— Я не слышу ни единого движения зверя, ни единого шороха птицы, — проговорил он.

— Это что-то значит? — спросила она тревожно, ощущая что сердце, пока вроде и без причины забилось сильнее.

— Да, кое что значит, — подтвердил Командор, — во всяком случае то, что Демон все еще бродит вокруг дома, он не ушел на остров. Демонам удается часто принимать облик того или иного зверя, но у них в отличие от светлых ангелов никогда не получается заключить союз с истинными природными тварями. Они могут двигаться целой ордой, их не выдаст ни одна треснувшая веточка, даже листья не зашуршат. Но единственное, что говорит об их присутствии — птицы перестаю петь, а звери прячутся или проявляют отчаянное беспокойство. Внезапная тишина в лесу всегда говорит о присутствии злых сил.

— Но почему же она не идет на болотный остров? — озадаченно спросила Софья. Командор не успел ответить. Наскучив слушать чужую, непонятную речь, Данилка отдернул вышитую меленькими поблекшими цветками запону па поставце, взял оттуда деревянные плошки. Притянул с кладовки неоткрытый еще жбан хмельного пива — взамен прежнего, разлитого Жюльеттой по полу, — а ири нем большой кусок просоленной яловичины да два каравая ржаного хлеба. Все это он водрузил на стол и принялся строгать охотничьим ножом, напевая под нос скоморошьи приговорки.

— Коль сегодня не пойдем Арсения Федоровича выкапывать, — откусив мяса, поделился он соображением с Ермилой, — до света ждать придется, то надо ж и подкрепиться после драки-то с нечистой силой. Вот и господина ревизора угостим с радостью, — вы присаживайтесь к нам, матушка Сергия, да мусью зовите, мы так очень даже с радостью угостим. Или господин пива не пьет?

— Ты пьешь пиво мужицкое, Мазарин? — с улыбкой спросила у Командора София, — не побрезгуешь?

— Тамплиеры, моя дорогая княжна, — отвечал он, откидывая черный бархатный плащ с оторочкой из седой лисы, — никогда брезгливы не были. Хлебом сушеным и водой затхлой подолгу в походах довольствовались. Потому за угощение — благодарен, не откажусь.

— Так присаживайся с нами, мусью ревизор, — пригласил Данилка, с широкой улыбкой разливая пиво по плошкам, — как тебе у нас на Белозерье? Дивно, небось? Все не по-вашенски, не по-столичному. Я вот в Белозерске всего раза два бывал. Тама Аникеев кабак стоит, видал, поди, — продолжал он все также задорно, — вроде здешнего Облепихина двора. Отстроен не хуже. Теперича так и не строят вовсе. В старину-то, господин ревизор, лесу не жалели, фундамент при всякой избенке каменный клали. Пол земляной, потолок курной и крыша с дымником. Печь как здесь — разгородит всю горницу пополам, от нее палата на ту и на другую сторону. В зиму лютую любо погреться на них. Двери ж как в сарай, хоть на тройке поезжай — колесом косяк не заденешь… — не слушая веселую, разбитную Данилкину болтовню, Софья со все нарастающей тревогой следила взором за Командором. Тот внешне сохранял привычное для себя спокойствие, пиво пил, на разговоры молодого охотника далее головой кивал. Но уж зная Мазарина почти что сотню лет, она была уверена, что внутренне он остается в крайнем напряжении. И было от чего. Сообщение о том, что Демон все же не ушел за болото мгновенно лишило Софью наступившего было расслабления сил. Неужели у Жюльетты еще хватит сил для дальнейшей схватки? Назойливый, всепроникающий запах болотной воды ветер приносил постоянно, но сколько не вслушивалась Софья, она по-прежнему не могла уловить ни единого спасительного шороха в лесу — весь лес как будто замер. Поговорив о питухах, которые извечно устаивали в Белозерских кабаках смуты и их голых выгоняли на улицу, когда уж вовсе не оставалось ничего, что в карты да на выпивку можно было бы заложить, Данилка снова завел речь о молодом князе Арсении Федоровиче:

— Вот ведь как бывает, — рассуждал он, поглядывая на мрачно пьющего Ермилу, — вовсе ведь и не родной сынок князю Федору Ивановичу Арсюша приходился. А как к нему князь наш сердцем прикипел. Души не чаял. А ведь где-то, надо ж такому случиться, у него небось и родные родители сыскались бы, если только не померли все давно.

— У Арсения Федоровича родной матерью весьма знатная дама была, — проговорил Командор негромко, но Софья вздрогнула, услышав его: — проживала она во Франции, в провинции Дофине, и носила имя графини де Рокен-Круа. Однако она была вынуждена уехать из родных мест, потому что ее обвинили в колдовстве: очень уж она увлекалась изготовлением зелий, порошков и снадобий. Как выяснили священники, использовала она мозги человеческие и кусочки ткани, в которой хоронили некрещеных младенцев, а также волосы и ногти мертвецов. Все это она варила в черепе обезглавленного разбойника. Тот же череп служил горшком и для вытапливания сала, из которого эта дама выделывала адские свечи, а после использовала их при поиске кладов. Считается, что свеча из человеческого сала выпадает обычно из рук, когда удается в самом деле обнаружить клад. Либо начинает трещать и гаснуть.

— Тьфу, ты, вот дела! — Данила только пристукнул пальцами по скамье, — как вот покушаешь всласть от таких рассказов да еще ночью?! И чего же ведовицу эту со свечками ейными к нам на Белозерье принесло? На какого беса?

— Да все на того же, какого мы нынче видели, — продолжал Командор. — Даме той грозил церковный суд и суровое наказание, так что бежала она из замка своего в одну ночь, прихватив с собой самые дорогие ее сердцу вещички. Попутешествовав по Европе, она обосновалась на Сицилии, где совратила местного священника, основательно знавшего латинскую и греческую словесность. Он слыл горячим поклонником некромантии. И его возлюбленная загорелась желанием узнать и увидеть что-либо из его искусства. Он утверждала, что у нее предостаточно храбрости, и она тверда и бесстрашна, так что ничего не боится. Вот однажды вечером сицилиец-капеллан сделал все необходимые приготовления, оделся по всем правилам и начал выписывать в старом церковном саду на земле крути с величайшими церемониями. Он принес много драгоценных благовоний, огня, а также смрадных снадобий.

Когда все было в порядке, он сделал в круге ворота, ввел свою возлюбленную в этот круг и начал читать заклинания. Длилось это довольно долго и в церковный сад на зов некроманта явилось несчитанное множество бесов. Тогда увидев их, священник сказал даме: попроси их о чем хочешь, и они все исполнят… Она и в самом деле хотела что-то сказать им, наверное, напроситься на знакомство с самим Люцифером. Но дальше случилось невероятное. Такого уж некромант вряд ли мог себе вообразить.

Как оказалось, все явившиеся темные силы принадлежали к легионам нашего знакомца, очаровательного демона Белиала, а тот как раз обосновался здесь на Белозерье, довольно удобно поселившись. Недотепа-священник вовсе не знал, что Белиал очень не любит, когда кто-то пытается навязывать его подчиненным свою волю. Тем он отличается от многих прочих Демонов, которые порой не прочь подсобить жалким людишкам в их потугах, не за бесплатно, конечно.

Почуяв издалека, что воинство его отлынивает от дел, Белиал неожиданно призвал их всех к себе. Демоны рванулись со скоростью света на зов своего командующего и… утащили с собой возлюбленную даму священника… То была очень серьезная атака, -

Командор перевел взор сверкающих черных глаз на Софию, — разведчики сообщили мне, что на кромке происходит что-то невообразимое. Целый сонм бесов желает воссоединиться со своим предводителем, и нам ничего не оставалось, чтобы их пропустить, в надежде, что Белиал и сам не захочет кормить на дармовщину свою обширную рать и всех отошлет обратно до поры до времени.

Так и случилось. Есть такие Демоны, которые любят создавать несметное столпотворение своих полчищ, нагонять тысячу страшилищ на одного несчастного человеческого отпрыска, или путать его гигантами невероятного роста, или выдумывать еще кого похуже. Белиал, как мы все убедились не раз, предпочитает играть соло и в весьма очаровательном облике. Погибнуть от его искушения порой действительно сопряжено с наслаждением. Тем он опасен вдвойне. Так что мы не просчитались. Отчитав свою рать за леность, Белиал сам выставил их всех за кромку, оставив всего с десяток, кому он поручил потрудиться над благоверностью монахинь в Старо-Прилуцком монастыре. Так что такой же невероятной крылатой и черной ордой демоны улетели прочь, дрожа перед своим господином, а он сам остался, прекрасный и очаровательный, творить дальше свои делишки. Вот только возлюбленную священника мадам де Рокен-Круа приспешники Демона так и бросили в панике на Белозерье. А от того священника она уже носила младенца под сердцем.

Конечно, пропустить ее появление в Белозерске никак не могли ни мы, ни тем более черный ангел Белиал. Он достаточно быстро поинтересовался, что за красавицу притащили его сподвижники, и она ему не понравилась в первую очередь потому, что не верила в искусителей, отдавая предпочтение иным помощникам Люцифера. А Белиал весьма обидчив и ревнив. Он все сделал для того, чтобы лишить ее помощи при родах, усыпив сиделку, а самой роженице подложил подушку, алая наволочка на которой была пропитана сладко пахнущим ядом. Она умерла, произведя на свет мальчика, умерла не в муках — легко, сама не заметила того, как отправилась в объятия своих длиннохвостых кумиров. Ведь я говорил, что действуя от собственного своего имени, Белиал не любит кровавых сцен. А мальчика, оставшегося без матери, унесли с собой нищие скитальцы, так как в Белозерске он родился в том самом Аникеевом кабаке, который славится повсюду извечным разгуляйством своих питухов.

Обычно нищие воруют младенцев, чтобы вызывать жалость. Они уродуют их и если дети погибают, прячут их по погребам в кабаках и на постоялых дворах, а коли остаются живы, их носят по деревням, выпрашивая милостыню. Арсению повезло больше. Государевы ищейки выследили стайку похитителей детей и чтобы избавиться от улики, малыша подбросили на двор князю, так он и стал там княжеским сынком Арсением Прозоровским, не имея при том в жилах ни капли русской крови, только кровь французскую да итальянскую.

— А что же случилось с отцом Арсения, — поинтересовалась потрясенная Софья, — с тем самым священником на Сицилии? Он оставался жив и не знал ничего о рождении сына?

— Он вскоре тоже умер, — ответил ей Командор, — его забили камнями окрестные крестьяне. Его обвинили в том, что своими связями с сатаною, он вызвал бурю, которой никогда до того не случалось на Сицилии. Погиб весь урожай и многие провинции оказались обреченными на голодную смерть зимой. А на Сицилии да и вообще в Италии издавна существуют поверье, что бури и грозы являются результатом колдовства — сам Люцифер тогда является из ада, чтобы забрать все, что принадлежит ему по праву. Так все подумали, что он явился, чтобы забрать и прислуживавшего ему капеллана и решили помочь падшему ангелу. Они так изуродовали тело священника, что того похоронили неопознанным, только через сто лет выяснилось, кто именно покоится в безвестной могиле под самой проезжей дорогой и то благодаря его последователю, присланному Римом настоятелю местной церкви, который по собственному почину пытался отмолить грехи предшественника и добиться его прощения на небесах.

— Выходит, что с самого рождения своего несчастный Арсений был посвящен Белиалу, — вздохнула Софья, — он был обречен на встречу с ним…

— Ну, почему же так? — к ее удивлению возразил ей Командор де Сан-Мазарин, — насколько мне известно князь Федор Иванович крестил долгожданного сынка, пусть и подкидыша, по всем церковным канонам в купели Кирилово-Белозерского монастыря в день сретения младенца Иисуса Христа под иконой Смоленской одигитрии. И ничто не воспрепятствовало ему в деянии том: ни икона не покачнулась, ни черная кошка дорогу не перебежала. Крест Арсению князь Федор Иванович попросил одеть тот, что сам в наследство от отца своего получил, тот, который оберегал его во многих сражениях — золотой с сапфирами вкрапленными. И лег мирно крест тот на грудку малыша, не оборвалась на нем золотая цепочка — никаких превратностей не произошло. А что значит это? Это значит, что чист был душой младенец, и что вовсе не черный демон Белиал, а светлый Ангел-Хранитель стоял у изголовья колыбели его, невинного, как и все новорожденные. Он не отвечал и не отвечает за грехи бесноватых родителей своих. Может, в том и состоял промысел Господен, чтобы Арсений не знал их, чтоб воспитан был благочестивыми и добрыми людьми, в богобоязненном православном доме. Только ведь никто не защищен от того, чтобы встретить на пути своем злую силу. Встретил ее и Арсений. Соблазнительную, прекрасную, медовую, закружила она голову ему, только в самом конце показала ужасные, кровавые клыки и отняла всю жизнь.

— Неужели Арсений допустил Белиала в Прозоровский дом? — ужаснулась Софья, — для чего ему?

— Как для чего? Для того, для чего и кличут всегда маэстро-искусителя: для наслаждения. Подрос молодой князь, закипела в нем, заиграла кровь, на девиц дворовых стал заглядываться частенько, прижиматься с ними по углам, лазить-шарить им под юбками руками потными. Тут и смекнул быстро черный демон, что пришло его время, и своего уже не упустил. Сказался гувернанткой, для него такое — пустяковый карнавал. Белиал и в искусствах сведущ — тоже ведь отчасти наслаждение великое, Белиал и в математике — горазд, и в философии, и в истории народов — сам все видел, точно знает. Все, что хочешь преподать может, да еще как — с блеском.

— Ох, и сказываете Вы, господин ревизор, — покачал головой Данилка, но волнение его сказалось в том, что плошку из-под пива на пол уронил, — надо мне поскорее на Дуняшке жениться, чтоб и ко мне какая нечестивая Бодрикурша не приклеилась…

— Так тебя твоя Дуняшка и спасет, — усмехнулся невесело Ермило, — а то от женок мужики не бегают тайком… А Демон этот, он только ждет, поджидает, когда побежит, все глядит и глядит…Вот так-то.

Ночь прошла в напряженном, тягостном ожидании. Демон блуждал по округе, но ничем, кроме пугающего безмолвия в лесу не проявлял себя. Намаявшись от его визита, Данила с Ермилой соснули на лавках, Софья же, прижавшись к теплому бочку печи не могла сомкнуть глаз. Командор вышел во двор, обошел дом и вернувшись в горницу, сел рядом с Софьей. Он обнял ее за плечи и привлек к себе. В какое-то мгновение ей сделалось необыкновенно тепло и уютно, но угрожающее молчание природы, сквозящее в выдавленное Демоном окно напоминало о недавно минувшей кошмаре и о вполне возможном новом, грядущем испытании.

Столкновение с Жюльеттой, казалось, сделало ее другой. Но в чем это выражалось точно, трудно было определить. Софья ощущала, что стала свободнее сердцем и умом, стала более терпимой, ощутив тесную связь с тем невидимым, что лежит в основе всех человеческих поступков, с извечной борьбой Добра и Зла в сердце каждого человеческого существа.

Время от времени Командор целовал ее в лоб и гладил по волосам. Ни ему, ни ей не хотелось произносить слов в тягостную ночь ожидания, которая разделяла неизвестный будущий день и тягостную ношу всех прошедших трагических дней, полных крови и проклятий.

Под утро поднялся сильный ветер. Он гнул деревья, трубно гудел в их вершинах, срывая с ветвей последние, пожухлые листья. Когда же он стих, столь же внезапно, как и налетел, оказалось, что почти все

деревья стоят совершенно оголенные, потеряв свои одеяния недели на две раньше срока. Лес по-прежнему стоял тихим, но в нем больше не чувствовалось угрозы — он возвышался прозрачно-нехоженым вокруг покосившегося, старого Облепихина двора и даже с крыльца можно было разглядеть большое множество груздей, которые прежде скрывались под листвой.

Потянувшись так, что заскрипела старая березовая лавка, Данила встал, покрестился широко на икону, разжег перед ней задутую ветром свечу и почесывая грудь под синей холщовой рубахой с красными треугольными вставками под мышкой, вышел из избы. Огляделся — сразу грибы приметил.

— Матушка Богородица! — воскликнул, стукнув звучно ладонью о ладонь: — сколько груздаков — видимо не видимо, насолить можно столько, что на всю зиму хватит не то что усадьбу, все окрестные деревни прокормить, — развеселившись прихлопнул по тканым холщовым портам с зепными карманами красными, ударил каблуками по трухлявому крыльцу, пританцовывая, позвал: — Гей-гей! Ермила Тимофеич, глянь, чего сделалось-то. Сколько нам всячины грибной Господь послал! На варюху, на жарюху, в пироги да в кашу! Только собери — вмиг бабка Пелагея коливо (каша) накрутит, пальчики оближешь!

Однако, Ермила не торопился разделить радость младшего дружка своего. Он тоже вышел на крыльцо, прокашлялся, насупив седые, косматые брови, бросил мрачный взгляд направо да налево — лес серел перед рассветом, над Андожским озером пробивались первые розовые лучи. День обещал разгуляться безоблачный, сияющий. Вдруг из небольшой ямки под упавшим на один бок Облехиным плетнем послышался глухой шорох, покатились комочки сухой земли, вынырнули ушки серенькие — потом черный нос влажный показался и глазки-бусинки испуганные на остренькой мордочке. Косой выскочил из ямки и поскакал в лес матеро и резво, петляя между стволами.

— Бона, он! — закричал Данила, тыча пальцем вперед, — Эх, русачок! Будь при мне моя сука Милка красно-пегая, я бы ему задал жару!

Словно услышав Данилкин крик заяц остановился, повел ушами, прислушался на все стороны. Потом будто в издевку, приложил уши и понесся во все ноги прочь — только кончик хвоста мелькнул за деревьями.

— Ату его, ату! — кричал Данила, подзуживая себя да и зайца заодно. Еще раз промелькнула бело-серая выгнутая спинка, заяц наддал еще шибче и покатился в низину кубарем. А вслед за тем зачирикала, зачирикала над Облепихиным двором какая-то одинокая и невидимая глазу птаха.

То, что для Данилки означало только охотничий азарт, для Софьи и Командора значило несравнимо больше. Наблюдая за тем как простой заяц-русак крутит между деревьями петли, Софья ощущала, что вот — вот разольется слезами, не удержит их: природа оживала, звери вылезали из своих норок, птицы пели. Это могло означать только одно — власть зла кончилась. Демон вернулся в свое убежище и залег там, вынашивая свои разрушительные планы. Все ловушки, коварно расставленные Белиалом, оказались сломаны — солнце вставало над Андожским озером, делая небо похожим на переливающийся красками многоцветный кусок сердолика. С черных елей и сосен падала пыльца и подгнившая, порыжевшая хвоя. А птицы чирикали над ними, перепрыгивая с ветку на ветку. Звери спешили по своим звериным делам — мелькнула облезлая, низкая лисица, поводила мокрым хвостом и рванула вслед за зайцем. Буйство зла утихомирилось…

Повернувшись к Командору, Софья встретила сияющий взгляд его черных глаз и поняла, что не ошиблась. Демон ушел. Он потерял силу и укрылся на острове, чтобы накапливать ее вновь. Он, конечно, вернется, потому что пока они не нашли Халила, избавится от его пришествия невозможно. Но наступила передышка, есть время, по крайней мере для того, чтобы поднять из земли тело несчастного Арсения Прозоровского и вернуть его родителям в усадьбу.

Сам доезжачий Ермила Тимофеич заварил на очаге хлебово, чтоб согреться с ночной прохлады.

Данилка все же не утерпел — насобирал в лесу груздей в подол рубахи. При них на пнях еще и опят нашел — тоже все в котел пошли. Кипело, кипело Ермилино варево — славно получилось, с дымкой да с искоркой, на сентябрьском свежем воздухе, на сладкой горечи отживающих трав.

— Угощайтесь, матушка Сергия! — позвал раскрасневшийся охотник Софью. Она подошла. Осторожно зачерпнула ложкой варево, отведала

— Что ж, а вкусно! — похвалила искренно.

— Господина ревизора тоже зови, — приглашал тот, обрадовано, с широкой улыбкой. Как — то не сговариваясь все ощущали необыкновенную легкость и рождавшаяся в глубине душ радость находила выражение в более громких восклицаниях и смехе.

* * *

После короткого завтрака на Облепихином дворе вчетвером они двинулись к оврагу. В Прилуцкой обители звонили заунывно и длительно — видно умер кто-то из знатных персон то ли в Белозерске, а то не ровен час и в самом Петербурге. В широких лужах, нередко попадавшихся по пути стояла дождевая вода, холодна, прозрачна, подернута как перламутром легким, едва заметным ледком.

Земля же оставалась сырой, мягкой, податливой. Под прихваченными с Облепихиного двора гробокопалками (род лопаты) — чего ж только не скопила лихая бабка в закромах своих за вековую житуху, кого только не угостила пшеничным вином до полусмерти, даже мужиков — грокопателей кладбищенских! — земля шла легко, часто растекалась жижей. Оба охотника работали усердно. Как закапывали Арсения Федоровича, так и раскапывали теперь — в молчании, изредка перекидываясь словами по делу. Княжна Софья и Командор Сан-Мазарин стояли рядом, ожидая.

На болоте время от времени чавкала трясина. В прозрачном утреннем воздухе далеко виднелись разрушенные венцы на старых Голенищиных хоромах, превратившихся теперь в остров. На зубцах и шариках еще отсвечивала под солнцем позолота, отблески играли на образчатой и репейчатой слюде в окошках. Однако никто из четверых людей, склонившихся над могилой молодого князя, не думал теперь о Демоне, затаившимся за этими окошками, сплошь украшенными полуобсыпавшимися зверушками, птицами и диковинными травами — раскрасками.

Завернутый в охотничью епанчу, Арсений лежал также, как и положили его: тело на удивление даже сохранило сухость. Погибший князь покоился на спине — его руки были сложены на груди, как обычно и укладывают умерших. Не будь голова Арсения чудовищно обезображена, он выглядел бы даже умиротворенно — прахом, подготовленным для погребальных молитв и отпевания.

Тихие переговоры двух охотников за работой сами собой умолкли перед лицом смерти. Они стояли, склонив головы, не выпуская гробокопалки из рук. Софья же, взглянув на обезображенный череп молодого князя, на мгновение снова представила себе, каким она видела его в утро роковой для Арсения охоты за завтраком в столовой его родительского дома. Смерть без всякой причины, без всякого объяснения, просто в насмешку, в насмешку Демона над своим рабом. Кем бы ни был этот юноша, какие бы грехи не совершили его родители, сам он, конечно, не заслужил такой чудовищной казни. Гнев, охвативший княжну Андожскую при таком размышлении в мгновение превратился в раскаленное лезвие, отточенное не хуже тех самых отвратительных волчьих зубов, которые совершили страшное надругательство над уже мертвым телом молодого человека.

Порывисто Софья повернулась к виднеющемуся вдалеке на болоте острову. Едва заметный ветерок колыхал ее выбившиеся из-под траурного черного платка волосы. Она ощутила необыкновенный прилив яростных сил — ей казалось, что ничего не стоит преодолеть это расстояние, открывающееся перед ней, покрытое смертоносной болотной трясиной и собственными руками схватить Демона за его тонкую, изящную, белую шейку и душить, душить…

— Безумие Мазарин впечатляет, — услышала Софья над собой голос Командора, говорящий ей по-французски, — но всякий раз, когда ты уступаешь своему гневу, поддаваясь пусть даже и справедливому порыву мести, ты бросаешь камешек в огород Демона, ты сама отдаешь ему победу. Надо выдержать, нельзя поддаваться разрушительной страсти и тем самым добровольно даровать ей силы. Пусть она еще потрудится, чтобы получить их.

Кивнув и низко склонив голову, Софья почувствовала, как Командор сжал ее руку, выражая свое участие и поддержку. Она смахнула рукавом черной рясы выступившие на глазах слезы, потом снова повернулась к Арсению. Он походил на подбитого жестокими охотниками лебедя, покорно сложившим крылья на простреленной груди. Даже в смерти, чудовищно обезображенный, он выглядел грациозным, словно дарованная ему природой красота все еще оставалась нетленной и сопротивлялась отчаянно разрушению.

Все-таки не удержавшись, Софья всхлипнула. Обняв ее за плечи, Командор привлек ее к себе, а потом дал знак притихшим охотникам заворачивать тело и поднимать его на лошадь. Предполагалось, что исправлять нанесенное Демоном уродство граф де Сан-Мазарин станет, вернувшись на Облепихин двор.

Почувствовав столь печальную ношу, лошадь вздыбилась, рванула узду, но Ермила крепко держал ее. Притянув, похлопывал по бокам, успокаивал. Но животное раздувало ноздри в тревоге, фыркало и било копытом в землю. Командор де Сан-Мазарин помог Софье сесть в седло — вдвоем, двигаясь параллельно, они замыкали своеобразную траурную процессию.

Когда показался Облепихин дом — солнце уж вовсю светило над ним. Завернутое в епанчу тело Арсения перенесли в горницу и Командор попросил положить его на самую дальнюю лавку у с гены. Потом сказал Софье, чтобы она выпроводила охотников во двор, а потом закрыла дверь на засов, а окно прикрыла выбитым Жюльеттой ставнем.

Объяснив, что перед тем как везти к родителям, тело молодого князя надобно обмыть травными настойками, чтоб не дурно пахло да не выдало, будто вытащено из земли, где пролежало суток трое, Софья отправила Ермилу и Данилку в самую дальнюю избу Облепихиного двора, где при лихой старухе живали наиболее удалые из всей нищей ватаги, а теперь все было пустынно и тихо, и нестерпимо душно.

Перечить Ермила с Данилкой матушке Сергии не стали — покорно отправились в ватажный приют покуда испить кваску с суслом да замять впечатление сухарями. По дороге ту охоту, на которой погиб от зубов волчицы несчастный Арсений Федорович, вспоминали во они всех подробностях, от самого момента, как выезжали с усадьбы, до волчьего гона, ничего не пропуская.

Проводив их, Софья поспешила назад, в гостевую Облепихину комнату. Войдя, закрыла, как было велено, дверь на засов, заставила ставнем окно — внутри сразу заметно потемнело.

Командор в темном закутке мыл руки под большим медным рукомойником, под которым и в Облепихины времена никогда не стояло ведра — вода, журча уходила в гладко утрамбованный земляной пол. Вытерев руки смятым холщовым рушником, он обернулся к Софье.

— Что ж, приступим, княжна? Ты поможешь мне?

Она растерянно пожала плечами, сжав руки в волнении на груди.

— Но я не знаю, что нужно делать, Мазарин. Какая с меня помощница?

— Я все скажу тебе, — проговорил он, подходя к скамье, на которой покоилось тело Арсения. Откинул, скрывавшую тело, епанчу.

— Но как же можно исправить то, что сотворила эта нечисть? — воскликнула Софья, еще раз содрогнувшись при виде представшего перед ней уродства.

— Мы подарим ему новое лицо, — немного загадочно проговорил Командор, — и он снова станет таким, каким все помнили его до смерти.

— Разве это возможно? — не поверила ему Софья, и внутренне снова содрогнулась. На этот раз Командор де Сан-Мазарин ничего не ответил ей. Откинув черный бархатный плащ, отороченный мехом седой лисицы, Командор протянул над покойным Арсением руку — в комнате мгновенно стало так темно, что даже невозможно было различить белоснежный кружевной манжет, выбивающийся у Командора из — под бархатного рукава камзола, только едва заметно поблескивали в темноте золотинки на нем.

Вся обратившись в напряженное ожидание, Софья невольно наклонилась вперед, вглядываясь во тьму. Казалось просто невероятным, что такая сумрачная тьма вообще может существовать в горнице на Облепихином дворе, где по всем стенам и на крыше было полным полно щелей, в которые в плохую погоду просачивался дождь, а в солнечную всегда проникало достаточно много света. А день выдался как раз солнечным и ярким.

Однако тьма царила непроглядная. Только несколько мгновений спустя на руке Командора вспыхнул темно-желтым огнем алмаз в его перстне. Медленно отведя руку, Командор поворачивал ее, описывая вокруг Арсения круг, и по этому кругу один за другим вспыхивали ярко-фиолетовые огоньки, светившиеся точно глаза диких, невиданных никогда животных.

Они медленно вращались по кругу, перемежаясь между собой, потом вращение их убыстрилось. В воздухе отчетливо пронеслись какие-то отдаленные возгласы, похожие на перекличку птиц. Свободной рукой Командор взбросил вверх целую горсть белого песка, которую взял из неизменного кожаного мешочка на поясе — песчинки, взмыв, сразу укрупнились и теперь порхали точно небольшие бабочки, переливаясь перламутром.

Все укрупняясь они создали над Арсением завесу. Командор при том все добавлял и добавлял песчинок в их сонм, шепча какие-то слова на старофранцузском языке. Наконец, тело Арсения оказалось как будто погребенным под мерцающим слоем снега. Командор прошептал еще заклинания — и из темноты, от самого места, где перед всем церемониалом Командор мыл руки под прогнившим рукомойником бабки Облепихи, выступила прозрачная фигура, в которой Софья с ужасом узнала Арсения. Да, да, он выглядел также как и при жизни — даже небольшие родинки на щеках и то были воспроизведены с точностью. Те же тонкие черты лица, те же густые, коротко остриженные спереди волосы, слетка удлиненные сзади, чтобы они могли щегольски покрывать высокий ворот его кавалергардского мундира.

Софье было в пору вскрикнуть и зажмурить глаза, но она боялась оторвать взгляд, не желая пропустить хоть что-то из разворачивающего перед ней действа. К тому же как раз в этот момент Командор бросил на нее быстрый взгляд черных, обжигающих пламенем глаз и протянул ей на ладони… огонь. Такой же ярко-фиолетовый огонь, распускавшийся цветком посреди его руки, какие кружились вихрем вокруг Арсения, создавая неразрывное огненное кольцо.

— Держи его, — приказал Командор Софье глухо, — держи сама. Но не смея решиться, Софья в безотчетном страхе отпрянула от него. Однако ослушаться Командора она не посмела — неумолимый взгляд его глаз был устремлен на нее, и Софья протянула руку, стараясь, чтобы он не заметил, как она дрожит. Ей показалось, что вот-вот и огонь обожжет ее. Однако, он перепорхнул с ладони Командора на ее ладонь словно робкий птенчик и от него исходило очень приятное, слегка пощипывающее руку тепло, которое Софья сразу же почувствовала.

— Держи его над Арсением, — снова донесся до нее приказ Командора. Приблизившись, Софья встала над закутанным в снежный кокон телом молодого князя, и так и держала руку с пылающим в ней огоньком над самой головой покойного.

Она видела, как сразу вслед за ее движением закрутились все остальные огоньки — они выстроились в длинную дугу, примыкая к заглавному, и по ним, как по ярко сверкающему канату, Командор провел призрак Арсения, держа его в вертикальном положении при помощи луча желтого света, исходящего от его перстня.

Когда прозрачная фигура Арсения оказалась над его бренным, покойным телом, Командор отвел руку — призрак плавно опустился в белоснежную пелену и… растворился в ней.

Фиолетовые огоньки начали затухать, все вокруг опять погружалось во тьму. Из всех сил Софья вглядывалась в белоснежный кокон, лежащий перед ней — ей очень хотелось увидеть, обрел ли Арсений свое прежнее лицо. Но пока что снежная пелена казалась слишком плотной.

Наконец, она заметила, что пелена начинает редеть, словно растаивает. Вспыхнувший от лежащего в коконе тела свет все озаряет вокруг ослепительно белым. Все фиолетовые огоньки гаснут, в том числе и маленький огонек на ладони Софии — он уходит ласково, как котенок, слегка царапнув на прощание любимую хозяйку. Не вытерпев, София бегло осматривается по сторонам, ей кажется, что они находятся внутри какого-то саркофага, стены которого окрашены в серо-свинцовый цвет. Арсений лежит перед ней — как будто закрытый гробовой крышкой, сделанной из перламутра. Сквозь разноцветные блики возможно разглядеть, что под крышкой покоятся как бы два Арсения: один представляет собой все то же бренное тело погибшего молодого князя — оно выглядит пожелтевшим и потрескавшимся на локтях и коленях, но его вполне даже можно узнать по телосложению и росту. Другой — его призрак, почти совершенно прозрачный и невесомый.

Командор протягивает над перламутровой крышкой руку — и с изумлением Софья обнаруживает, что под его рукой перламутровая поверхность запотевает, как обычно происходит с самым обыкновенным стеклом. Несколько мгновений Командор оглядывает голову мертвеца, с которой словно с хирургической точностью сняты белой волчицей кожа и волосы, потом опускает руки вниз — они проходят точно в мягкую снежную массу, но притом остаются видимыми под ее поверхностью.

Он берет лицо призрака, которое удивительно легко отделяется от тела и похоже на театральную маску, только волосы слегка шевелятся, точно они живые и их ворошит ветер, который, конечно же, никогда сюда не залетит. Потом слегка наклонившись вперед Командор переносит маску обеими руками и аккуратно накладывает ее на обкусанное лицо мертвеца, осторожно перемещает, пока глазницы не совпадут с остекленевшими глазами покойника, нос — с его носом, а рот-с его ртом. Наконец, с величайшей осторожностью подсовывает руку под голову трупа и приподняв ее, соединяет на затылке края маски так, чтобы не было складок. Из потайного кармана на своем камзоле он достает небольшую золоченую гребенку и расчесывает ею волосы маски, уже матовые, лишенные блеска и жизни, которая необратимо ушла из них.

Софья как завороженная следит за каждым движением Командора — они исполнены точности и необыкновенно легки. Даже не взглянув на Софью, он проделывает тот же ритуал с оставшимся безголовым телом призрака. Несколько завершающих усилий, и вот, белая пелена падает — перед Софьей на столе лежит молодой князь Арсений Прозоровский в охотничьем костюме, в том самом, в котором он и выезжал из усадьбы в роковое для себя утро. Похоже, что он вовсе не умер-просто глубоко спит и даже видит приятный сон. Небольшая складка на красивом лице его создает впечатление, что покойник улыбается.

Ослепительно белый свет, озарявший горницу начинает понемногу меркнуть.

— Ты можешь открыть окно и дверь, — говорит Софье невозмутимый Командор де Сан-Мазарин, — ему ничего не сделается. Он останется в прежнем виде. Только надо снова закрыть его епанчей, чтобы не пугать охотников…

— Но…но… — Софья хотела спросить, как же все так получилось, только и сама понимала, что вряд ли Командор ответит ей на такой вопрос, потому она спросила иначе: — а когда мы привезем его в усадьбу, он будет выглядеть, как и теперь?

— Да, конечно, — ответил Командор, снова одевая на плечи бархатный черный плащ: — он будет выглядеть так сорок дней, и еще сорок после того. Потом, когда его похоронят, он со временем примет в земле прежний вид, но тогда этого уже никто не увидит…

Белый свет гаснет, в темноте все еще мерцают таинственные зеленые огоньки, напоминая Софье хитрые кошачьи глаза ночью на кладбище. Кажется, что все вокруг умерло, и сама она даже не дышит, не может пошевелиться…В гробовой тишине все погружается в сон без сновидений, каким спят мертвые. Почти насильно заставляя себя переставлять ноги, Софья движется к двери, нащупывает и отдергивает засов, потом распахивает ее — яркий солнечный свет проливается на нее, возвращая к жизни. Сверкающие лучи золотят всю округу. И погружаясь в их ласковое, животворящее тепло, она уже не может сдержать слез, она плачет… Командор молча подходит к ней сзади и обняв за плечи, прижимает к себе.

Глава 9

СВИДАНИЕ С БЛЕДНОЛИЦЫМ

Поднявшись до света, еще до петухов, княгиня Елена Михайловна Прозоровская задумала месить ботвинную кашу. Чувствовала она себя сносно, и хотя французский доктор Поль де Мотивье все ж советовал ей полежать денек-другой в постели — не утерпела, соскучилась без домашней работы. К тому же как полежишь: почитать Евангелие не с кем, уехала по обительским делам в Белозерск закадычная подруга княгини матушка Сергия. Роман французский… Опять же! Если и прочтешь, да обсудить не с кем, умчалась аж в Петербург далекий воспитательница Лизонькина мадам де Бодрикур — далее премилого пуделька своего захватила. Ей оттуда письмо прислали, что пожаловала из Парижа давняя ее знакомая, приемы ведет в доме на Фонтанной набережной. Как же могла пропустить Буренка, чтоб себя не показать да и других не посмотреть. Даже в тишине просто не подремлешь: без Бодрикуршиных занятий Лиза совсем об учебе забыла. Весь день-деньской скачет по дому, морочит голову кавалерам своим: французу — доктору и господину Сверчкову, сказавшемуся племянником матушке Сергии. И только слышишь, как она ха-ха да ха-ха, то на рояле дрынчет, то кошкины именины справляют они, то с бабкой Пелагеей гадать усядутся. А то все в карты играют с Петром Петровичем. Так Лизонька только и кричит, со смехом верно:

— Вот всегда Вы так, Петр Петрович, передергиваете, не честно это, — а тот в ответ обиженно:

— Я, любезная Елизавета Федоровна, бывало в Петербурге всю ночь напролет играю у приятеля. Всякое случалось, но чтоб кто ко мне претензию вроде Вашей имел — не бывало такого.

— Ой, расскажите, расскажите, Петр Петрович, — затараторит Лиза, — а как в Петербурге живут? Ой, как бы я хотела взглянуть, ну, хоть одним глазком.

— Лиза, садись за уроки, — строго проговорит ей, заглянув в гостиную, княгиня Елена Михайловна, — стоило только мадам де Бодрикур уехать ненадолго к подруге, как ты уже и позабыла, что она тебе задала — ничего не выполняешь. Все только игра у тебя да развлечение. А по латыни кто ж спряжения учить будет? А письма Вольтера прочла ты, наконец?

— Как же, как же, маменька, — Лизонька соскочит с атласного диванчика, присядет в реверансе, а в глазах все веселые чертики прыгают: — все письма прочла, как велено, все, что он писал, все, что ему писали. Мне месье Поль помогал, — и косит лукаво на доктора. Месье Поль де Мотивье, одетый по-щегольски в сливового цвета сюртук, поправит атласный галстук под белоснежным воротом кружевной рубашки, пристукнет красным каблуком туфли, кланяясь мадам княгине, и конечно же подтверждает: да, читали, читали, Ваша Светлость, все прочли…

— Так месье Полю чего ж читать, он и так француз собою, — с недоверием покачает головой Елена Михайловна: — вот как саму тебя повезем в Петербург на балу у князя Александра Михайловича представляться, и там вдруг окажется, что ты и слова-то неверно по-французски связываешь, вот выйдет конфуз, кто ж тебя неграмотную замуж возьмет? Опозорится только с тобой, — поворчит, поворчит княгиня, да и отправляется снова на поварню для ботвиньи корешки да лук резать. Девок созовет дворовых - трет с ними рыбу сушеную разных сортов, перемешивает ее с крупой гречишной да со пшеном. Слушает девичьи разговоры, а сама нет-нет, да в окошко глянет, не едут ли охотники княжеские Данила с Ермилой, не везут ли Арсюшу ненаглядного с собой, не нашелся ли. Ноет сердце материнское.

А в гостиной опять вальсок играют. Петр Петрович Сверчков па выделывает, ловко так, а при том Елизавете Федоровне рассказывает: мол, в карточной игре самый волнующий момент, милейшая княжна, это когда ожидаешь, кому сданные карты покажут выигрыш, тут уж все замолкают. Игроки прижмутся друг к дружке теснее — молчок, а средь тишины только слыхать приятный и знакомый всем шелест колоды.

— Ой, Петр Петрович, вы мне на ногу наступили, — вскрикнет Лиза кокетливо, а сама на доктора Поля игривый взор бросает: не ревнует ли красавец-француз. Но месье де Мотивье и бровью черной, красиво вычерченной не ведет — читает себе журнальчик иноземный спокойно.

— Все наговариваете на меня, Елизавета Федоровна, — горячится тогда Сверчков, — я на балу государском по случаю Рождества Христова в Зимнем дворце с самой графиней Полозковой танцевал, — убеждает он, — да и то ни разика не наступил ей на ножку, а там уж толчея была. Народу видимо-невидимо, всех, кто желал с улицы, всех на царское угощение и пустили.

— А графиня Полозкова кто такая? — спрашивает Лиза у Сверчкова на ушко, — она что, знаменитость никак?

— Что вы, Елизавета Федоровна, — восклицает тот и в повороте задевает немного порфировую вазу персидскую в углу гостиной, но слава Богу, месье Поль успевает ее подхватить, и она не бьется: — графиня Полозкова первая красавица по всей России, — продолжает, ничего не заметив, Сверчков, — ну, конечно, после Вас, Елизавета Федоровна. Простите-с…

— Вот так-то лучше, — кивает Лиза удовлетворенно. — Хорошо, что хоть исправились, Петр Петрович, а то ведь глупость сморозили.

Тело молодого Арсения Прозоровского привезли два княжеских охотника Данила и Ермила под вечер четвертого дня после злосчастной волчьей охоты на Андожском болоте. Уже стало смеркаться, в гостиной Прозоровского дома отплясала, отшутила молодежь — по велению князя Федора Ивановича слуги стали накрывать к обеду. Покрывали стол круглый алой скатертью с фламандской с темно-синей вышивкой по ней. Расставляли посуду фарфоровую с вензелями государыни Екатерины — подарок царский князю Прозоровскому за службу верную и долгую. Зажигали свечи в высоких канделябрах, украшенных золотой вязью.

На поварне уж дымились душеные (духовые) зайцы в рассоле под сладким взваром, богатые щи с курицей, забеленные сметаной, рябчики приправленные молоком, каша ботвинья рыбная и на третье — сладкое баловство для молодежи: орешки тестяные в медвяной патоке. Слуги выносили заранее приготовленные бутылки с рейнским вином, а для князя Федора Ивановича, большого любителя русского угощения, приготавливали клюквенную настойку, разводя в ней водку с вареньем.

Княжна Лиза поднялась в свою спаленку, чтобы переодеться к обеду. Открыв дверцу внушительного, старинного шкафа, вывалила из него кипой платья и шали и принялась перебирать их, не зная на чем остановить взор. Очень уж нравилась ей игра между двумя молодыми людьми, и она никак не могла выбрать, кто же из них лучше: галантный и воспитанный месье Поль или немного рассеянный, но такой забавный господин Сверчков. Так и не найдя для себя выбора, она решила, что станет флиртовать и с тем и с другим, а там уж — как Бог пошлет. Куда вынесет — туда и вынесет. Конечно, месье Поль так мил, но все же он не сразу обратил на нее, на Лизу внимание, все ведь юлил вокруг Бодрикурши, пока та не унеслась на крыльях в Петербург кружить голову тамошним франтам напропалую. Вот такого пренебрежения Лиза никак не могла простить французу. А Петр Петрович, он сразу отметил все ее прелести и даже без стеснения о них сказал — грубовато, конечно, но зато по правде душевной, как приятно-то! Так что пусть месье Поль помучится, пусть поревнует — ему даже полезно станет. А вдруг Бодрикурша в Петербурге вовсе замуж выйдет, тогда уж месье Полю точно деться некуда — уж она, Лиза, утрет ему его точеный нос, чтоб знал наперед, кому следует оказывать внимание. Эх, жалко матушка не приказала приготовить к обеду пломбиру, клубничного или бананового, только летом кушать его разрешает. Осенью же, а тем паче зимой все одно у нее — горло беречь надобно. На Андоже сыро, ветра дуют каженный день, промозглые. А тут еще пломбир — никогда!



Из груды высыпанных на пол одеяний, представлявшую собой просто гору кружев, шелка и атласа, Лиза наконец-то извлекла, что искала — бархатный голубой туалет, простроченный золотой ниткой и хотела уж полезть в комод за диадемой для волос из трех небольших античных камей, как дверь в ее комнату открылась и появилась бабушка Пелагея. Вошла старая Лизина нянька молча, держа перед собой свечу, и потому, как опустила она выцветшие глаза, Лиза сразу поняла: что-то случилось.

Смахнув с морщинистой щеки слезинку, Пелагея поставила свечу на еще не открытый Лизой комод, сдернула с плеч черный траурный платок и закрыла им зеркало, висевшее на стене выше. У Лизы сердце заледенело:

— Что? Что, бабушка?! — вскрикнула она, прижав ладони к щекам: — Что случилось?

— Ступай к батюшке, — проговорила Пелагея едва слышно. — Тама Ермилка с Данилкой мои из лесу приехали, так Арсения нашего привезли, нашелся он, выходит. Да только… Мертвый он, задрала его волчица до смерти, — повернувшись к Лизе, бабушка всхлипнула, открыла девушке объятия, та ж упала в них, не веря еще в свершившееся горе: — как же так, как же так, — спрашивала она, сама себя не слыша. А бабка Пелагея, гладя ее по светлым волосам, приговаривала со вздохом: — Всем свое время Господом помечено, кому ж раньше, кому ж позже, только никому не выйдет миновать участи своей. Все принять следует с покорностью.

Отстранив плачущую Лизу, Пелагея отложила в сторону голубой бархатный наряд ее. Встав на коленки, вытащила из-под кровати княжны небольшой сундучок, обитый серебром, открыла его ключиком, что у нее на груди рядом с крестиком болтался, подняла крышку и достала длинный траурный плат — такой длинный, что в него завернуться впору. Протянула его Лизе в старческих, желтоватых пальцах:

— На, покройся, девочка моя, — произнесла, кивая головой понимающе, — тебе его деньков с сорочину носить, а то и больше, как уж батюшка укажет. Я в платке этом еще бабку свою древнюю Облепиху, что подворье у болота держала, схоронила. После матушку и отца проводила в последний путь. А потом мужа своего да сыновей пяток, которых на войне побил басурман окаянный. Только Яшка один и остался со мной. Так что обильно полит платок этот слезами, подойдет тебе. Вот покройся им да ступай к отцу с матушкой, в плаче бьются они да куда денешься — на все воля Божья.

Хотя Лиза знала тайком от матушки Сергии, что с Арсением случилось несчастье, она по легкомыслию своему не ощущала должной тяжести на сердце, потому что никто кроме нее в доме ничего не ведал, а тела братова она не видала.

Теперь же, встретив неотвратимое, она, не чуя ног под собой сошла по лестнице затихшего Прозоровского дома, а как только подходила к батюшкиному кабинету, так услышала раздирающий сердце крик княгини Елены Михайловны: — Арсюша! Арсюша мой, сыночек!

После же зарыдала княгиня, сотрясаясь всем телом. Князь же Федор Иванович, пав на колени перед иконой, обливался слезами и все бил поклоны, говоря: — Господи, за что же наказание твое? Почему не призвал на суд свой меня? Почему забрал мальчика моего ненаглядного? Господи, сколько молил тебя, чтобы спас ты его от всяческой беды. Все готов был сам принять, сам раб грешный, непокаянный, злой раб твой, пошто так наказал меня? Где ж ты, Господи? Слышишь ли ты меня?

Не смея зайти в кабинет, Лиза опустилась на кресло в небольшом коридорчике, соединяющем его с гостиной и столовой. Сквозь заслоняющую ей глаза пелену слез, она бросила взгляд в комнаты, где все зеркала были закрыты черными платками, свечи горели только у икон, а на покрытом червчатой скатертью столе дымилась в широкой супнице позабытая всеми, никому теперь не нужная каша — ботвинья с белозерской рыбой.

Только несколько мгновений смотрела она перед собой, и сразу в самом центре гостиного зала вдруг представилась ей мадам Жюльетта. Она словно стояла на возвышении — вся в сиянии яркого пламени, освещающего ее снизу.

Одетая в алый, огненный наряд, подбитый черным кружевом, а также отороченный им по вороту и широким, свободным рукавам, она протягивала к Лизе точеные, бледные руки, словно звала за собой, а в огромных черных глазах француженки светились золотые огоньки. При каждом восклицании князя Федора Ивановича, взывающего о спасении к Господу, бледное лицо Жюльетты озаряла триумфальная улыбка, полная удовлетворения и сатанинского вызова.

Полагая, что ее потрясенное смертью брата воображение просто играет с ней, Лиза зажмурила глаза и заслонила лицо руками. Но когда она снова взглянула в гостиную, Жюльетта по-прежнему стояла перед ней и по-прежнему торжествующе улыбалась, сверкая лучезарными глазами. С одного из зеркал спало черное покрывало, и Лиза с ужасом увидела, что стоя прямо напротив него, Жюльетта не отражается в нем, И тогда собрав все силы, Лиза рванулась к ней, грозя сжатыми добела кулачками и крича:

— Демон! Демон! Это она сгубила Арсения! Все — из-за нее!

— Что Вы, Елизавета Федоровна, успокойтесь, — уже через мгновение она ощутила себя в крепких объятиях Сверчкова. Он прижимал ее голову к своему плечу и приподняв, укачивал, как ребенка. — Ну, не надо, не надо так кручиниться, Елизавета Федоровна, вы же не одна. У вас родители престарелые — вам о них надобно думать. Вон как убивается княгиня Елена Михайловна. На кого ж ей теперь опереться, как не на Вас. А сестрица Ваша Аннушка из гостьбы у графов Олтуфьевых вернуться, тоже плакать станут. А вы силу должны в себе беречь и веру в Господа, чтобы всем им опорой стать, старым да малым. А мы вам поможем. Вот и матушка Сергия из Белозерска приехали как раз вовремя, так что есть Вам, Елизавета Федоровна, на кого опереться…

Лиза оторвала голову от плеча Сверчкова, посмотрела перед собой — на том самом месте, где только что рисовалась обрамленная алым сиянием Жюльетта, теперь стояла матушка Сергия, в привычном для себя черном монашеском одеянии и ее отражало зеркало за ее спиной. Встретив полный сострадания взгляд синих глаз монахини, Лиза прошептала ей: — Это она. Я видела ее. Это она. Это Демон, — и потому, как матушка едва заметно кивнула ей, она почувствовала, что та вполне понимает ее и соглашается с ней.

— Это Демон сгубил Арсения, — повторила Лиза громче и перевела взгляд блестящих слезами глаз на Петра Петровича, — он нас всех хочет сгубить. Он вернется. Он — уже здесь…

— Демон? — вскинув нос, Сверчков поводил им в воздухе, как собака. — В самом деле, — встряхнул он головой, — как — то подозрительно здесь пахнет, честное слово. Словно что-то сгорело. Мясо, что ли?

— Это зайцы душевые на поварне сгорели, — ответила ему матушка Сергия, — как Ермила с Данилкой князюшку Арсения — то привезли — так все и позабыли, что еда в печи стоит. Вот там зайцы и превратились теперь в угольки. А с ними пожалуй что и рябчики, и орешки тестяные тоже. Только ботвинья рыбная и спаслась, да уже остыла вся…

— Зайцы зайцами, — не соглашался с ней упрямо Сверчков, — а проверить надобно, — он достал из кармана какой-то голубой камушек и открыв ладонь прокатил его по кругу. Камень столь быстро сделался пунцовым, что Сверчков даже побледнел.

— Немедленно уберите свой топаз, стажер, — проговорила Сверчкову в ухо Сергия, притянув его за рукав к себе, — здесь все прочие не дурнее Вас, но не нужно пугать людей. И чтоб больше я не видела, как Вы пользуетесь камнем-разведчиком в присутствии тех, кому ничего не следует знать о нашей миссии. Если Вы не будете слушаться меня, Петр Петрович, я вынуждена буду пожаловаться на Вас мессиру Командору.

— Да я ж понятливый, матушка, — извиняющимся голосом промямлил Сверчков, не ожидавший выговора, — только в самом деле, пахнет же. И не зайцами вовсе, а чем похуже, — он спрятал топаз обратно в потайной карман, а из бокового кармана вышитого жилета вытащил широкий платок и чтоб скрыть свое смущение, приложил его к лицу, как бы промокая испарину. Матушка Сергия взглянула на Лизу. Все происшествие с топазом прошло мимо нее — девушка стояла, сжав на груди концы траурного платка и смотрела вниз, на узоры ковра перед собой остановившимся, полными слез глазами. Матушка Сергия подошла к ней, ласково обняла за плечи — Лиза наклонилась как промерзшая на ветру тростинка, которая только тронь и сломается…

— Пойдем к матушке твоей, — сказала ей Сергия вполголоса, — тебе с нею теперь быть надобно…

Лиза, вздрогнув, издала сдавленный, едва слышный стон и прижалась лбом к груди своей наставницы. Не отпуская пальцы княжны из своих рук, матушка Сергия увела ее из гостиной комнаты. Проводив их взором стажер Третьей Стражи Петр Петрович Сверчков откинул полы сюртука и уселся в глубокое, затянутое голубым шелком кресло напротив двери. Достав снова заветный свой топаз-разведчик, который ему вручили после успешной сдачи экзаменов в стражеской школе в Петербурге, он принялся рассматривать его и щупать — камень все же подозрительно быстро становился теплым. Какие-то излучения присутствовали в доме. Никто бы не убедил Петра Петровича, что это не так.

Вскоре к Сверчкову присоединился неизменный и молчаливый доктор Поль де Мотивье. Памятуя строгую указку матушки Сергии, молодому стражнику пришлось отказаться от занятия, и они сидели в креслах друг напротив дружки в полутемной гостиной зале, прислушиваясь к незатихающему женскому плачу, доносящемуся из княжеского кабинета и из комнат второго этажа. Весь большой и старый Прозоровский дом погрузился в траур, а со двора от псарни, перекрывая даже людские стенания, завыл, почуяв потерю хозяина любимый Арсеньев охотничий кобель Бостон.

* * *

Хоронили молодого князя Арсения Федоровича Прозоровского третьего дня в семейном склепе фамилии его в пределе Кириллово-Белозерской обители. С раннего утра всю округу окутал серой пеленой туман, а затем зарядил мелкий, холодный дождь, перешедший к полудню в мокрый снег.

Выражая волю свою и болезной супружницы своей князь Федор Иванович распорядился, чтобы весь обряд обустроили по заветным обычаям, не смотря на то, что не сошла Арсюше благодать распроститься с жизнью в кругу любящей его семьи, и ушел он из нее до срока.

За два дня до похорон принялись прилуцкие и белозерские монахи от княжеского имени раздавать по всей Андоже милостыню нищим, а крестьянам крепостным — выделку по тройке рублев на мужскую душу. Так желал отстроить душу сына своего князь Прозоровский, что простил всем должникам своим их долги и пожертвовал большие суммы всем окрестным монастырям, чтобы читали псалтирь, молились, да обильно звонили во все колокола.

Так как княгиня Елена Михайловна не могла подняться с постели, пришлось Лизе собраться с духом и верховодить дворовыми девками: вместе с бабкой Пелагеей да с матушкой Сергией обмыли они мертвеца теплой водой, надели на него сорочку холщовую и завернули в белое покрывало. Внимательно осмотрев тело Арсения, матушка Сергия обнаружила, насколько верно предсказал ей Командор, будто даже следа на покойном от уродства его и долгого лежания в земле не останется. Так и было.

Арсюша лежал на кровати в комнате своей, поверх тканого персидского ковра, в холщовой рубахе, босиком со скрещенными на груди руками, словно только что испустил дух — спокойно и благочинно.

На похороны молодого князя съехались все белозерские родственники Прозоровских, отовсюду. По старинной русской традиции снарядили плакальщиц, доставали из погребов водку, мед и пиво в угощение духовенству и всему окрестному люду.

Из Белозерска мастеровые привезли для Арсюши гроб, внутри и снаружи обитый червчатым, княжеским бархатом. А когда уложили в него князя под всеобщие стенания, то привесили, как уж издавна повелось, к нему белый кавалергардский мундир с красным воротником и золотым шитьем по нему.

Когда пришло время оплатить расходы покойного по путешествию в загробное царствие, матушка Сергия подвела Лизу, закутанную в черный плат, к гробу, прошептала ей:

— Положи монетку в рот ему на издержки в дальнее путешествие, чтоб ни в чем нужды не имел он, да о нас вспоминал.

Дрожащей рукой княжна исполнила просьбу ее. И как только сделала она так, закрыли Арсюшу последним подарком батюшки его — соболиной шубой, подбитой голубым бархатом, что собирался князь сынку к двадцатилетию поднести, — а после крышку над ним водрузили.

Пока шли все приготовления, матушка Сергия с напряжением ожидала, как бы не свершилось какого-то знака, который бы показал, что известно Всевышнему, что сгубила Арсения Федоровича вовсе не волчица дикая, а демоническая, злая сила. Потому она строго-настрого приказала Петру Петровичу не только в сострадании слезы молодой княжне платочком утирать, но и следить тщательно за концентрацией энергий в усадьбе. Но никаких поводов для тревоги до времени погребения, то ли по везению простому, то ли Божье воле не сыскалось.

Под неутихающим, холодным дождем гроб молодого князя вынесли из усадьбы и шесть молодых дворовых парней в траурных одеждах держали его плечах. Плакальщицы с распущенными волосами шли по бокам да впереди и кривлялись, как водится, вопили, вскрикивали, заливались плачем, изображая скорбь близких.

За гробом длинной процессией растянулись родственники княжеские и те из слуг, кому было позволено оставить хозяйство, чтобы проводить молодого барина в последний путь.

До самого Кирилловского монастыря шли пешком. Вслед за гробом, Петр Петрович и месье Поль вели, поддерживая под руки княгиню Елену Михайловну, в которой и кровинки, казалось не осталось — так она сделалась бледна и худа. Путь получился долгий и трудный. Свечи в руках гасли от дождя, их зажигали вновь, но для этого приходилось останавливаться.

Только далеко за полдень добрели, наконец, до обители — там в Успенском Соборе преставившегося торжественно отпели. После же понесли на кладбище, где в семейном склепе гробокопатели уже подготовили могилу.

Держа об руку княжну Лизу, матушка Сергия стояла у самого изголовья гроба, когда его крышку приподняли, давая проститься родственникам. Слезы, плач, стенания усилились.

Княгиня Елена Михайловна упала на тело сына, обцеловывая его. Федор Иванович на коленях в грязи обливался слезами.

Вдруг раздался невероятный гром, сверкнула молния, все шарахнулись в сторону от гроба, а он рухнул в яму, не удержавшись на комьях земли, лежащих рядом с могилой — тело Арсения едва не вывалилось из него. Но еще хуже, что вместе с гробом сына в могилу упала и княгиня Елена Михайловна. Матушка Сергия прижала к себе кричавшую от страха Лизу, а Петр Петрович подбежал, придерживая шляпу, к матушке Сергии и ухо ей обжег его горячий шепот:

— Камень-то мой совсем черный стал, точно говорю, я такого в жизни не видел!

— Не о том беспокоиться нынче надобно, — строго выговорила ему матушка Сергия. — Вы не видите разве, что стряслось? Помогите, помогите Елене Михайловне, вытащите ее! — и она подтолкнула стажера к могиле.

— Ага, ага, — кивнув, Сверчков побежал к гробу, перескакивая через груды скользкой глины — там Ермила с Данилой в четыре руки извлекали из ямы потерявшую сознание княгиню и пытались уложить покойника. Дождь усилился так, что шел стеной — ничего не видно было за ним на расстоянии вытянутой руки. Всю могилу залило водой и гроб плавал в ней, замаранный грязью.

— Закапывайте, закапывайте! — потребовала от гробокопателей Сергия. Несчастному Арсению поспешно всунули в руку отпустительную грамоту, быстро поцеловали принесенные из Собора образа и стали забрасывать могилу землей.

Но только гроб с телом скрылся под ней — раздался треск. Матушка Сергия подняла голову — старинная, толстая береза, стоявшая в самом изголовье могилы, устрашающе накренилась, ствол ее издавал скрип, она наклонялась все ниже и ниже.

— Смотрите, — матушка дернула за рукав кафтана промокшего до нитки Данилку, — смотрите, не упадет ли она?

Тот взглянул наверх и очень быстро осознал неизбежное:

— Спасайся! — крикнул он, перекрывая шум ветра и плачи, — все — спасайся, в стороны! А то сейчас всех передавит бесноватая!

Схватив в охапку бесчувственную княгиню Елену Михайловну, он в два прыжка перенес ее от могилы, тогда как Ермила Тимофеич, сообразив, оттолкнул без всякого должного уважения князя, тот упал на спину в воду-но благо, нависшая опасность оправдывала бесцеремонность старого охотника. Береза накренилась еще ниже, треснув почти что пополам.

Матушка Сергия едва успела отбежать с Лизой и оттащить с собой бабку Пелагею, как дерево рухнуло на могилу, закрыв ее собой и придавив. После снова загрохотал гром, дождь полил еще некоторое время, и стал затихать. В полном изнеможении, перепуганные почти до смерти, участники похорон добрались обратно до Прозоровской усадьбы.

— Я читал в школе, — говорил матушке Сергии Петр Петрович, просушивая на печи в пустой поварне свой промокший насквозь черный сюртук, — будто всегда гроза случается, когда демоны приходят забрать прислужника своего. Неужто в самом деле так грешен был князь Арсений Федорович? Когда ж успел, молод вроде скончался… — матушка Сергия слушала его, глядя на мелкий, тихий дождь за окном.

— Это не оттого случилось, Петя, — проговорила она, не поворачиваясь к стажеру, — что несчастный Арсюша слишком много грехов накопил, это от того, что блуждает безнаказанно злая сила по здешней округе вот уже годов с сотню и творит, что ей заблагорассудится. Ни иконы, ни соборы ей не указ — над всем смеется. Нам с тобой еще много постараться придется, чтобы избавиться от нее, да и всю Андожу избавить.

— Вы и впрямь считаете, что сила эта изволила присутствовать на похоронах? — от неожиданного открытия Петр Петрович уронил на пол уголек из печи и засуетился вокруг, чтобы затушить его. — Неужто? То-то камень мой готов был разорваться от напряжения, даже почернел весь. А как же священники, собор, молитвы, ладан?

— Это только в русской сказке черт от ладана бегает, — слабо улыбнулась на его слова Сергия, — а на самом деле, он в человеческом сердце поселяется незаметно, и как не кури на него благовония, очень он уютно чувствует там себя.

— Как же справиться с ним? — пожал плечами Петр Петрович, почесывая пальцем во всклоченном мокрыми волосами затылке: — выходит, что никак?

— Это каждый сам для себя такую задачку решает, — ответила ему Сергия, — только к нашей миссии оно отношения не имеет. Мы же с тобой Петр Петрович, должны искать бледнолицего брата нашего красавца — Демона. И пока мы его не найдем — никому покоя не будет, ни семье князей Прозоровских, ни Андоже, ни всему Белозерью, ни нам с тобой.

* * *


«Сказано: на сороковой день от кончины человеческой ангел приводит душу усопшего к Богу и назначает ему место по заслугам его…»


Так уж вышло, что все сорок дней от похорон молодого князя Арсения Федоровича лил на Андоже дождь, переставая лишь ненадолго. Изредка только прояснялись нависшие фиолетово-серые небеса, только солнышко так и не показывалось.

Не желая отступать от заведенного, князь Федор Иванович, дней с десяток от похорон не встававший с постели, повелел убрать с могилы Арсюши свалившееся дерево и распилить его на деревянный голубец, который после установить на месте захоронения сынка.

Приказание князя дворовые исполнили — голубец выстрогали и сбили, водрузили на него образ богородичный, чтобы как поставят его над могилой, покрытый для порядку рогожей, можно было сразу и заупокойные молитвы читать.

Чтобы должным образом отслужить сорочину по покойному сынку князя Прозоровского настоятель Прилуцкой обители направил матушку Сергию дня за три до того в Белозерск за просфорами и свечами, так как все уж оказались в монастыре на исходе.

Приехала она в город спозаранку, чтобы управиться до полудня. Исполнив же все поручения отца-настоятеля своего, загрузила поклажу в крытую повозку и собралась уж отъезжать на Андожу, но внимание ее неожиданно привлек военный, красочно одетый в новую, недавно принятую по указу императора Александра Павловича, форму.

Он был высок ростом, строен. На нем очень ладно сидел темно-зеленый двубортный мундир и белые, узкие панталоны, заправленные в высокие сапоги. Поверх распахнутая, струилась серая офицерская шинель со стоячим красным воротником и пелериной длиной до локтя. Голову же офицера украшала высокая треугольная шляпа с пышным белым плюмажем.

Молодой человек не торопясь вышел из здания, где располагалась резиденция Белозерского губернатора, и натягивая лайковые перчатки на холеные руки с тонкими, почти прозрачными пальцами, прошелся по площади в сторону театра, поджидая экипаж.

Матушка Сергия не могла объяснить себе, почему этот офицер, — скорее всего, если судить по его манерам и щегольству, из столичных, — почему он привлек ее внимание. Она не в первый раз бывала в Белозерске и даже нередко встречала здесь петербургских франтов, останавливавшихся на постоялых дворах и в гостиницах проездом. Но этот молодой человек против собственной воли ее приковывал к себе ее взгляд.

Кони уже проявляли нетерпение и всем видом, покашливая и подергивая воротник заячьего полушубка, возница показывал монахини, что пора бы трогаться, но матушка Сергия не торопилась. И как оказалось — неспроста.

Офицеру подали экипаж, он поставил ногу в начищенном зеркально ботфорте на приступку и уже было скрылся в карете, но мимо пронесся лихой Белозерский извозчик и брызги грязи от его экипажа полетели на офицера.

Тот повернулся, сделав недовольный жест, приподнял низко надвинутую вперед треуголку и… Матушка Сергия обомлела, увидев перед собой необыкновенно красивое лицо молодого человека, снежная, нечеловеческая белизна которого поражала. Большие темные глаза слегка прикрыты веками. Тонкие губы кривятся в едва различимой усмешке.

С веселым смехом из театрального подъезда выбежала стайка девиц, разнаряженных ярко и броско — наверняка, это были актрисы. Заметив столичного, — почитай, гвардейского, — офицера, они замахали ему. Он кивнул и улыбнулся: холодная улыбка тщательно скрываемого, затаенного вожделения и наслаждения озарила его лицо, заставив матушку Сергию содрогнуться.

Она сразу вспомнила, что говорил ей в Старо-Прилуцкой обители Командор де Сан-Мазарин, описывая духовного близнеца Демона Белиала-Халила. Только одно мгновение сияла эта сладчайшая улыбка на лице неизвестного офицера, он сел в карету — лошади, запряженные в нее, рванулись с площади.

Быстро выйдя из экипажа, матушка Сергия подбежала к гренадеру, который стоял на часах перед резиденцией губернатора. Длинные полы ее рясы волочились по грязи, но монахиня не обращала на то внимания — так она была взволнована.

— Скажи-ка, милок, кто таков был вот этот офицер, который только что отъехал на гнедой двойке? — спросила она вахтенного.

— Какой офицер, матушка? — удивился тот, осенив себя крестом. — Не видел никого…

— Ну, как же, как же, — настаивала Сергия, — он вот только сейчас вышел от губернатора…

— Да никто не выходил, — солдат явно начинал сердиться, — показалось тебе, блаженная. Я уж битый час на ентом месте стою — дворник проходил, денщик губернаторский за пирогами в базарный ряд бегал, а офицеров не видал — точно говорю. Никто не выходил. Почудилось тебе, матушка…

Вздохнув, матушка Сергия снова оборотилась к тому месту, где только что стояла карета исчезнувшего военного. Нет, она не ошиблась — едва заметная голубоватая пыль вилась над тем местом, откуда только что сорвалась двойка гнедых лошадей незнакомца. От нее отдавало ледяным дыханием смерти. В бледно-серой луже колыхалась дождевая вода и мелкие осколки льда, еще не растаявшего с ночи, казалось отражали тяжелый чувственный подбородок и сладчайшую улыбку наслаждения, промелькнувшую над ними — улыбку бледнолицего демона Халила.



Санкт-Петербург, сентябрь 2006 года.