— Очень, — ответил Авденаго. — Как тебе это удалось?
— Заманил, — лаконически ответил Нитирэн. — Он будет жить до тех пор, пока Черная Комоти не примет его в себя. Она сожрет его, потому что я так захотел! И она будет довольна, потому что он сытный.
— Как ты определил, что он сытный? — поинтересовался Авденаго.
— Откусил кусок. — Нитирэн указал пальцем на бедро своего поверженного соперника — там еще кровоточила рана. И выглядела она (понял Авденаго) так, словно кто-то действительно отгрыз зубами часть плоти.
— Жирный. Жилистый, — добавил Нитирэн. — Невкусный, но сытный. Вообще тролли не едят друг друга. И не все тролли едят людей. Ты ведь человек?
— Я — создание Морана Джурича, — сообщил Авденаго. — Я не знаю, человек я или нет. Моран Джурич ничего не говорил мне об этом.
— Моран Джурич жесток, — охотно подтвердил Нитирэн. — Если ты хочешь, можешь быть моим сторонником.
— Да, хочу.
Нитирэн сказал:
— Когда я уничтожу Эхувана, я заберу себе и его сторонников. Я убью только некоторых.
— Ты тоже жесток, — кивнул Авденаго. — Я понял смысл твоей жестокости.
Глава восьмая
— Нитирэн брезгливо относится к людоедам, — сообщил Авденаго своему рабу. — Как ты полагаешь, это обнадеживающий признак?
Этиго угрюмо посмотрел на него.
— Понятия не имею. Может быть, он поступает с людьми еще хуже.
— Съесть — куда уж хуже…
— Наверняка возможно что-нибудь и похуже, — повторил Этиго. — Не знаю. Просто подозреваю. С некоторых пор я утратил способность сравнивать. Все одинаково плохо, и лучше не становится.
— С каких это пор? — прищурился Авденаго.
— С тех пор, как не убил тебя.
— Не смог убить, — поправил Авденаго.
Этиго вздохнул.
— Говорят, чем больше неприятностей переживешь, тем больше ума наживешь. Но это, по-моему, не мой случай. Я глупею.
— Николай Иванович сказал бы, что заметить собственную глупость — первый признак приращения ума, — процитировал Авденаго.
— Николай Иванович? — удивился раб. — Странное имя.
— Мой первый тролль. Еще до Джурича Морана, — объяснил Авденаго.
— Ясно.
— Ничего тебе не ясно! — рассердился Авденаго.
Этиго посмотрел на него устало.
— Может, и не ясно, но мне это не интересно, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось.
— В таком случае, закапывайся в опилки и спи, — приказал Авденаго. — Я вернусь под утро. Сегодня последняя сравнительно мирная пирушка, а завтра в полдень Нитирэн вызовет Эхувана на вечный поединок.
При слове «вечный» Этиго передернуло, и Авденаго поспешил добавить:
— Просто такое название. На самом деле это — финал. Для одного из двоих последствия единоборства будут вечными, вот и все.
Он махнул рукой и весело ушел. Этиго проводил его глазами, потом забрался в телегу и почти сразу же задремал. Находясь среди троллей, в средоточии их мира, он терял силы. С каждым днем это становилось все ощутимее. Даже на карьере не было так тяжело, а здесь Этиго едва мог дышать. Поездка к храму Комоти чуть не убила его. А его хозяин, наоборот, здоровеет час от часу. Как такое возможно? Неужели Авденаго действительно становится троллем — не только по умонастроению или по духу, но и по плоти? Живое существо, рожденное матерью, не в состоянии ведь изменить свою принадлежность к той или иной расе, как не может оно по собственному усмотрению выбрать себе цвет глаз и кожи.
Нужно было действительно зарезать этого Авденаго, когда еще оставалась возможность. Если подумать хорошенько, то у Этиго еще были случаи исправить первую ошибку. Жаль, что он не воспользовался ими. Теперь-то уж поздно.
Этиго не заметил, как погрузился в сон. Ему показалось, что он вообще не спал, но когда Авденаго растолкал его, Этиго с изумлением обнаружил, что уже рассвело.
От Авденаго пахло пивом и потом, волосы его были измазаны салом и осыпаны пылью. Он пошатывался, посмеивался и бессвязно что-то говорил. Этиго подловил удобный момент, чтобы толкнуть его. Оказавшись в горизонтальном положении, Авденаго тотчас же захрапел.
Этиго забрался к нему за пазуху и вытащил хлебную лепешку и здоровенный кусок мяса. Еще раз посмотрел на спящего хозяина. Ну надо же! Ай да Авденаго! Куролесил всю ночь, кажется, с кем-то успел подраться, если судить по царапинам на щеке и черным ссадинам на левой руке, но не забыл принести еду.
— Не только еду, — пробурчал во сне Авденаго. — Там, под поясом… тебе.
Этиго вздрогнул всем телом, страх пронзил его. Спящий хозяин читает мысли? Это подарок Морана или просто так влияет близость храма Комоти? И все ли тролли читают мысли, когда спят, пьяные, или только некоторые? И где это происходит — повсеместно или же только здесь, возле храма и горы? А может быть, такое случается лишь во время Великого Камбая?
Он еще раз обшарил безвольное тело Авденаго и действительно обнаружил еще один трофей — довольно сносную рубаху бурого цвета.
Этиго забрался под телегу и устроился спать на земле. Рубаху он свернул и сунул себе под голову.
Хозяина и слугу разбудил оглушительный рев множества труб. Одни трубы рыдали гнусаво, другие, напротив, верещали пронзительными голосами, как будто их щекотали. Воздух наполнился звуками, такими густыми, что даже дышать сделалось трудно.
Авденаго сел, сладко потянулся, с удовольствием обнаружив полное отсутствие похмелья, и заглянул под телегу.
— Этиго! Ты здесь?
— Да.
— Нашел рубаху?
— И еду. Все съел.
— И рубаху?
— Ох.
— Выбирайся на поверхность, я хочу поговорить. Неудобно вниз головой висеть.
Этиго вылез и предстал перед хозяином. Трубы все еще гудели, собеседникам пришлось кричать, чтобы слышать друг друга.
— Сейчас будет поединок, и я должен прибыть туда, — сообщил Авденаго. — Во всей красе.
— Понял, — буркнул Этиго.
— Что?
— Я понял! — повторил Этиго громче.
— Обвяжись вокруг груди тряпкой, чтобы не натирало, а сверху надень рубаху. Будет прилично.
— Чья рубаха?
— Твоя!
— Нет, была чья?
— Одного тролля! Я подрался! — доложил Авденаго, красуясь. — Начистил ему рыло по всем правилам. Господи, да я впервые в жизни кого-то по-настоящему отколотил.
— Наверное, он нарочно поддался, — сказал Этиго.
Авденаго даже подпрыгнул от негодования.
— У троллей так не принято!
— Угу, — сказал Этиго.
Авденаго помог ему одеться, затем взялся за упряжь. Этиго следил за ним угрюмым взглядом.
Авденаго перехватил этот взгляд.
— Готов?
Этиго пожал плечами.
— Выбора нет. Готов.
— Это в последний раз, — обещал Авденаго.
— Разве что Нитирэн проиграет… — совсем тихо пробормотал Этиго, так что хозяин его не расслышал.
Нынешнее собрание троллей отличалось от всех предыдущих. Дружескими приветствиями обменивались только единомышленники — сторонники одного и того же претендента. На тех, кто занял противоположную сторону, смотрели с ненавистью, как на самых лютых врагов. И это — при том, что еще накануне вечером все вместе пили и ночевали вповалку у костров, нисколько не опасаясь за свою жизнь.
Все тролли, у кого имелись повозки, прибыли к месту поединка в своих экипажах и оставались в них или верхом, чтобы подчеркнуть свое богатство и высокий статус.
Авденаго тоже застыл на телеге. Конек был выпряжен. То и дело он встряхивал гривой и бросал на хозяина укоризненные взоры, — ему не нравился шум. Этиго был запряжен в телегу один. Авденаго велел ему стоять так, чтобы видны были поводья, — подавшись вперед. «И сделай страдальческое лицо, потому что я, учти, очень жесток».
Последнее распоряжение вызвало у Этиго раздраженное фырканье: «Не сомневайся, притворяться мне не придется». И он действительно вытянул шею с напряженными жилами и искривил лицо в гримасе боли. Авденаго поймал один или два завистливых взгляда из толпы, и на душе у него удивительно потеплело.
Крики собравшихся становились все громче. Оскорбления и проклятия так и сыпались.
— Нитирэн — разноглазая баба!
— Эхуван — жирное дерьмо!
— Нитирэн — сын обглоданного мосла и навозной кучи!
— Эхуван — сын набедренной повязки и жабы!
— Нитирэн и горохом может поперхнуться!
— Эхувану и пернуть сил не хватит!
Свист, топот, стук кулаков и костей о деревянные палки были оглушительными.
Затем раздался низкий рокочущий гул. Этот новый звук наполнил всю долину и поглотил все прочие шумы. Удар за ударом падали на туго натянутую кожу гигантского барабана. Два тролля по очереди опускали на барабан колотушки. Оба барабанщика были совершенно голыми — всю их «одежду» составляли ярко-оранжевые узоры, которыми они себя разрисовали. Шерсть, обычно покрывающая троллиные тела, очевидно, была срезана — вряд ли она отсутствовала изначально. Не существует «лысых» троллей.
Наконец барабанщики прекратили бить, и наступила тишина, в которой медленно умолкал растревоженный барабан.
Толпа расступилась, и на середину круга вышли двое соперников.
Они были великолепны: Эхуван с копной ярко-рыжих волос, с гигантским брюхом и слоем жира на могучих мускулах, и черноволосый Нитирэн, высоченный, с идеальным треугольником спины и длинными, полными мощи руками. Руки эти опускались почти до самых колен и были удивительно красивы. Их форму можно было назвать безупречной.
Они обошли барабан, позволяя осмотреть себя со всех сторон. Воцарилось полное безмолвие. Соперники сделали несколько кругов, а затем один из барабанщиков ударил в барабан.
Повинуясь команде, Эхуван и Нитирэн одновременно разорвали на себе одежду и бросили ее на землю. Восхищенный вздох прокатился по толпе. Два или три тролля перебрались из лагеря Нитирэна в лагерь Эхувана.
Стоя неподвижно в своей телеге, Авденаго не сводил с Нитирэна взгляда. Он заметил, как золотые зрачки в глазах Нитирэна разошлись в разные стороны: тролль явно проследил за каждым из ренегатов. Он ухитрился увидеть их всех одновременно — и наверняка запомнил.
А затем неожиданно Нитирэн устремил взор всех четырех своих зрачков на Авденаго. Это длилось лишь миг.
Взревели трубы. На барабан водрузили деревянное блюдо, на которое горой была навалена снедь. Мясо, поданное к этому столу, было плохо прожарено, с некоторых кусков даже капала кровь. Хлебные лепешки оказались полусырыми и липли к пальцам, фрукты — неспелыми.
Соперники бросились к барабану и торопливо принялись поглощать угощение. Они рвали мясо зубами, запихивали в рот огромные куски лепешек, заталкивали то, что не вмещалось, кулаками, пропихивали себе в глотку пальцами. Они чавкали, чмокали, грызли, двигали челюстями, и пару раз, как заметил Авденаго, в спешке даже прикусили себе руки.
Еда убывала с поразительной быстротой. То один, то другой тролль останавливался, чтобы рыгнуть и перевести дух, но затем вновь набрасывался на пищу. Они жрали так, словно до с их пор отчаянно страдали от голода.
Никакого питья им подано не было. Время от времени к подносу подходил тролль с кувшином и поливал яства жидким жиром, вытопленным из барашка.
Один раз Авденаго показалось, что Нитирэна сейчас стошнит. Авденаго закрыл глаза, чтобы не увидеть этого. Возможно, если одного из противников вывернет наизнанку, поединок будет считаться оконченным. И тогда все завершится очень плохо — для Авденаго и многих других.
Но Нитирэн одолел минутную слабость и даже прорычал что-то бодрое с набитым ртом.
Эхуван проглотил последний кусок. Он вцепился в свои рыжие волосы и встряхнул их в знак своей первой победы. Нитирэн только презрительно рассмеялся, показывая своим сторонникам, что не считает выигрыш в первом состязании чем-то значительным.
Вновь загудел барабан, и претендентам принесли оружие — тяжелые, окованные железом палицы. С набитыми животами, страдающие от жажды, они вступили в сражение.
Первым атаковал Эхуван, и Авденаго не столько понял, сколько почувствовал: со стороны рыжеволосого это было ошибкой. Эхуван высоко задрал палицу в небо, прочертил ею круг над головой и обрушил на плечи противника. Нитирэн не успел полностью уклониться и уйти из-под удара, так что оружие врага задело его плечо и оставило на смуглой коже глубокие ссадины. Зато Эхуван, сделав далекий выпад вперед, на время утратил устойчивость и, пока он выпрямлялся и снова утверждался на обеих ногах, Нитирэн успел ткнуть его в живот.
Эхуван залился густой зеленой краской. Из его горла вырвалось громкое бульканье. Он закашлялся и, почти теряя сознание, сплюнул.
Нитирэн ждал, пока его соперник придет в себя. Очевидно, в подобной ситуации не бить противника, покуда он беспомощен, считалось верхом благородства, потому что в толпе зрителей раздалось одобрительное гудение. Выражать свои чувства громкими криками собравшиеся считали пока что неуместным, но сдержанный гул могли себе позволить.
Авденаго старался сохранять невозмутимый вид и только присоединил к общему голосу собственный — осторожно загудел, не разжимая губ.
Наконец Эхуван выпрямился. Он стукнул себя в грудь и гулко хохотнул, показывая, что полон сил и готов продолжать сражение. Вот тут-то Нитирэн и огрел его по голове.
Кровь потекла из рассеченной кожи. Она была почти не заметна среди рыжих волос. Ее густые капли повисали на концах прядей, как украшения.
Выражая презрение к более слабому противнику, Нитирэн повернулся к Эхувану спиной. Авденаго хорошо видел лицо своего патрона: оно было сосредоточенным, до странного тихим, как будто Нитирэн полностью погрузился в свой внутренний, тайный мир. Золотые зрачки застыли в неподвижности, орлиный нос едва заметно раздувался.
И вдруг Авденаго понял: Нитирэн ждет удара между лопаток. Могучий тролль не сомневается в том, что сейчас рыжеволосый попытается взять реванш. Бить в спину — в тех случаях, когда соперник сам подставляется под удар, — очевидно, во время подобных поединков не считалось чем-то зазорным.
Нитирэн знает. Он готовится выдержать боль.
Он считает ниже своего достоинства выиграть бой на палицах, не получив ни одного достаточно сильного удара. Что чести в том, чтобы уложить противника с раной на голове?
Эхуван широко раскрыл рот. Горло рыжеволосого тролля задрожало, оттуда вырвался клекот. Раздувая грудь, Эхуван заревел и вскинул палицу.
Авденаго подумал, что от такого удара голова Нитирэна расколется пополам или позвоночник переломится, но ничего подобного не произошло. Угадав и силу, и направление удара, нацеленного ему в спину, Нитирэн в самое последнее мгновение подался вперед, и атака Эхувана оказалась почти бесполезной.
Правда, железные шипы палицы все-таки разорвали кожу между лопатками Нитирэна. Теперь и черноволосый тролль украсил свое тело извивающимися потеками крови. Красные узоры расползались по ложбинам между рельефными мышцами Нитирэна.
Повинуясь внутреннему импульсу, противники резко развернулись навстречу друг другу, и их палицы столкнулись в воздухе. Авденаго никогда бы не предположил, что подобное возможно, но одна из палиц с адским треском раскололась пополам. Обе половины — каждая с железной оковкой — упали на землю, и только тогда Авденаго понял, что то была палица Нитирэна.
Черноволосый тролль отскочил назад, пробежал вокруг барабана, уворачиваясь от ударов погнавшегося за ним Эхувана, а затем исключительно ловко наклонился и подобрал половинки. Держа их в обеих руках, он развернулся к своему сопернику. Длинные черные пряди взметнулись и не успели еще опасть, когда Нитирэн, спокойный, немного хмурый, нанес Эхувану последний удар — справа и слева одновременно. Эхуван покачнулся и рухнул на колени, а потом повалился лицом вперед.
Нитирэн поставил ногу ему на шею и постоял так несколько секунд. Затем отошел и бросил оружие.
Загудел барабан, заревели трубы, зрители, уже не сдерживая чувств, принялись вопить на все лады. Кто-то рвал на себе волосы и одежду, топал ногами, бросался пылью и мусором, в кровь разбивал кулаки о камни. Другие хохотали и весело тягали себя и соседей за уши и за ноздри (что считалось довольно интимной лаской, дозволенной, впрочем, среди близких друзей или соратников в минуты сильного ликования).
Нитирэн с видом полного безразличия опустился на корточки. Он ждал, пока Эхуван поднимется на ноги и сможет достойно принять свое поражение во втором поединке.
Эхуван зашевелился на земле нескоро. Он встал на четвереньки, потряс головой, несколько раз плюнул, потом зачерпнул ладонью пыль и сунул в рот полную горсть.
Нитирэн встал. Обломки палицы валялись на земле у него под ногами.
Гул барабана и рев труб возвестили начало последней части поединка. Согласно обычаю, побежденный везет победителя на себе до храма Комоти, где обоих запирают на ночь. Кроме того, претенденты имеют право взять по собственному выбору нескольких наблюдателей.
Авденаго с интересом смотрел, как вздымаются трубы для возглашения финальной части единоборства. Огромные эти трубы были медными и ослепительно сверкали в лучах заходящего солнца. Их клали на спины стоящих на четвереньках троллей, в то время как сам трубач дул с такой натугой, что его самого придерживали под руки еще двое троллей. Должность носителя трубы считалась почетной, так что стоящие на четвереньках тролли были одеты в меха, разрисованные серебряной краской.
Авденаго никогда в голову не приходило, что сочетание нагой кожи с нанесенными на нее узорами и одежды из звериных шкур может выглядеть так празднично и красиво. Своеобразие мира, в котором он очутился, полностью захватило его. На какое-то время Авденаго погрузился в состояние полуэкстаза-полубреда; ему казалось, что он видит до странного яркий сон, каких ему никогда в прежней жизни не снилось.
И тут Нитирэн повернул голову и указал на Авденаго пальцем.
— Он! — проревел он. Этот властный голос Авденаго расслышал даже сквозь весь тот шум, что царил вокруг. — Он будет моим спутником в ночь Комоти!
Авденаго вздрогнул и застыл, позволяя чувству вселенского счастья медленно заполнить свою душу, всю целиком, до самого края и даже с горкой. Затем он закричал и дернул поводьями.
Этиго очнулся от своего оцепенения. Он напрягся и потянул телегу. Тяжелая телега успела осесть и зарыться колесами в мягкую почву почти на четверть обода. Как ни старался Этиго, он не мог сдвинуть ее с места.
Авденаго пришел в ярость. Он видел, что слабое жалкое существо позорит его в глазах остальных троллей, что еще немного — и Нитирэн изберет себе другого наблюдателя на ночь Комоти.
В бешенстве Авденаго принялся хлестать своего спутника веревкой по голове, по плечам. Этиго дернулся еще несколько раз. Казалось, он пытался убежать от ударов, которые сыпались на него один за другим. Сделав нечеловеческое усилие, Этиго вытащил телегу из ложбины и повлек ее к середине круга.
С противоположной стороны, от сторонников Эхувана, так же медленно выползала вторая повозка. Ее тянула косматая лошадь.
На миг Авденаго показалось, что эта лошадь обменялась с Этиго ревнивым взглядом. Затем к нему приблизился Нитирэн, и все прочее перестало для Авденаго существовать.
— Ты! — сказал Нитирэн и дернул Авденаго за волосы, чтобы прояснить его сознание. — Ты! Авденаго. Я помню твое имя. Сделай все как положено. Не останавливайся ни перед чем.
Авденаго открыл рот. Он хотел было сказать, что совершенно не знает обычаев и очень боится вследствие этого совершить какую-нибудь непоправимую ошибку, но проглотил фразу. Он будет смотреть, как поступают другие. «Секунданты, — вспомнил он. — Вот как это называется — секунданты». Еще одно слово, доставшееся в наследство от Николая Ивановича. «Впрочем, — прибавил учитель, — вам это слово запоминать, в общем-то, незачем, поскольку в ваших драках все происходит а-ля собачья свора, каждый впивается в ближайшую глотку и бессмысленно жует ее зубами… Между тем когда-то существовали великие секунданты. Участники исторических дуэлей… Мда. Кто скажет, чем бретер отличается от брегета, получит пятерку в четверти».
Никто не смог. Учитель не снизошел до объяснений. Просто пожал плечами и объявил урок оконченным.
Странно, какие только вещи на ум не приходят, особенно в экстремальных ситуациях. Вот сейчас, например, всплыли эти непонятные слова, такие рычащие и загадочные: бретер, брегет…
Нитирэн уже отвернулся от Авденаго. Вместе с Эхуваном, рука об руку и все же отстраненно, Нитирэн направился к храму Комоти. Секунданты ехали следом. Никто из зрителей не смел трогаться с места. Все только провожали соперников взглядами.
Назад вернется только один, но кто это будет? У многих сжималось сердце от предчувствий. Быть сторонником Нитирэна, вроде бы, умнее, потому что у Нитирэна больше шансов на победу. Но! Известно, что Эхуван не пощадит никого из тех, кто поддерживал его врага. И если победа достанется Эхувану, то те, кто избрал себе покровителем Нитирэна, неизбежно погибнут. В то время как Нитирэн с большей степенью вероятности оставит в живых практически всех своих бывших противников и постарается привлечь их к себе щедрым и достойным поведением. Поэтому взять сторону Эхувана в определенной степени безопаснее.
Следовательно, тролли разделились не столько согласно своим пристрастиям, сколько по темпераментам: более азартные объявили о преданности Нитирэну, более осмотрительные — Эхувану.
А самой отчаянной головой из всех, кто присутствовал на Великом Камбае, был не кто иной, как Авденаго, публично объявленный главным секундантом Нитирэна. Если рыжий Эхуван одолеет тролля с четырьмя зрачками, то Авденаго будет убит первым. Может быть, у кого-то из менее значительных друзей Нитирэна и остается слабая надежда на прощение, но только не у Авденаго. И смерть его будет мучительной и предельно жестокой.
Ну, а если Нитирэн все-таки одержит верх, то Авденаго ждут неслыханные почести. Нитирэн действительно очень щедр.
Оба соперника и их спутники медленно обошли храм Комоти кругом. Увидели они и Тагану. Людоед был еще жив, хотя крови из него вытекло уже немало. Он провожал их взглядом, полным бессильной злобы.
Проходя мимо Таганы, Нитирэн сухо плюнул на него.
— Я презираю людоедов, — отчетливо произнес он.
Эхуван что-то рыкнул, но понять было невозможно — как он относится к происходящему. Возможно, Эхуван желал своему противнику такой же смерти. А может быть, одобрял его действия. Или и то, и другое.
В храме Комоти было почти совершенно темно. Слабый свет заката проникал в окна, находившиеся на верхних ярусах. Он позволял рассмотреть лишь немногое: голые стены, большую чашу с водой в центре круглого зала, железные держатели для факелов, вмонтированные прямо в пол. Под ногами что-то хрустело. Авденаго не хотелось бы думать, что это кости его предшественников, но других вариантов ему в голову не приходило, поэтому он решил попросту не обращать на это внимания.
Секунданты вошли в помещение следом за своими покровителями. Телеги с лошадьми и рабами они оставили снаружи.
Нитирэн подозвал к себе Авденаго и указал на держатель для факела.
— Ты должен меня связать.
Авденаго ни о чем не стал спрашивать. Он снял с пояса веревку и вдруг поймал на себе немного растерянные взгляды Эхувана и его секунданта и лишь потом молнией мелькнула у него в голове догадка: Нитирэн выбрал Авденаго, в частности, именно из-за этой веревки. В сотый раз стоит поблагодарить Джурича Морана, который так тщательно подобрал костюм для своего воспитанника.
Авденаго прикрутил запястья Нитирэна к железному штырю. Он позаботился о том, чтобы тролль не мог дотянуться до веревки зубами и перегрызть ее. Потом несколько раз хлопал Нитирэна по щеке и отбегал — проверял, прочно ли держит веревка. Нитирэн щелкал зубами, дергался, но добраться до обидчика не мог.
Тролль, сопровождавший Эхувана, также опутал его запястья, но не веревкой, а наборным поясом.
Оба соперника уселись на корточки и стали дожидаться утра, а свет двух лун, проникая сквозь окна храма, раздробленный, шевелился в чаше с водой.
Глава девятая
Дозорные уже возвращались к замку, когда один из них заметил следы и показал их товарищу:
— Как будто проехала телега.
— Поблизости — деревня, — ответил тот. — Ничего удивительного, если тут появилась тележная колея…
— У наших крестьян совсем другие телеги. Смотри внимательнее: у этой колесо гораздо толще. Как будто использован широкий древесный спил. Так делают тролли, — возразил первый.
— После того случая тебе везде чудятся тролли, Броэрек, — хмыкнул солдат.
Будь у Броэрека другой характер, солдат, возможно, и поостерегся бы напоминать о памятном происшествии столь легкомысленным тоном. Ведь Броэрек приходился братом самому Геранну — хозяину и небольшого приграничного замка, и деревни. Правда, Броэрек был незаконнорожденный брат, потомок одной из любовниц их общего отца… И все же!
Однако Броэрек всегда отличался незлобивостью и — да простят нас Пять Ветров — простоватостью. Соображал он не быстро, ловко отбрить наглеца попросту не умел, в разговорах предпочитал слушать, нежели говорить, и по большей части терялся…
Случай, о котором упоминал Эрисен (так звали солдата) действительно был примечательный.
Не так давно Геранн с Броэреком отправились на помощь к одной фэйри по имени Ратхис и по пути попали в засаду. Хозяин замка и его сводный брат едва не погибли от рук троллей. В стычке Броэрек был тяжело ранен — гораздо тяжелее, чем его брат и господин.
И хотя это злополучное приключение не могло не оказать влияния на общее настроение и самочувствие Броэрека, страх перед троллями вовсе не застил ему глаза. Быть может, Броэрек и простоват, и соображает не быстро, только вот трусом он никогда не был. И сейчас он видел то, что видел. А видел он колеса от троллиной телеги, и ничто иное.
— На таких повозках передвигаются тролли, — стоял на своем Броэрек. — Ты уж извини меня, Эрисен, но как бы тебе ни хотелось поскорее вернуться в замок и приложиться к тому кувшину, что ты любовно прячешь под кроватью, — придется нам с тобой заглянуть в рощу и полюбопытствовать насчет парня, который нашел там приют.
— Тебе видней, — согласился Эрисен. И прибавил, словно желая утешить самого себя: — Да не такой уж и большой крюк — отсюда до рощи.
Они повернули коней.
Тележный след обрывался у края рощицы, а сама телега, которая стояла там брошенная, действительно была сработана по троллиному образцу.
Эрисен сразу посерьезнел и перестал бросать на своего товарища насмешливые взгляды. Если в рощу забрался отряд троллей, то им вдвоем придется придумывать, как выкурить оттуда врагов и как бы так похитроумнее перебить их по одиночке. Иметь дело вдвоем против десятка разъяренных нелюдей ни Эрисен, ни Броэрек готовы не были.
Они осторожно двинулись сквозь рощу, но ни следа вражеского присутствия не обнаружили. Некоторые «знатоки» утверждают, что там, где находятся тролли, перестают петь птицы, а солнце как бы покрывается сероватой пеленой. Броэрек не слишком-то верил в подобные приметы, считая их неправдоподобными (например, когда они с Геранном попали в засаду, птицы вокруг пели как ни в чем не бывало, да и солнце сияло ярко и беспечно).
Однако в роще отсутствовали и другие признаки вторжения, куда более реальные, — например, сломанные ветки кустов или отпечатки сапог.
Ничего. Вообще ничего.
Эрисен уже склонялся к мысли вернуться в замок и обо всем рассказать Геранну — как решит владелец замка, так тому и быть.
Геранн обычно принимал хорошие решения и умело держал оборону в своих владениях.
Броэрек молча вытащил меч и раздвинул в стороны густой кустарник. Перед ними открылась неглубокая яма, выкопанная прямо под корнями дерева и укрытая ветками. А на дне этой ямы скорчился человек.
Он увидел меч, направленный прямо ему в горло, и съежился еще больше, хотя, казалось, такое было невозможно.
— Вылезай, — очень тихо проговорил Броэрек.
Человек не пошевелился. Он продолжал тупо смотреть на меч, как будто силился рассмотреть в блестящем лезвии свое отражение.
Броэрек повернулся к Эрисену. Тот пожал плечами.
— Он боится, — сказал Эрисен.
— Я бы на его месте тоже боялся, — отозвался Броэрек. Он убрал меч в ножны и протянул незнакомцу руку. — Ну, выбирайся же оттуда.
Человек помедлил еще немного, а затем внезапно вцепился в пальцы Броэрека и отчаянно стиснул их. Ладонь чужака была холодной и влажной, пальцы — костлявыми; его вдруг затрясло, как в лихорадке, и он очень быстро выкарабкался из ямы.
Теперь дозорные могли рассмотреть его лучше.
На нем была бурая рубаха из грубого полотна, болтавшаяся на костлявых плечах. Пояс, штаны и сапоги отсутствовали, руки до локтя были покрыты шрамами и рубцами, еще один тянулся через щеку. Незнакомец выглядел старым и неприятно-смуглым, как бы испачканным. Ввалившиеся глаза чужака непрерывно блуждали, словно он что-то украл и боится разоблачения.
— Он голоден, — сказал Броэрек.
Эрисен молча вытащил из сумки кусок сыра, завернутого в тонкую лепешку. Незнакомец схватил еду и стремительно затолкал в рот.
— Отойдем, — предложил Броэрек. — Сдается мне, его сейчас стошнит.
— Очень увлекательно, — пробормотал Эрисен. — Наилучшее применение для моего сыра.
— Вот объясни, Эрисен, ты же никогда не страдал от голода, — почему у тебя всегда при себе есть запас съестного?
— Учитываю возможность подобных случаев, — ответил Эрисен.
— Я о подобных случаях не говорю, — покачал головой Броэрек. — Этот — первый. Просто меня всегда удивляло: отчего ты такой предусмотрительный. Не человек, а мышь.
— Да пригодилось же, — настаивал Эрисен.
— Не буду больше над тобой смеяться, — обещал Броэрек торжественно.
Он затеял эту беседу больше для того, чтобы не смущать незнакомца взглядами (а не смотреть на то, как он лопает, было довольно трудно — тут требовалось приложить немало воли).
— Ты разве надо мной смеялся? — удивился Эрисен.
— Вообще-то да.
— Я ни разу не видел, чтобы ты смеялся, — хмыкнул Эрисен.
— Пару раз бывало, — ответил Броэрек простодушно.
Незнакомец благополучно проглотил последний кусочек, обтер губы и спросил хрипло:
— Вы нашли лошадь?
— Была еще и лошадь? — переспросил Броэрек. — Нет, мы видели только телегу.
— Я отпустил конька пастись, — пояснил незнакомец. — Наверное, он ушел далеко. Он не считает меня хозяином. А вот их — считал. Слушался любого их приказания. От меня запах другой, я думаю, хоть я и ношу их одежду.
— Я пришлю людей, чтобы поискали твою лошадь, — обещал Броэрек. — Садись на мою, пора возвращаться в замок. Полагаю, у моего брата и господина найдутся к тебе кое-какие вопросы. Заодно и я послушаю.
Эрисен молча подивился терпению своего товарища. Не вытрясти из незнакомца все подробности — сразу же, не сходя с места! — поистине, для такого нужно обладать характером Броэрека. Эрисен долго подбирал правильное слово, которым можно было бы определить сводного брата Геранна. Терпеливый? Простой? В конце концов странная мысль пришла Эрисену в голову: Броэрек никогда не жил для себя. У него всегда имелось служение более важное, нежели его собственная жизнь. Хотя сам он, похоже, над этим вообще не задумывался.
* * *
В определенном отношении Геранн представлял полную противоположность своему скромному братцу. Геранн был высок, широк, громогласен, его переполняла сила, он обладал властью и отменно умел ею пользоваться. Недавно он сватался к защитнице Гонэл, владелице соседнего замка, куда более крупного и значительного, нежели владения Геранна. И Гонэл в конце концов ответила согласием. Геранну удалось склонить ее к идее этого союза, одновременно и воинского, и любовного, и теперь он пребывал на седьмом небе от счастья.
Прекрасная эльфийская воительница сказала ему, воину-человеку, «да»! Броэреку повезло меньше: его пассия, фэйри Ратхис, совершенно откровенно водила беднягу за нос. И не замечал этого прискорбного обстоятельства только один человек: сам Броэрек.
Увлеченный собственным счастьем, Геранн не спешил разрушать иллюзии брата. Увы, в этом Геранн руководствовался эгоистическими соображениями: ему хотелось видеть рядом с собой радостные лица. А отвергнутый Броэрек будет являть собою картину полного и всепоглощающего уныния. Нет уж, такое лучше отложить на потом.
Обычно в дозоры Броэрек выезжал вместе с братом, сопровождая того как оруженосец; но заботы последнего времени не позволяли Геранну удаляться из замка дольше, чем на несколько часов. Броэрек выпросил у него дозволения продолжать службу — «не то скажут, будто после ранения я начал бояться».
Геранн ждал возвращения дозорных, стоя на воротах. Он сразу увидел, что те кого-то ведут с собой, и предположил, что Броэрек с Эрисеном захватили одного из троллиных лазутчиков: одежда, манера держаться, темная кожа — все свидетельствовало о принадлежности чужака к низшей касте троллей.
Пленник, впрочем, вел себя спокойно. Даже слишком спокойно.
«Похоже, братец взялся за ум, — одобрительно подумал Геранн. — Выследил тролля, как следует вразумил его добрым ударом дубины и усадил связанного на свою лошадь… Молодец!»
Броэрек распрощался с Эрисеном в воротах; солдат отправился в конюшню с обеими лошадьми, а Броэрек и пленник подошли к Геранну.
— Рад видеть тебя невредимым, — бегло оглядев Броэрека, Геранн кивнул ему. — Показывай, кого выловил.
Человек, которого Броэрек придерживал за плечо, молча рассматривал камни у себя под ногами. Волосы закрывали его лицо, но Геранну довольно было видеть и его босые ноги в рубцах от кандалов, и тощие, беспокойно перебирающие подол рубахи руки. Затем человек вдруг вскинул голову, поглядел в глаза Геранну шалыми, пьяными глазами, взвыл и повалился перед ним ниц, лицом в сапоги хозяина замка.
— Ой! — сказал Геранн, отступая. — Броэрек, чума на твои уши! Подбери это!
Броэрек наклонился над человеком и тихо сказал ему:
— Встань и перестань чудить.
Тот помотал головой и что-то промычал.
— Вставай, — повторил Броэрек. — Мой господин желает видеть тебя. Ты понимаешь?
Опираясь на руку Броэрека, незнакомец поднялся. Он явно был смущен.
— Ага, — сказал Геранн, все еще поглядывая на него с опаской, — все-таки не тролль.
Незнакомца передернуло.
— Нет! — хрипло каркнул он. — Я человек. Я был крестьянином.
— Имя. Начнем с имени.
— Евтихий. Меня звали Евтихий.
— Имя как имя, хотя бывает и лучше, — проворчал Геранн. — Я — Геранн, хозяин этого замка. Ты понимаешь?
— Да.
— Ты был в плену? Ты бежал?
— Я был в плену, но не бежал…
Геранн нахмурился.
— Поясни. Насколько я знаю, тролли не отпускают пленных.
— Он отпустил меня.
— Кто?
— Он… — Евтихий замялся. — Я не знаю, кто он такой. Не тролль. И не человек. Он не похож ни на кого из нас.
— Это он дал тебе такую одежду? — Геранн рассматривал Евтихия с возрастающей брезгливостью. — Она вся пропахла троллятиной!
— Он дал мне одежду, лошадь… — подтвердил Евтихий. — И немного еды, но вся она закончилась еще до того, как я пересек Серую Границу. Мне ведь пришлось кормить лошадь.
— Чем же ты ее кормил? — изумился Геранн. — Разве ей не хватало той травы, что растет под ногами?
— Эта лошадь не ест траву, по крайней мере, ту, что можно найти по их сторону границы. Я кормил ее мясом, — ответил Евтихий. — По правде говоря, я очень беспокоюсь о ней. Я выпряг ее из телеги, когда замок уже стал виден из рощи. Не знаю, куда она ушла. Хорошо бы ее поискали… То есть, его. Это «он». Конь. Лохматый такой конек. Это ведь просто так говорится — «лошадь», а на самом деле она — самец. Мальчик. Конь. Лохматый, с короткими ногами.
— Скажи, — обратился к бывшему пленнику Броэрек, — почему ты прятался от нашего патруля?
— Я вдруг испугался, — признал Евтихий. — Мне подумалось, что я уже давно не помню, кто я такой. То есть, рассудком — или тем, что от него осталось, — я, конечно, все помню: и нашу деревню, и карьер у троллей, и того человека, Авденаго, который сделался доверенным лицом Нитирэна, его правой рукой… Но я ничего не чувствую. — Он коснулся груди, показывая, что сердце его молчит. — Я помню себя как совершенно постороннего человека.
— В этом нет ничего страшного, — заверил его Геранн.
Впору подивиться убежденности, с которой он произнес эти слова! Ведь Геранн слышал о подобном случае впервые. Но он много лет командовал гарнизоном пограничного замка и умел внушать людям уверенность в себе и обстоятельствах.
— Я хотел бы остаться здесь, — нерешительно проговорил Евтихий.
Геранн приподнял бровь.
— А как тебе мысль о том, чтобы вернуться в твою старую деревню?
— Ее больше не существует, — ответил Евтихий.
Геранн помрачнел.
Он хорошо помнил несколько троллиных набегов, случившихся в последние годы. Два из них были особенно опустошительными.
— Пока ты можешь остаться здесь, — помолчав, позволил Геранн. — Отдохни, как следует поешь. И избавься от этих проклятых тряпок, умоляю!
— Есть кое-что, что моему господину хорошо бы узнать как можно скорее, — сказал Евтихий.
— Завтра, — бросил ему Геранн. — Броэрек приведет тебя в мои личные покои. Сядем удобно и поговорим без помех… и неприятных запахов. Расскажешь все. А сегодня — ради всего доброго на свете — приведи себя в порядок!
* * *
В самую ту ночь, когда решалось, кто станет верховным правителем троллей, Нитирэн или Эхуван, Авденаго расстался с Евтихием.
Евтихий ожидал своего хозяина возле храма Комоти, не решаясь избавиться от упряжи: в любой момент следовало быть готовым изобразить верного и бессловесного раба. Авденаго выскользнул из храма, когда синяя луна уже опускалась к горизонту; на небе царила долгая, полная событий полночь.
После храмового зала, где с наступлением темноты зажгли факелы, ночь показалась Авденаго слишком темной. Он огляделся по сторонам, но рассмотреть в сплошной мгле сумел только бесформенные черные тени.
— Этиго! — позвал он.
— Я здесь, — тихо отозвался Евтихий.
Авденаго подошел к нему и на ощупь принялся быстро сдергивать со своего раба веревки.
— Моя предприимчивость нас всех погубит, — объяснил он — Я теперь лучший друг Нитирэна. Сам не понимаю, как такое вышло! Есть вероятность, что уже завтра меня убьют. Поэтому ты уйдешь отсюда прямо сейчас.
— Разве я тебе больше не нужен? — спросил Евтихий, с облегчением высвобождаясь и усаживаясь на телегу.
— Нужен, но не настолько, чтобы сдуру рисковать еще и твоей жизнью.
— Это похоже на самоотверженность, — заметил Евтихий.
— Может быть, это и есть самоотверженность? — предположил Авденаго. — Хотя, скорее, это просто здравый смысл. Если Нитирэн проиграет, я умру. Если Нитирэн победит, у меня будет столько рабов, сколько я захочу. А ты свободен. И хватит разговоров, а то от избытка добрых чувств я разрыдаюсь. Давай лучше ловить конька. Мне кажется, я чую его запах, — где-то он бродит поблизости.
Конек действительно нашелся довольно скоро и охотно дал себя запрячь. Он пару раз презрительно махнул хвостом по лицу Евтихия, как бы негодуя на то, что человек посмел занять место, по праву принадлежащее хорошо обученной лошади.
— В опилках на телеге осталось немного еды, — добавил Авденаго. — Воду найдешь по пути. Уезжай и не оборачивайся.
— Нитирэн победит, — сказал Евтихий.
— Я рад, что ты так считаешь, но все равно — уезжай.
Из темноты до них вдруг донесся сиплый стон: там до сих пор корчился пригвожденный к земле Тагана.
— Прощай, Авденаго, — помедлив, проговорил Евтихий. Он тронул поводья, причмокнул губами, и конек тронулся вперед. Телега тихо покатила по траве. Авденаго посмотрел ей вслед, совсем недолго, и возвратился в храм Комоти.
* * *
Геранн закрыл лицо руками, устало потер глаза. Ему не хотелось встречаться взглядом с Броэреком. Он и без того знал, как смотрит на него сводный брат: чуть сочувственно и уж конечно без тени насмешки. Как и подобает сводному брату, человеку близкому и в то же время не забывающему свое место.