – невероятное, завораживающее световое шоу.
Он окинул взглядом помещение. Площадь комнаты — примерно десять татами
[1]. В сумраке он различил силуэты стеллажа, письменного стола и пианино.
Постепенно поток сбился с ритма, вырываясь все с меньшей силой и энергией. Девушка открыла рот, пытаясь что-то сказать, но вместо слов с ее губ, как показалось, сорвался вой приближающейся к театру «скорой помощи». Кровь остановилась, жизнь оборвалась, глаза девушки закатились. Когда в проход прибежали санитары с носилками, детектив Стив Карелла отвернулся.
– Девушка скончалась, – сказал он.
Затем его взгляд скользнул к полутораспальной кровати. На ней, завернувшись в толстое пуховое одеяло, спала девушка.
– Семи минут не прошло после вызова, – попытался оправдаться один из санитаров.
«Или нет», — подумал он.
– Никто вас не винит, – бросил Карелла.
Спит ли она, на самом деле не разобрать. Возможно, она уже заметила, что он здесь. И просто делает вид, что спит.
– Субботний вечер, – виновато произнес санитар. – Движение сильное, не пробьешься даже с сиреной.
Он приблизился к кровати на пару шагов. Запахло какими-то цветами. На секунду у него перехватило дыхание. Он физически ощутил, что приближается к очень знатному и благородному человеку.
Карелла направился к стоящему у бордюра «седану» без полицейских знаков. Детектив Коттон Хейз, сидевший за рулем, опустил разрисованное морозом стекло:
Глаза у Рэми закрыты. Какая же она красавица! Он различил это даже в темноте, и сердце его задрожало.
– Ну, что?
Он протянул к ней правую руку в надежде на то, что вот теперь-то всё и начнётся. Что она откроет глаза, улыбнётся и скажет: «Милый, ты всё-таки пришёл…»
– Убийство, – ответил Карелла.
Его пальцы уже почти коснулись её щеки. Как вдруг воздух дрогнул от какого-то резкого движения сзади. Он обернулся. Дверь комнаты распахнулась. В проёме кто-то стоял.
* * *
— Отойди от неё! — прозвучал резкий голос. Говоривший что-то держал в руках. Что-то чёрное и блестящее, похоже, ружьё, нацеленное прямо на него.
Мальчишке было не больше восемнадцати, его взяли десять минут назад. Он отрывал и разбрасывал автомобильные антенны, подобно Джонни Эпплсиду, сеющему радиоточки. Автомобильный патруль заметил его, когда он пытался скрутить антенну с «кадиллака» модели 1966 года. Пацан был пьян или накурился, а может, и то, и другое, и, когда сержант Мерчисон предложил ему прочитать контрольные таблицы Миранда-Эскобадо, написанные по-английски и по-испански на стене, тот не справился ни с одним из вариантов.
Оторопев, он попятился от кровати. И услышал щелчок взводимого курка.
Патрульный отвел мальчишку в дежурку, наверх, где детектив Берт Клинг разговаривал с Хейзом по телефону. Клинг знаком приказал патрульному подождать на скамье за деревянным ограждением, а сам связался по селектору с Мерчисоном, дежурившим за пультом внизу.
– Дэйв, – сказал он, – у нас убийство в проходе у театра на Одиннадцатой улице. Займешься?
– Ладно, – ответил Мерчисон и отключился.
Одним прыжком он выскочил на балкон. Затем слетел на крышу сарайчика. И тут прогремел выстрел и послышался звон разбитого стекла.
Убийство – обычное явление в этом городе, так к нему и относятся в полиции. Привычная, хорошо отлаженная машина завертелась.
Пока наверху Клинг заводил патрульного и его пленника в дежурку, сержант Мерчисон внизу у пульта сначала доложил об убийстве капитану Фрику, начальнику 87-го участка, затем лейтенанту Бернсу, шефу следственного отдела. Потом он позвонил в отдел убийств, который, в свою очередь, привел в движение механизм нарастающего распространения информации, захвативший полицейскую лабораторию, телеграфное, телефонное и телетайпное бюро в Управлении, судебно-медицинското эксперта, районного прокурора, начальника районной следственной службы, начальника центральной следственной службы и, наконец, самого комиссара полиции. Кому-то взбрело в голову лишить жизни молодую женщину, а в результате – многих сонных людей пришлось вытряхивать из постелей в холодную октябрьскую ночь.
Он защищал голову от падающих осколков, а сердце его разрывал немой крик.
Наверху в дежурке часы на стене показывали 12.30 ночи. Мальчишка, оторвавший двенадцать автомобильных антенн, сидел у стола Берта Клинга. Взглянув на него, Клинг крикнул в канцелярию Мисколо: «Притащи крепкого кофе, только погорячее!»
«Рэми! Зачем?!»
В другом конце комнаты, в камере для задержанных, пьяный интересовался, где же он, черт возьми, находится. Через какое-то время его отпустят, не забыв предупредить, чтобы он постарался снова не надраться до утра. Но ночь только началась.
* * *
Они прибывали по одному или по два, согревая дыханием руки, сутулясь от колючего холода, выдыхая белые облачка пара. Они сфотографировали девушку, сделали зарисовку места происшествия и, не найдя орудия убийства, стали вокруг тела, размышляя о неожиданной смерти. В этом проходе у театра полицейские были звездами и знаменитостями, а любопытная толпа, скопившаяся на тротуаре, где уже было установлено ограждение, старалась рассмотреть людей с полицейскими жетонами на плащах – опознавательными знаками, без которых никто не отличит обычного человека от полицейского в гражданском.
2
Прибыли Моноган и Монро из отдела убийств. Они бесстрастно наблюдали за порхающим вокруг убитой девушки ассистентом медэксперта. Оба в черных плащах, черных шарфах и черных шляпах. Выглядели они мощнее Кареллы, который стоял между ними с понурым видом перетренировавшегося спортсмена и страдальческим выражением на лице.
Сунув в рот сигарету, он прикурил от спички и собрался уже выкинуть её в пепельницу, но рука его вдруг застыла. Дело в том, что в пепельнице уже дымилась одна сигарета. Скуренная всего на сантиметр. И Сюмпэй Кусанаги вспомнил, что закурил её меньше минуты назад.
– Наделал он дел, – буркнул Монро.
– Сволочь, – добавил Моноган.
Харуки Мураками
Сидевший рядом Макита хихикнул.
– Вы уже провели опознание?
– Жду, пока закончит медэксперт, – ответил Карелла.
— Господин Кусанаги, похоже, вам пора отдохнуть.
Сборник рассказов
– Надо бы узнать, что она здесь делала. Что это за дверь? – спросил Монро.
Кусанаги затушил тлевшую в пепельнице сигарету.
– Вход на сцену.
— Физически-то я особо не устаю. Но постепенно каким-то рассеянным делаюсь. Начинаю задумываться, есть ли в том, чем я занят, хоть какой-нибудь смысл.
– Думаешь, она актриса?
— Ну, со мною тоже это бывает, — сказал Макита, возвращая на стол чашку с кофе. — Но куда деваться? Такие мысли тоже часть работы.
– Не знаю.
Принцессе, которой больше нет
— Выходит, ты всегда знаешь, что делаешь? Завидую. Это совсем не про меня.
– Ладно, Бог с ним, – махнул рукой Моноган. – Ну что, они там закончили с ее записной книжкой? Давай полистаем. Эй, вам там записная книжка не нужна больше? – крикнул он одному из лаборантов.
— Да неужели?
– Нет, можете забрать.
— Послушай, — Кусанаги посмотрел Маките в глаза. — Наш брат сыщик всегда знает, что делает, только пока он ещё молодой. А если этой работой заниматься долгие годы, она человека ломает. Посмотри хотя бы на шефа нашего отделения.
1988
– Ну что, Карелла, давай посмотрим.
— Что же, и вас она тоже сломала?
Лаборант стер кровь с сумочки убитой и передал ее Карелле.
– Пошли к свету, – предложил Монро.
Перевод с японского: В. Смоленский
— Да, пожалуй. Если вовремя не сменить профессию, в нормальном обществе вертеться уже не сможешь.
Фонарь с металлическим абажуром висел над дверью. Девушку ударили ножом с такой силой, что брызги крови попали даже на внутреннюю белую сторону абажура.
Кроме записной книжки в сумочке лежало водительское удостоверение, из которого они узнали, что убитая – Мерси Хауэлл, проживавшая на Резерфорд-авеню, 24 лет, 5 футов 3 дюймом роста, цвет глаз – голубой. Там же был членский билет профсоюза актеров на ее имя и кредитные карточки двух крупнейших в городе универмагов. Они нашли пачку сигарет «Вирджиния Слимз», коробку спичек с рекламой художественной школы, расческу с длинной ручкой, семнадцать долларов и сорок три цента наличными, упаковку гигиенических тампонов, блокнот, шариковую ручку с налипшими на нее табачными крошками, щипцы для загибания ресниц, два жетона метро и вырезанную из местной газеты рекламу модной блузки.
Мимо их столика проходила официантка, и Кусанаги попросил ещё воды. Она посмотрела на него с лёгким подозрением. Видимо, потому, что к своему кофе он даже не притрагивался, зато уже который раз просил подлить ему воды.
Когда медэксперт закончил осмотр и констатировал, что смерть наступила от многочисленных ножевых ранений в грудь и горло, полицейские взяли плащ девушки и обнаружили в одном из карманов автоматический «Браунинг» 25-го калибра. Привязав бирочки к пистолету я сумке, они перенесли тело девушки в карету скорой помощи, и она уехала в морг. От Мерси Хауэлл остался на мостовой нарисованный мелом контур тела и лужа крови.
Красивая девушка, хватившая родительской любви и избалованная настолько, что последствия уже необратимы, имеет особый талант портить настроение другим людям.
* * *
До тех пор, пока его кофе оставался в чашке, он мог оставаться в кафе сколь угодно долго. И он полагался на это правило. В зависимости от собеседника, который должен вот-вот подойти, оно могло бы сейчас пригодиться.
– Ну, протрезвел? – спросил Клинг у мальчишки.
– А кто сказал, что я был пьян? – огрызнулся тот.
— А вот, похоже, и он! — сказал Макита, показав на входную дверь.
Я был тогда молод (двадцать один год, а может двадцать два), и эта ее черта меня неприятно задевала. По прошествии лет думаешь: наверное, делая по привычке больно другим, сама себе она тоже делала больно. А может, еще просто не научилась управлять собой. Если бы кто-нибудь сильный, стоящий на земле тверже, чем она, умело вскрыл бы ее в нужном месте и выпустил наружу ее «эго», ей наверняка полегчало бы. Она, если разобраться, тоже нуждалась в помощи.
– Ладно, тогда начнем. В соответствии с постановлением Верховного суда по делу Миранда против Аризона, мы не можем задавать тебе никаких вопросов до тех пор, пока ты не будешь предупрежден о том, что имеешь право прибегнуть к услугам адвоката, а также о том, что закон защищает тебя от принуждения к самооговору.
В кафе вошёл молодой человек в спортивной рубашке и джинсах. С портфелем под мышкой. Лет двадцати семи, с виду спокойный, возможно, из-за причёски: боковой пробор, волосы элегантно зачёсаны на одну сторону.
– Какой еще самооговор?
Он огляделся по сторонам и остановил взгляд на их столике. Больше никакие посетители на сыщиков не походили: кроме них в кафе сидело семейство с детьми, влюблённая парочка и компания старшеклассников.
– Сейчас все объясню, – спокойно ответил Клинг.
Но вокруг нее не было ни одного человека сильнее, чем она. А я — что я… В молодости до таких вещей не додумываешься. Мне было неприятно — вот и все.
— Господин Накамо́то, если не ошибаюсь? — спросил Кусанаги, когда мужчина приблизился к ним.
– Помои, а не кофе, – хмыкнул мальчишка.
— Да, — ответил тот слегка напряжённо. Обычная реакция на знакомство со следователем по уголовным делам.
Клинг невозмутимо продолжал:
— Меня зовут Кусанаги, это я вам звонил. А это мой коллега, следователь Макита. Уж извините, что отвлекаем вас в выходной, — сказал Кусанаги, поднявшись с места, и коротко поклонился. Сегодня была суббота.
Когда она по какой-либо причине — а часто безо всякой причины — преисполнялась решимости кого-нибудь уделать, этому не мог сопротивляться даже собравший всю свою армию король. Яд ее был безотказен — на глазах у всей публики она мастерски заманивала свою жертву в глухой угол, припирала там к стене и красиво размазывала по ней лопаткой, как хорошо разваренную картошку. Останки бывали не толще папиросной бумаги. Даже сегодня, вспоминая это, я признаю ее несомненный талант.
– Во-первых, ты можешь молчать, если тебе хочется. Это ты понимаешь?
— Ничего, я всё равно собирался в город, — ответил мужчина, подсаживаясь к ним. Подошла официантка, и он заказал себе кофе.
– Это я понимаю.
— На тренировку по гольфу? — уточнил Кусанаги.
– Во-вторых, если не желаешь, можешь не отвечать ни на какие вопросы. Это ты понимаешь?
И не то, чтобы она была классным, искушенным в логике оратором — нет, просто она моментально чуяла, где у человека самые уязвимые места. Подобно дикому зверю, она припадала на брюхо в ожидании подходящего момента, а когда он наступал, вцеплялась жертве в мягкое горло, чтобы разорвать его. Очень часто ее слова были умелым жульничеством, ловкими натяжками — так что уже после, перебирая в памяти проигранную битву, как самому несчастному, так и нам, сторонним наблюдателям, оставалось только чесать в затылках. Но главное — она завладевала чувствительными точками, после чего становилось невозможным пошевелиться. В боксе это называется \"остановка ног\" — ситуация, когда остается лишь рухнуть на маты. Сам я, к счастью, экзекуции не подвергся ни разу, но созерцать это зрелище пришлось не единожды. Его нельзя было назвать спором, перебранкой или ссорой. Это было просто кровавое, зверское убийство — только что не физическое.
Мужчина, похоже, решил, что ослышался.
– Понимаешь, понимаешь... Я что, похож на идиота?
— Как вы догадались?!
– Закон требует, чтобы я каждый раз спрашивал, понимаешь ли ты мои слова. Ты понял: ты не обязан отвечать на вопросы...
— По вашей левой руке. Правая у вас загорелая чуть не дочерна. А левая почти совсем белая. Вот я и предположил, что вы, должно быть, часто играете в гольф.
Я терпеть ее не мог в такие минуты, а парни вокруг нее по той же самой причине высоко ценили. \"Девчонка способная, не дура\", — думали они — и тем самым поощряли ее наклонности. Получался порочный круг. Выхода не было. Как в той сказке про негритенка, где три тигра бегали друг за другом вокруг пальмы, пока не расплавились.
– Да понял, понял.
– Хорошо. В-третьих, если ты решишь отвечать на вопросы, то все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя. Ты по?..
— Ах, вот оно что… Сестра говорит, это смотрится как уродство! — Накамото спрятал левую ладонь под столик и облегчённо улыбнулся. Его напряжение, похоже, почти развеялось.
В компании были и другие девчонки, но что они про нее говорили или думали — мне, увы, неизвестно. Я не был своим в их кругу, имел скорее статус «гостя» — и ни с кем не общался настолько тесно, чтобы выведать потаенные мысли этих девчонок.
– А что я такого сделал? Боже мой, оторвал пару антенн!
– Ты понял меня?
— Вы говорили кому-нибудь дома, что встречаетесь с нами?
– Понял.
По большей части их объединяли горные лыжи. Необычная эта компания была сбита из членов горнолыжных клубов трех университетов. В зимние каникулы они уезжали на долгие сборы, а в другое время собирались для тренировок, выпивки и поездок к морю. Было их двадцать два человека, а может двадцать три — и все симпатичные ребята. Очень симпатичные и доброжелательные. Но сейчас я пытаюсь вспомнить кого-нибудь одного из них, хотя бы одного — и не могу. Они все перемешались у меня в голове, стали как растаявший шоколад, никого не выделить и не различить. Она одна стоит особняком.
– Ты также можешь обратиться к юристу до или во время допроса в полиции. Если у тебя нет денег на адвоката, он будет тебе назначен.
— Нет, никому. Зачем? Бывший одноклассник набедокурил, и меня вызывают к следователям. Такое рассказывать — только тревожить зря.
Последнее Клинг произнес с каменным лицом. Он прекрасно знал, что защитника мальчишке никто сейчас не предоставит. У полиции не было на это денег. И если бы этот юнец в следующие три секунды пожелал проконсультироваться у общественного защитника, Клинг просто не знал бы, как ему поступить – разве что отложить к чертовой матери допрос.
— Наверное, — кивнул Кусанаги. — Как я и говорил по телефону, никакого беспокойства наша встреча вам не доставит. Просто покажите нам то, о чём шёл разговор, и на этом закончим.
– Я понимаю, – кивнул парень.
Меня лыжи не интересовали, можно сказать, совершенно. Но один мой школьный друг был близок с этими ребятами — а я в силу некоторых причин целый месяц дармоедом жил у него в квартире, познакомился там с ними, и они меня сразу стали считать за своего. Думаю, здесь сыграло роль еще и то, что я умел сосчитать очки при игре в маджонг. Так или иначе, относились они ко мне очень по-доброму и даже звали с собой кататься. Я отказывался, говорил, что мне ничего не интересно кроме отжиманий от пола. А сегодня думаю, что зря так говорил. Они были по-настоящему добрыми людьми. Даже если бы я и вправду любил отжимания гораздо больше лыж, говорить так не стоило.
– Ты подтвердил, что понял все предупреждения, – продолжал Клинг, – итак, будешь ли ты отвечать на мои вопросы без консультации у адвоката?
— Да-да, понимаю. Вот.
– Да идите вы в жопу со своими вопросами. Не буду я ни на что отвечать!
Приятель, у которого я жил, был от нее без ума — с самого начала и до тех пор, покуда хватает моей памяти. Она и в самом деле принадлежала к тому типу, который сводит с ума большинство мужчин. Даже я — встреться мы с ней при немножко других обстоятельствах — мог бы влюбиться с первого взгляда. Изложить на бумаге, в чем состояла ее привлекательность — задача сравнительно нетрудная. Для исчерпывающего представления о ней достаточно отметить три момента, а именно: (a) ум, (b) переполненность жизненной силой и (c) кокетливость.
Накамото поместил на колени портфель, открыл его и выложил на столик большой блокнот для набросков.
– Ну, вот оно.
Они внесли это дело в регистрационную книгу: хулиганство, уголовно наказуемое деяние класса \"А\", нанесение ущерба собственности другого лица. Затем отправили мальчишку вниз, в камеру-накопитель, чтобы потом перевести его в здание уголовного суда для судебного разбирательства.
— Взгляните. Нужное место я отметил закладкой.
Она была невысокая, худенькая и отлично сложенная, а энергия из нее так и била. Глаза блестели. Рот был прорезан одной упрямой прямой линией. На лице обычно держалось будто бы недовольное выражение, но иногда она приветливо улыбалась — и тогда весь воздух вокруг нее моментально смягчался, точно произошло какое-то чудо. Я не пытался питать никаких чувств к ее наружности, но мне нравилось, как она улыбается. Так что нельзя утверждать, что я не влюбился бы в нее ни при каких обстоятельствах. Совсем давно, еще школьником, я видел в учебнике английского такую фразу: \"схваченный весной\" (arrested in a springtime) — так это как раз про ее улыбку. Смог бы разве кто-нибудь ругать теплый весенний денек?
Снова зазвонил телефон. На скамейке у входа в дежурку ожидала женщина.
* * *
— Большое спасибо. Давайте посмотрим, — сказал Кусанаги и взял блокнот.
Будка сторожа находилась сразу же за железной дверью на сцену. Электрические часы в его камере показывали 1.10 ночи.
Своего парня у нее не было, но трое из компании — и мой приятель, конечно, среди них — горели к ней страстью. Она же никого из троих особенно не выделяла, умело манипулировала всеми тремя в зависимости от обстоятельств. Да и сами эти трое, по крайней мере внешне, друг другу на ноги не наступали, вели себя вежливо и казались вполне веселыми. К этой картине я привыкнуть не мог — но, в конце концов, то были чужие проблемы, меня не касавшиеся. Я не лезу куда попало со своим мнением.
Сторожу было под восемьдесят, и со старческой болтливостью он охотно отвечал на расспросы полицейских. Старик заступал на дежурство каждый вечер в семь тридцать. Общий сбор был в восемь, и он, вот у этой самой двери, встречал всех актеров перед тем, как они шли переодеваться и гримироваться. Занавес опускался в одиннадцать тридцать, и обычно все уходили из театра без четверти, самое позднее, в двенадцать. Сторож оставался до десяти утра, до открытия кассы.
Довольно старый, в твёрдой клетчатой обложке. Кусанаги не отказался бы полистать его, но первым делом открыл там, где лежала жёлтая закладка.
– Делать-то особо ночью нечего. Только побродишь по театру да проверишь, чтоб никто не спер декорации, – сказал он и захихикал.
— Ого! — тут же вырвалось у него. — Какой красивый рисунок!
– Вы не обратили внимания, когда из театра ушла Мерси Хауэлл? – спросил Карелла.
С первого взгляда она мне сильно не понравилась. В вопросах испорченности, как мне и полагалось, я был большим авторитетом, и определить, до какой степени она испорчена, никакого труда не составило. Ее и баловали, и нахваливали, и оберегали, и задаривали — всего этого было с лихвой. Но проблема тем не ограничивалась. Разные потакания и деньги на карманные расходы еще не есть решающий фактор в том, чтобы ребенок испортился. Самое главное в том, кто несет ответственность за оберегание ребенка от излучений всевозможных деформированных эмоций, которые вызревают в окружающих взрослых. Если все отступились от этой ответственности и ребенок видит вокруг одни умильные лица, то такой ребенок определенно испортится. Это как сильные ультрафиолетовые лучи, поджаривающие обнаженное тело на полуденном летнем пляже — нежному, новорожденному «эго» наносится непоправимый вред. Вот в чем основная проблема. А то, что ребенка балуют или дают слишком много денег — это всего лишь побочный, сопутствующий элемент.
– Это та, что убита? – поинтересовался старик.
— Да, рисовал он и правда замечательно, — отозвался Накамото.
– Да, – подтвердил Хейз, – Мерси Хауэлл, вот такого примерно роста, светлые волосы, голубые глаза.
Когда мы с ней первый раз увиделись и обменялись двумя-тремя словами, а после я немножко за ней понаблюдал — мне, откровенно говоря, стало совсем тошно. Пусть даже причина и не в ней, думал я, а в ком-то другом — все равно не надо так себя вести. Пусть даже человеческие «эго» сильно разнятся и в принципе уродливы по определению — ей все-таки стоит сделать хоть какое-то усилие. Так что я тогда решил если и не избегать ее, то хотя бы не сближаться больше, чем это нужно.
– Они все примерно такого роста, со светлыми волосами и голубыми глазами, – заметил старик. – Я почти никого из них по имени не знаю. Спектакли все время меняются. Всех разве упомнишь?
На открытой странице цветными карандашами была нарисована кукла. Маленький пупс, девочка. Каштановые волосы, голубые глаза — судя по всему, иностранка. В красном платьице с белыми оборками на рукавах, таких же красных туфельках и белых гольфах.
– Вы всю ночь сидите у двери? – спросил Карелла.
– Да нет, не всю. Мне надо запереть дверь, когда все уйдут, проверить свет, посмотреть, чтобы было включено рабочее освещение. Я щиток не трогаю, это не мое дело, но я могу, к примеру, выключить свет в холле, если кто-то его оставил, или внизу, в туалетах. Потом я возвращаюсь сюда, в будку. Читаю или радио слушаю. Около двух я снова обхожу театр, вдруг там пожар или еще что... Потом я снова здесь. Опять все обхожу в четыре часа, в шесть часов и около восьми. Вот этим я и занимаюсь.
Рядом с куклой было подписано авторучкой: «Увидимся в седьмом классе! Нобухико Сакаки». Но больше всего внимание Кусанаги приковала маленькая деталь — «зонтик на двоих»
[2] в нижнем углу рисунка. Под зонтом были написаны имена: Нобухико Сакаки и Рэми Мориса́ки.
Из разговора с одним человеком я узнал, что семейство ее с токугавских времен держит знаменитую первоклассную гостиницу — в префектуре Исигава или где-то в тех краях. Ее брат был намного старше, и поэтому ее воспитывали бережно, как единственного ребенка. Отличница и к тому же красавица, любимица учителей и предмет внимания одноклассников — вот что за жизнь была у нее в школе. Разговор этот я вел не с ней самой, так что неясно, где тут кончается истина — но все довольно правдоподобно. Кроме того, еще маленькой она начала учиться на фортепиано и здесь тоже дошла до приличного уровня. Только раз у кого-то в гостях я слышал, как она играет. В музыке я разбираюсь не слишком хорошо и кроме эмоциональной глубины исполнения мне трудно что-либо оценить. Она касалась клавиш отрывисто, как танцуя, и ни в одной ноте не было ни малейшей ошибки.
– Вы сказали, что запираете эту дверь...
— Да, действительно есть! — Кусанаги положил раскрытый блокнот на столик и показал пальцем на зонт. — Вот здесь.
– Точно.
– Не припомните, когда вы ее закрыли сегодня?
— Именно! — отозвался Накамото и натянуто улыбнулся.
Само собой, окружающие прочили ей консерваторию и карьеру профессиональной пианистки, как вдруг она, вопреки всем ожиданиям, без сожаления забросила фортепиано и поступила в художественный институт. А там стала изучать дизайн и окраску кимоно. Для нее это была совершенно незнакомая сфера, но ее выручала интуиция, впитанная с детства — ведь она росла, окруженная старинной одеждой. И в этой области она обнаружила талант, и здесь ее заметили. Короче говоря, за что бы она ни бралась, у нее все получалось как-то лучше, чем у остальных. Лыжи, плавание, парусный спорт — везде она была на высоте.
– Ну, где-то, наверное, без десяти двенадцать. Когда убедился, что все ушли.
– А как вы убедились?
— А вы, господин Накамото, спрашивали у него, что это за девушка?
– Как всегда. Видите, там лестница? Она ведет в гримерные. Все гримерные у нас наверху. Так вот, я подхожу к лестнице и кричу: «Закрываю! Есть там кто?» Если кто-нибудь откликнется, я говорю: «Торопись, милая», – это девушке, а если там парень, то: «Пошевеливайся, сынок».
И по этой причине никто вокруг не мог ткнуть пальцем и сказать: вот здесь у нее слабое место. Ее нетерпимость объясняли артистическим темпераментом, а истерические наклонности списывали на повышенную сенсибильность. Так она стала в компании королевой. Жила в Нэдзу, в стильном многоквартирном доме, где ее отец в порядке борьбы с налогами снимал четырехкомнатную квартиру, якобы для работы. Когда случалось настроение, молотила по фортепьяно; а шкаф был битком набит новыми нарядами. Стоило ей хлопнуть в ладоши (выражаясь фигурально, конечно), как несколько любезных поклонников оказывались рядом, чтобы помочь. Многие верили, что в будущем она добьется изрядных успехов в своей специальности. Тогда казалось, что не существует решительно ничего, что могло бы помешать ее движению вперед. «Тогда» — это примерно в семидесятом или семьдесят первом году.
— Он говорил, что это его «будущая любовь». Кто бы ни спрашивал, Сакаки всегда отвечал только так. Но в нашем окружении никого с таким именем не было, да и фамилия Морисаки никому ничего не говорила. Поэтому я привык считать, что он её просто выдумал.
Старик снова захихикал.
– А в этом спектакле не всегда разберешь, кто тут парень, а кто девушка. Но я наловчился.
— И этот рисунок он точно сделал в шестом классе?
– Итак, вы закрыли дверь примерно без десяти двенадцать?
Один раз, при странных обстоятельствах, я ее обнимал. Это не значит, что я занимался с ней сексом — просто физически обнимал, не более. Дело было так: мы напились и спали вповалку, а потом оказалось, что она как раз возле меня. Ситуация самая обычная. Однако даже сейчас я помню все на удивление отчетливо.
– Да.
— Совершенно точно. Перед окончанием младшей школы все должны были что-нибудь нарисовать. У него получилось это.
– И никого уже не было в театре к тому времени?
– Кроме меня, конечно.
— И что потом было с этим блокнотом?
– Вы выглядывали в проход перед тем, как запереть дверь?
– Не-а. Чего ради?
Я проснулся в три часа ночи и вдруг увидел, что она лежит со мной под одним одеялом и сладко посапывает. Было начало июня, самый сезон для спанья вповалку — но, поскольку за неимением матрацев мы улеглись прямо на татами, то все суставы теперь ныли, несмотря на молодость. К тому же моя левая рука была у нее вместо подушки — я не мог ей даже пошевелить. Жутко, безумно хотелось пить, но скинуть ее голову с руки не было никакой возможности. Тихонько обнять ее за шею, приподнять голову и высвободить руку тоже никакой возможности не было. В самый разгар этой операции она могла бы проснуться и истолковать мои действия совершенно неверно — разве смог бы я такое вынести?
— Все эти годы пролежал в коробке в шкафу. Чтобы его найти, пришлось привести в порядок весь архив.
– А не слышали ничего снаружи?
Принесли кофе. Накамото с удовольствием отхлебнул, не добавив ни сахара, ни молока.
– Не-а.
В общем, немножко поразмыслив, я решил ничего не делать и подождать, пока ситуация изменится. Вдруг она будет ворочаться? Я тогда изловчился бы, вытащил бы из-под нее руку и сходил бы попить. Но она даже не вздрагивала. Повернувшись лицом ко мне, она дышала размеренно и методично. Ее теплое дыхание увлажняло рукав моей рубашки, производя странное щекочущее ощущение.
– А до того, как заперли дверь?
— И как раз в то время вы и Сакаки дружили?
– Ну, когда они уходят, всегда шумно. То их там друзья ждут, то они домой вместе собираются. Короче, все время болтовня, пока все не разойдутся.
Думаю, я прождал так пятнадцать или двадцать минут. Она все не шевелилась, и в конце концов я примирился с невозможностью дойти до воды. Терпеть жажду было трудно, но смерть от нее пока не грозила. Изо всех сил стараясь не шевелить левой рукой, я повернул голову и, заметив чьи-то сигареты и зажигалку, валявшиеся в изголовье, потянулся за ними правой. После чего, прекрасно понимая, что это только усилит жажду, закурил.
– А когда вы закрывали дверь, было тихо?
— Да не сказать, что особо дружили… Просто в пятом и шестом классах учились вместе. А с седьмого класса — уже нет. В старшей школе нас разделили, и больше я с ним не встречался.
– Как в гробу, – кивнул старик.
* * *
На самом же деле, когда я кончил курить и засунул окурок в ближайшую банку из-под пива, случилось чудо — жажда слегка ослабла. Я вздохнул, закрыл глаза и попытался снова уснуть. Рядом с квартирой проходила скоростная автострада; звук плоских, словно раздавленных, шин полночных грузовиков за тонким стеклом окна слегка сотрясал воздух в комнате, проникая в нее и смешиваясь с сопением и похрапыванием нескольких человек. Меня посетила мысль, которая обычно посещает проснувшегося посреди ночи в чужом доме: \"А что я, собственно, здесь делаю?\" В самом деле — не было никакого смысла, ну просто полный ноль.
— Но те два года вы всё-таки провели вместе. Что вы о нём помните? Каким он был в детстве?
Женщине, подсевшей к столу детектива Мейера, на вид было года тридцать два. Длинные прямые черные волосы свободно падали на плечи. Большие карие глаза выдавали страх. На ней было оранжевое пальто от хорошего портного.
— Да я уже толком не помню. Только эта история с «будущей любовью» в памяти и застряла. А если коротко, странный был парнишка. Никогда ни с кем ни во что не играл, и, кроме как в школе, с ним никто нигде не встречался.
– Мне очень неловко, – начала она, – но муж настоял, и я пришла.
Вконец запутавшись в отношениях со своей подругой, я оказался на улице и нагрянул жить к приятелю. Не занимаясь лыжами, влился в какую-то непонятную лыжную компанию. И теперь, в довершение всего, рука моя служит подушкой девчонке, которая нравиться мне никак не может. Подумать обо всем этом — и впадешь в уныние. Думаешь: да разве этим надо сейчас заниматься? Но когда дело доходит до вопроса, чем же именно надо заниматься, то никакого ответа не вырисовывается.
– Понимаю, – кивнул Мейер.
— Его дразнили сверстники? Он был замкнут в себе?
– У нас духи, – вымолвила женщина.
Я отказался от мысли заснуть, снова открыл глаза и бездумно уставился на фонарик светлячка, болтавшегося под потолком. Тут она заворочалась у меня на левой руке. Однако, руку не выпустила, а наоборот, как-то скользнула в мою сторону и тесно ко мне прижалась. Ее ухо пришлось на кончик моего носа; чувствовался еще не выветрившийся аромат одеколона и едва заметный запах пота. Слегка согнутые ноги ее лежали у меня на бедре. Дышала она так же, как и раньше, спокойно и методично. Теплое дыхание долетало до моего горла, а в такт ему поднималась и опускалась мягкая грудь, упиравшаяся мне в бок. На ней была облегающая рубашка из джерси, заправленная в юбку-клеш, и я мог четко прочувствовать все линии ее тела.
В другом конце комнаты Клинг отпер дверь камеры для задержанных и сказал:
— Да как сказать, — Накамото горько улыбнулся. — Если сейчас подумать, может, и да. Но тогда почему-то я этого не замечал.
– О\'кей, парень, иди отсюда. Постарайся не надраться до утра.
«Значит, наверное, всё-таки было», — подумал Кусанаги. И посмотрел на Макиту. Нет ли, дескать, каких-то вопросов. Но младший следователь лишь качнул головой. В такой беседе спрашивать особенно нечего.
– Еще половины второго нет, – ответил мужчина, – ночь только началась.
Положение было странное до невозможности. При ином раскладе, с другой девчонкой, разве не смог бы я от души порадоваться такому повороту? Но с ней я впадал в смятение. Честно говоря, я вообще понятия не имел, что придумать в подобных обстоятельствах. Да тут и никакая придумка не помогла бы — слишком уж дурацкой была ситуация, в которую я попал. К тому же, еще больше усугубляя картину, мой пенис, прижатый ее ногой, начал понемногу твердеть.
Мейер посмотрел на сидящую напротив женщину, изучая ее с неким новым интересом, потому как, вообще-то, она не была похожа на тронутую. Он уже много лет работал в полиции, столько, что не хотелось вспоминать, и встречался с помешанными всех видов и рангов, но ни разу еще не видел такой миловидной, как Адель Горман – с низким голосом и тщательно наложенным макияжем.
— Но всё-таки, — открыл рот Накамото. — То, что пишут газеты, — правда? Сакаки действительно проник в чужой дом, хозяева которого носят фамилию Морисаки, а девушку зовут…
– В доме. Привидения, – повторила она.
– Где вы живете?
Она все сопела в том же духе — но, думал я, она ведь должна прекрасно улавливать изменения формы моего пениса. Чуть погодя, будто бы нисколько и не просыпаясь, она тихонько просунула руку и обняла меня за спину, а потом чуть повернулась у меня на руке. Теперь ее грудь еще теснее прижалась к моей, а пенис прижался к мягкому низу ее живота. Положение стало хуже некуда.
— Подождите! — прервал его Кусанаги, подняв руку. — Мы понимаем, что у вас много вопросов. Но пока следствие не закончено, о многих вещах мы просто не имеем права говорить.
Он записал ее имя в блокнот и продолжал рассматривать посетительницу, не выпуская из пальцев карандаш. Мейер вспомнил другую женщину, которая пришла в эту дежурку в прошлом месяце и заявила, что к ней в спальню подглядывает с пожарной лестницы горилла. Туда послали патрульного для составления протокола, даже звонили в цирк и в зоопарк (которые в то время по совпадению были в городе и хоть в какой-то мере делали правдоподобным заявление), но обезьяны не было на лестнице, и из клеток никто не сбегал. Женщина явилась на следующий день с сообщением, что горилла ее не оставляет, а только сменила наряд – теперь на ней цилиндр, а в лапах черная трость. Мейер заверил посетительницу, что взвод полицейских будет всю ночь дежурить у ее дома. Она несколько успокоилась. Потом он сам лично проводил ее из дежурки вниз по окованным железом ступенькам мимо висячих фонарей на входе и вывел на тротуар у здания участка. Сержант Мерчисон, стоявший за пультом, покачал ей вслед головой и буркнул: «На улицах их больше, чем в психушках».
— Ах, вот оно как, — сказал Накамото и почесал в затылке.
Загнанный в такую вот ситуацию, я, конечно, в известной мере на нее злился — но вместе с тем объятие с красивой женщиной несет в себе элемент некоего жизненного тепла — и меня всего обволакивало это одуряющее, газообразное чувство. Мне уже было никуда не убежать. Она отлично чувствовала все мое душевное состояние, и от этого я снова злился — но перед лицом чудовищного дисбаланса, который являл мой распухший пенис, злость теряла всякий смысл. Плюнув на все, я закинул свою свободную руку ей за спину. Теперь окончательно получалось, что мы обнимаемся.
Мейер разглядывал сейчас Адель Горман, вспоминая слова Мерчисона, и думал: «В сентябре гориллы, в октябре привидения».
– Мы живем в Смоук Райз, – продолжала Адель. – Собственно, это дом моего отца, но мы живем там все вместе.
— Вы не возражаете, если мы это у вас пока возьмём? — спросил Кусанаги, закрывая блокнот.
– Адрес?
Однако и после этого мы оба делали вид, что крепко спим. Я чувствовал своей грудью ее грудь, она ощущала областью чуть ниже пупка мой твердый пенис — и мы долго лежали, не шевелясь. Я разглядывал ее маленькое ухо и линию мягких волос, она не сводила глаз с моего горла. Притворяясь спящими, мы думали об одном и том же. Я представлял, как мои пальцы проскальзывают в ее юбку, а она — как расстегивает молнию на моих брюках и дотрагивается до теплого, гладкого пениса. Чудесным образом мы могли прочитывать мысли друг друга. Это было очень странное ощущение. Она думала о моем пенисе. И пенис мой, о котором она думала, казался мне совершенно не моим, а чьим-то чужим. Однако, что ни говори, то был мой пенис. А я думал о маленьких трусиках под ее юбкой и о жаркой вагине под ними. И возможно, что она ощущала свою вагину, о которой я думал, так же, как я ощущал свой пенис, о котором думала она. Хотя кто его знает — может, девчонки ощущают свои вагины совершенно иначе, чем мы свои пенисы? В подобных вещах я не очень разбираюсь.
— Конечно.
– Макартур Лэйн, 374. Можно ехать по любой дороге, ведущей в Смоук Райз, это примерно полторы мили к востоку от Силвермайн Овал. На почтовом ящике есть имя – Ван Хоутен. Это мой отец. Биллем Ван Хоутен, – она замолчала и посмотрела на полицейского, видимо, ожидая реакции.
– О\'кей, – кивнул Мейер и, поглаживая рукой лысую макушку, поднял глаза:
— Уж извините. Вернём, как только всё проверим.
– Значит, вы говорите, миссис Горман...
Но и после долгих колебаний я не сунул пальцев в ее юбку, а она не расстегнула молнии на моих штанах. Тогда казалось, что сдерживать это неестественно, но в конечном счете, я думаю, все было правильно. Я боялся, что если дать ситуации толчок к развитию, то она загонит нас в лабиринт неминуемой страсти. И она чувствовала, что я этого боюсь.
– Что у нас в доме привидения.
— Да пожалуйста. Не такая уж это и ценность. — Накамото пожал плечами и отхлебнул ещё кофе.
– Уг-ум. Какие именно?
Обнявшись так, мы лежали минут тридцать, а когда утро осветило комнату до самых дальних углов, оторвались друг от друга. Но и оторвавшись от нее, я чувствовал, как в воздухе вокруг меня плавает запах ее кожи.
– Духи. Домовые. Тени. Я не знаю, – она пожала плечами, – а какие бывают привидения?
Выйдя из кафе, Кусанаги передал Маките блокнот.
– Ну, это ваши привидения, вы мне и расскажите.
— Держи. И возвращайся в отделение. Надо будет сравнить с образцами почерка в школьных тетрадях, найденных в доме у Сакаки. Впрочем, думаю, это тебе поручили бы и без моего напоминания.
На столе Клинга зазвонил телефон. Он взял трубку:
— А вы сейчас куда?
– 87-й участок. Детектив Клинг.
— Нужно кое-куда заехать.
– Их двое, – сказала Адель.
С тех пор я с ней ни разу не встречался. Она нашла квартиру в пригороде, переехала туда и так отошла от этой странной компании. Я бы даже сказал, очень странной — но это исключительно мое мнение; сами-то они, наверное, никогда себе странными не казались. Думаю, в их глазах мое бытие выглядело куда более странным.
— Кое-куда? — Макита усмехнулся. — Шеф разворчится…
– Мужчины, женщины?
– Одно – мужчина, другое – женщина.
— Скажи, что я поехал к Галилео, он поймёт.
– Да, – произнес в трубку Клинг. – Давай, действуй.
После этого я несколько раз встречался с моим добрым товарищем, давшим мне приют, и мы, конечно же, говорили о ней — но я не могу вспомнить, что это были за разговоры. Боюсь, просто бесконечные переливания из пустого в порожнее. Товарищ этот закончил университет, уехал к себе в Кансэй, и мы с ним перестали видеться. А потом прошло двенадцать или тринадцать лет, и я постарел ровно на столько же.
– Сколько им лет, как вы думаете?
— А! К этому учёному, Юкаве? — Макита кивнул. — Понятно.
– Несколько веков, наверное.
— Наверняка расскажет опять что-нибудь этакое и посмеётся, что я не такой учёный. Вечно он так.
– Нет, я...