Сир Ив чуть пожал плечами.

— Не знаю… Она появилась вдруг.

— Вдруг, мой господин, не появляется ничто — даже дети… — Эсперанс икнул.

Ив неожиданно бросился к нему на шею.

— Как же я рад видеть тебя! — произнес он. — Я искал тебя повсюду… Где ты прятался?

— Пустите, мой господин, — отбивался Эсперанс, смущенный этим порывом, — что это на вас такое нашло? И никуда я не подевался — все время находился рядом.

— И чем же ты занимался, Эсперанс, пока находился рядом?

Ив, совершенно придя в себя, устроился на кровати, подобрав под себя озябшие ноги.

— Наблюдал, — отозвался Эсперанс и надулся. — И мне очень не нравится то, что я увидел.

— А что ты такого увидел?

— Ваш дядя, сир Ив. Вот что я такого увидел.

— Мой дядя? — Ив покраснел, вздернул голову. — Мой дядя — лучший в мире человек, прекрасный и умный. И столько всего знает! Я счастлив, что у меня есть теперь такой друг.

— А, — неопределенно протянул Эсперанс, — ну тогда конечно… Да только запомните мои слова, сир Ив: многие вещи не таковы, какими кажутся.

— Ну, это мне давно известно, — улыбнулся Ив.

Больше всего на свете ему хотелось бы, чтобы дядя и Эсперанс подружились, сделались близки — и тогда можно было бы жить припеваючи, узнавая о жизни понемногу от каждого из них: то от одного, то от другого.

Но Эсперанс ни за что не соглашался пойти с Враном на мировую. Так уж он был устроен, что не мог ни пяди собственных убеждений уступить. И потому упрямо произнес:

— Запомните мои слова, сир Ив. Положим, считается, будто предметы наполняют мир, — а я вам говорю, что это полная чушь! Предметы суть пустота, и мир наполняется только тем, что воспринимает наша душа.

— Откуда ты это знаешь, Эсперанс?

— Пфа! — фыркнул тот. — Разве ты сам это не понял?

— Я, может быть, и понял, но ты…

— Читать-то меня, хвала святому Христофору, научили — в одном монастыре, а чего я сам не прочел — о том рассказал мне один старик, брат Аббе… впрочем, он умер, а его имя мне позабылось.

Он махнул флягой, там булькнуло, как бы подтверждая тезис о пустоте материального и наполненности духовного.

Эсперанс заключил:

— Ну а потом, когда я уж ушел из монастыря и очутился среди всякого сброда, — тут он зачем-то гулко хлопнул себя по животу ладонью, — ну уж тогда на практике подтвердилось все то, о чем читано было да говорено. Вы меня поняли, мой господин?

— Я… понял, — сказал Ив, и тут до него дошло, что ему действительно внятен смысл этих путаных речей.

И еще он догадывался, что Эсперанс отчего-то несчастен. Это обеспокоило Ива, и он спросил:

— Что с тобой? Ты болен?

— Если кто из нас двоих и болен, так это вы, мой господин, но поймете это значительно позднее, — непонятно объяснил Эсперанс. Он тяжело поднялся, бросил на кровать свою флягу и, волоча ноги, двинулся к выходу.

Матилина пошевелилась на кровати и вздохнула — нарочито, со взвизгом. Ив побежал к двери и выскочил в коридор, но там уже никого не было: как ни медленно тащился Эсперанс, он успел скрыться, и сколько Ив его ни звал, сколько ни разыскивал по темным закоулкам замка, старого солдата нигде не оказалось.

* * *

— Полагаю, многое из того, что должен знать владетель Керморвана, осталось для тебя неизвестным, — сказал как-то раз Вран своему племяннику.

Они прогуливались по морскому берегу; Ив то и дело бросал взгляды на пенный прибой, на белоснежные скалы, видневшиеся вдали, за изгибом бухты: мальчику хотелось убежать туда и не слышать ничего, кроме грохота прибоя.

После истории с Матилиной дядя вдруг начал отдаляться от Ива. Юноша не мог понять, кто был тому виной на самом деле: то ли Вран, который испытал сильнейшее разочарование в племяннике, то ли сам Ив, смущенный последним явлением Эсперанса в самый неподходящий для этого момент.

Казалось, Вран тоже испытывает неловкость при мысли об их отчуждении. Во всяком случае, прогулку он предложил сам и держался так, словно между близкими друзьями произошла незначительная размолвка, которую надлежит сгладить.

Ив согласился пройтись почти против воли. Разговор, заведенный дядей, однако, показался юноше мало интересным.

— Что же такого должен знать владетель Керморвана? — спросил Ив, желая, тем не менее, проявить не меньше доброй воли, нежели Вран.

Вран наклонился и начертил пальцем несколько кривулек на сыром песке.

— Что это? — спросил у племянника.

Ив глянул мельком и ответил, не задумываясь:

— Геральдическое поле — горностай.

Вран выпрямился, пораженно глядя на племянника. На краткий миг ему подумалось: уж не читает ли тот чужие мысли? Нарисованные загогулины на песке могли обозначать все, что угодно, не исключая и букв еврейского алфавита.

Ив чуть улыбнулся:

— Мы говорили о вещах благородных, связанных с происхождением, с обязанностями, которыми обременяет человека титул; нет ничего проще, чем предположить, что вы захотите показать мне нечто из геральдики.

— Кто обучал вас логике, сир Ив?

Ив пожал плечами: он не хотел сейчас вспоминать о Эсперансе и о том, как тот учил его делать выводы из вещей, для ротозея совершенно неочевидных — и, напротив, абсолютно прозрачных для человека наблюдательного.

Ив вообще не хотел говорить о Эсперансе с дядей Враном. Он наконец смирился с тем обстоятельством, что обоих своих воспитателей ему надлежит строго разделить — и не допускать их сближения ни в разговоре, ни даже в мыслях. Их и сопоставлять-то невозможно: у каждого строго определенное место в жизни молодого сеньора.

— Горностаи — герб всех герцогов Бретонских, — сказал Вран.

Ив лениво кивнул.

— А вы, сир Ив, — бретонский барон, — продолжал Вран. — И положение ваше весьма шатко.

Ив вздрогнул и впервые за время их прогулки посмотрел на своего собеседника прямо.

— О чем вы говорите, дядя? Чем бретонский барон отличается от любого другого — разве что тем, что говорит на бретонском языке и может видеть корриганов, в то время как французский барон, насколько я знаю, говорит лишь провансальским наречием или наречием «ойль», а корриганы ему не являются вовсе…

— Только что погиб Жан де Монфор, — сказал сир Вран. — Вот о чем вам следовало бы узнать.

И замолчал.

Скорбную весть привез ему из Бреста знакомый торговец-еврей. Многие из евреев бежали с Острова, из Англии, еще во времена крестовых походов, когда безрассудный Ричард повелел истребить у себя во владениях всех иноверцев.

Мелхиседек был внуком одного из тех беглецов. После спешного бегства из Англии дела его семейства шли скверно. Они начали поправляться только при отце Мелхиседека. Сиру Врану этот достойный торговец регулярно доставлял ткани и гобелены, сосуды из Леванта, металлическую посуду из Лиможа и свежие сплетни — отовсюду, где только может летать человечье слово.

Война за бретонское наследство шла уже больше пяти лет. Последний герцог Бретонский, Жан Добрый, был женат трижды, однако детей мужского пола после себя не оставил. Упрямый человек, он даже на смертном одре отказался назвать преемника: такова была месть Доброго герцога своенравным бретонским баронам, среди которых был и отец Ива де Керморвана.

Жан Добрый был по-своему прав, когда в свое время предпринимал попытки завещать свои земли французскому королю. (Ибо такова была его истинная воля, отвергнутая упомянутыми своенравными бретонскими баронами).

Бретань располагается на континенте. И пусть островной сосед находится неподалеку, пусть он и оставался всегда хорошим союзником Бретани, пусть прорастил немало корней на этом берегу, однако логичней была принадлежность Бретани все-таки не Англии, а Франции.

— Если вы, мой господин, несмотря на все старания ваших жен, не сумели породить наследника, — сказали ему бароны (так, во всяком случае, передавал их слова Ален де Керморван), — то это еще не повод вручать господство над Бретанью французам. Его величество король Франции не имеет на наши земли никаких прав, и мы не намерены присягать ему. Еще чего!

— Хорошо же, — сказал тогда Жан Добрый, — в таком случае я отказываюсь назвать другого наследника.

И с тем он закрыл глаза.

И к бретонскому горностаю протянулись сразу две руки: с одной стороны на герцогство претендовал Жан де Монфор, сводный брат покойного Жана Доброго; с другой — получить герцогскую корону рассчитывала племянница усопшего, Жанна де Пентьевр.

Каждый был в своем праве: другое дело, что бретонское право вступило в противоречие с правом французским. И после целого столетия мира и спокойствия Бретань была ввергнута в династическую войну.

В сентябре 1345 года Жан де Монфор, сводный брат почившего герцога Жана Доброго, был убит. Эту-то печальную весть и привез Мелхиседек из Бреста.

— Что же теперь будет? — спросил Ив, немного растерянный, у сира Врана.

Дядя совершенно сбил его с толку. Только что мысли юноши были полны образами прекрасных женщин и благородных мужчин, горностаев и единорогов, корриганов и самого Мерлина, а тут — политика и война! Ив не знал, что сказать, и сразу почувствовал себя беспомощным.

Вран опять сделался ему ближе, чем все прочие люди.

— Следует понимать вот что, сир Ив де Керморван: Жанна де Пентьевр… — начал было Вран, чуть снисходительно, но Ив перебил его:

— Прялка не наследует! Только меч.

Вран пристально посмотрел на юношу — так, словно он произнес нечто предосудительное.

— Прялка не может носить корону, — повторил Вран раздельно, точно намереваясь поправить неверный ответ старательного, но глуповатого ученика. — Однако у той прялки, о которой идет речь, есть законный и благородный супруг. Не так ли? А сей супруг вполне способен носить корону Бретонского герцогства. Особенно если его поддерживает король Франции.

Ив опустил голову. И спросил:

— Хорошо. А второй претендент?

— С ним все просто. Жан де Монфор, сын Жана де Монфора. Он англичанин. Его жена — английская принцесса, дочь короля Эдуарда Третьего Мэри; его опекун — сам английский король, да и вырос он в Англии…

— Мне больше по душе Жан де Монфор, — решительно объявил Ив.

Вран, склонив голову набок, пристально посмотрел на племянника.

— Впервые слышу о том, чтобы у вас имелись политические предпочтения, сир Ив.

— Их толком и не было… до сегодняшнего дня, — признался Ив.

— В таком случае, ваш выбор должен быть более взвешенным.

— Более взвешенным? Помилуйте, дядя! Сколько ни взвешивай, ничего от этого не переменится! Люди постарше и поопытнее меня совершали ужасные ошибки, имевшие огромные последствия, — и это несмотря на то, что они годами размышляли и взвешивали. Я — сир де Керморван, бретонский барон, и мой выбор очень прост: Жан де Монфор.

— Но ведь есть какая-то особая причина? — продолжал допытываться Вран.

— Мне нравятся англичане, — сказал Ив.

— Час от часу не легче… Почему?

— Я не люблю короля Франции, — ответил Ив.

— Милый племянник, вряд ли король Франции будет ожидать любви от бретонского барона, чьего имени он никогда прежде не слыхал, — мягко заметил сир Вран.

— И тем не менее, — настаивал Ив. — Несколько лет назад король Франции Филипп совершил ужасное дело…

— Что вы имеете в виду?

Король Филипп предложил бретонским баронам — не таким маленьким, как Ив де Керморван или его сосед, сир де Мезлоан, но более крупным и значительным, — достойно провести время на турнире, в рыцарских состязаниях, и для того позвал их в Париж, где устраивался праздник.

«Приезжайте ко мне, — звал их король Филипп, — забудем на время все наши распри, потому что мы рыцари, мы состоим в едином ордене, у нас одни и те же клятвы и честь одинаково дорога нам. Так забудьте на время о войне и о том, что мне вы предпочитаете короля Эдуарда, а Жанне де Пентьевр — Жана де Монфора. Скрестим мечи, преломим копья, как это заведено у добрых соперников. Быть может, во время праздника мы сумеем достичь взаимопонимания, и мир придет на вашу землю».

И они поехали, более двадцати баронов, цвет бретонского рыцарства, и поначалу все они были приняты в Париже как гости короля Филиппа и его будущие друзья, но затем их схватили королевские слуги.

Эти разодетые в шелка чванливые холопы ворвались в покои, где мирно почивали благородные бретонцы, и начали им, сонным, вязать руки и заковывать их в кандалы. Бретонские бароны отбивались, кто как сумел, но, поскольку все они были застигнуты врасплох, ни одному не удалось вырваться. И вместо того, чтобы честно помериться силами с коронованным соперником, они предстали перед ним связанные, как преступники.

И король Франции Филипп сказал им:

— Вы должны признать над собой Жанну де Пентьевр и ее мужа, герцога Блуа, иначе не сносить вам головы!

— Мы не желаем покоряться, тем более что вы позволили каким-то холопам протянуть к нам руки и связать нас, — отвечали бретонские бароны.

А король Франции Филипп отвернулся от них и отдал приказание обезглавить их как предателей и врагов короны.

— Пятнадцать знатнейших бретонских дворян были приведены на публичное место и прилюдно лишились головы, — сказал сир Ив, и сир Вран видел, что юноша действительно испытывает боль, когда говорит об этом. — И это сделал король Франции в нарушение всех своих клятв и обещаний! Неужели после всего случившегося между нами возможен мир?

— Вы правы… — уклончиво отвечал сир Вран. — Но ваша правота все-таки еще не означает, что мы должны предпочесть английского короля французскому. Филипп Французский не вечен; возможно, его сын и наследник окажется куда более честным и достойным монархом. Кто знает? — рассудительно заметил сир Вран. Он хотел, чтобы племянник высказался до конца.

Сир Ив покачал головой:

— Кто бы ни наследовал Филиппу, дальний сосед всегда остается предпочтительней ближнего. Мы редко враждуем с теми, кто отделен от нас проливом; чаще всего неприятности приносит нам соседский холоп, чья свинья своротила нашу изгородь и изрядно попаслась среди нашей капусты… Что скажете на это, сир Вран?

— Только одно, племянник: вы мудры не по годам, — поклонился Вран. Однако при этом он прятал глаза.

Ив дружески взял его за руку.

— Продолжим прогулку, — попросил он. — Я не вполне понимаю, для чего мы ведем сейчас эти разговоры.

— Война постепенно приближается к нашему порогу, — сказал Вран. — Вести, которые доставил мой друг… Вас не удивляет, что я называю еврейского торговца своим другом? — Ив, желая поскорее услышать новости, поспешно помотал головой, и Вран продолжил: — Мой друг предупреждает о такой возможности. Война за бретонское наследие продолжается. Кроме того, англичане усилили военные действия против французского короля…

— Я хотел бы поближе познакомиться с вашим другом, дядя, — сказал Ив.

И до самого окончания прогулки он не произнес больше ни слова.

* * *

Мелхиседек не скупился на слова, когда красочно повествовал о том, как вышло, что он свел столь ценимое им знакомство с сиром Враном. Юноша беседовал с гостем один на один, и потому мог не стыдиться слез, которые исторг у него этот красивый седовласый человек с горбатым носом и яркими черными глазами.

Казалось, и сам Мелхиседек был растроган, вспоминая тот случай: свою неудачную поездку по торговой надобности, нападение безжалостных разбойников и внезапное появление всадника-христианина с двумя друзьями.

…Сир Вран возвращался с дружеской пирушки. И сам он, и его товарищи, и слуги, их сопровождавшие, — все были изрядно навеселе, и тут перед ними предстала картина поистине дрянная, так что они остановили коней и начали совещаться. Следовало решить, как поступить, покуда разбойники не заметили чужаков.

Четверо оборванцев, все — с широкими плечами и крепкими волосатыми ручищами, — обступили одинокого человека, угрожая ему. Еще один бандит, с широкой черной бородой, стоял чуть поодаль и с ухмылкой наблюдал за происходящим. Было очевидно, что те четверо будут издеваться над путником до тех пор, покуда чернобородому не надоест этим любоваться, и вот тогда-то они попросту прикончат беднягу и заберут его ослика и всю поклажу.

— Гляди ты, — кричал с хохотом один из разбойников, — это же враг самого Господа Христа! Куда это он направляется?

— Куда бы он ни шел, а этими вещицами ему заплатили за предательство, — сказал с деланной серьезностью другой.

Тут они начали толкаться локтями, и посмеиваться, и говорить о своем благочестии, причем явно передразнивали какого-то захожего проповедника, из тех, что умеют ладно складывать слова и читают проповеди за деньги.

— Будем плакать и каяться! — орали они. — Прольем слезы!

— Лучше прольем вино, — предложил третий из них, с густыми, почти совершенно белыми волосами и красивым, но пустым и глупым лицом.

Это предложение вызвало общий восторг, они схватили бутыль из рук белобрысого и начали пить, вырывая ее друг у друга, обливаясь и нарочно брызгая на свою жертву.

Наконец чернобородый прокричал:

— Довольно! Тащите его к этому дереву — сделаем с ним то, что сам он сделал с Господом Христом!

— У нас нет гвоздей, — заметил один из разбойников.

А тот, что был постарше прочих, сказал:

— Не беда: я остругаю веточки, так что они вполне смогут заменить гвозди. Подвесим его!

Трое гуляк переглянулись.

— Это еврей, — прошептал один из приятелей сира Врана. — Они собираются ограбить и замучить еврея.

— Вижу, — отозвался сир Вран и прикусил губу.

Третий их товарищ решительно сказал:

— Я ухожу.

— Вы не можете так поступить! — возразил ему сир Вран.

Тот пожал плечами.

— Помогать разбойникам — против моей чести, а помешать им расправиться с иудой — против моей совести.

Второй поддержал его, и вместе они удалились, а за ними ушли и их люди; сир Вран остался один, потому что собственного слуги у него не было — из троих он был самым бедным…

— Неужели он один напал на пятерых? — переспросил сир Ив, который все это время внимал рассказу, затаив дыхание. И хоть сам Мелхиседек сидел сейчас перед ним, живой и здоровый, а все же сердце у Ива замирало: что если Врану все же не удалось спасти беднягу?

…Да, отважный сир Вран обнажил меч и, хоть и был изрядно пьян, набросился на негодяев. Двоих он зарубил сразу, еще один обратился в бегство, а четвертый упал, и сир Вран тяжело ранил его. Оставался предводитель разбойников, самый опасный из всех, и уж он-то успел обнажить меч.

Пленник, привязанный к дереву, смотрел за происходящим некоторое время, а после закрыл глаза и положился на волю судьбы. Он не привык к тому, чтобы за него заступались, разве что христианам что-то требовалось от богатого еврея.

Но сир Вран, как казалось, был не таков: он просто ринулся в битву очертя голову.

Предводитель разбойников оказался опасным противником, и меч у него был длинный, так что Врану пришлось непросто. Все его удары разбойник отбивал с такой легкостью, словно их наносил ребенок, а вот когда сам негодяй переходил в атаку, Вран подвергался серьезной опасности…

— В конце концов сир Вран все же одолел его, — заключил Мелхиседек и почему-то отвел глаза.

«Странно, — подумал сир Ив, — вот и мой дядя тоже иногда так смотрит: как будто прямо на тебя, а на самом деле куда-то в сторону… Должно быть, научился этому у еврея».

Мальчик вздохнул и вытер слезы.

— Я всегда волнуюсь, когда слышу истории о человеческом благородстве, — признался он. — Но сегодняшняя превзошла все. Обычно я читаю о таких поступках в книгах, а вы рассказали мне о человеке, которого я знаю лично и люблю.

Мелхиседек посмотрел на молодого сеньора так, словно еврея удивляло каждое из произнесенных им слов.

— Стало быть, вы очень любите своего дядю? — переспросил он.

Ив кивнул и простодушно добавил:

— Да разве может быть иначе?

Мелхиседек раскрыл ладонь и показал ее Иву:

— Видите след? Они все-таки успели пробить мне одну руку…

Ив вздохнул:

— Сдается мне, вы хороший человек, и мне очень жаль, что вы не спасетесь, потому что ваша вера ложна. Впрочем, это не мне судить и решать, так что располагайтесь в моем замке как вам будет угодно…

И он быстро вышел, чтобы отдать надлежащие распоряжения.

* * *

Несмотря на искреннюю заботу, проявленную юношей, Мелхиседеку было неуютно в Керморване: ему постоянно чудилось, что за ним кто-то следит. Самый воздух был здесь пропитан опасностью, тем более неприятной, что Мелхиседек никак не мог определить ее источник.

После трапезы, которую ему принесли прямо в комнаты, дабы господа не были вынуждены сидеть с ним за одним столом, Мелхиседек собрался было устраиваться на ночлег, как вдруг почувствовал, что поблизости кто-то есть. На сей раз ощущение было слишком сильным, чтобы и дальше не обращать на него внимания, и Мелхиседек медленно обошел всю комнату, заглядывая во все углы и отодвигая все занавеси.

Когда он обернулся, то увидел стоящего посреди комнаты человека. Мелхиседек готов был поклясться в том, что еще мгновение назад здесь никого не было.

Человек этот был немолод, с мясистым красным лицом.

— Я Эсперанс, — буркнул он, не тратя лишних слов на объяснения. — Сядь. — Он кивнул, показывая на плоскую крышку сундука с грубо вырезанным лиственным узором.

Еврейский торговец повиновался.

— Что ты там наплел сиру Иву? — спросил Эсперанс.

— Поведал ему чистую правду… — пробормотал еврей, опуская глаза.

— Смотри прямо! — рявкнул Эсперанс. — Что ты ему наврал? Признавайся, жид!

— Я сказал… правду, — повторил Мелхиседек. — Прояви хоть немного уважения к гостю своих хозяев! Зачем ты пришел сюда и разговариваешь со мной так грубо?

— Заметь, ты сидишь, а я перед тобой стою, — огрызнулся Эсперанс. — Полагаю, я выказал достаточно уважения! А теперь уважь меня, покуда я и впрямь не сделался невежливым. Ибо истинное мое лицо — отвратительно, а эта милая улыбка — лишь лживая маска. Я надеваю ее, когда хочу произвести хорошее впечатление.

— Тебе нужно денег? — спросил еврейский торговец.

Эсперанс принялся фыркать на все лады, словно целая конюшня рассерженных лошадей.

— Еще чего! У меня есть все необходимое, а деньги уж точно не входят в число предметов, за которыми я стал бы гоняться… Я хочу услышать подлинную историю о том, как ты сделался другом нашего сира Врана.

— Сир Вран меня спас, — в глубоком унынии проговорил Мелхиседек и снова показал свою пробитую ладонь.

— Так это не он привязывал тебя к дереву? — осведомился Эсперанс, кривя губы. — Спрячь свой маленький шрам, еврей, покуда я не начал показывать тебе свои отметины. В меня дважды попадали стрелой, а один раз едва не разрубили пополам… Мои шрамы пострашней твоих, и тебе меня не разжалобить.

— Вижу, — вздохнул Мелхиседек и впервые за все это время действительно посмотрел своему собеседнику прямо в глаза. — Но если ты выдашь меня сиру Врану, он меня убьет.

— Вот это уже похоже на дело! — почему-то обрадовался Эсперанс. Он плюхнулся на сундук рядом с Мелхиседеком и дружески взял его за руку. — Говори, да смотри — без утайки.

Мелхиседек посмотрел на свою плененную руку — бледная смуглая кожа имела зеленоватый оттенок, особенно на фоне красной, обожженной солнцем кожи Эсперанса.

— Как ты догадался? — спросил Мелхиседек тихо.

— Зло воняет, — сказал Эсперанс и раздул ноздри. — Я всегда его чую. Ты лгал мальчишке. То, что с тобой сделали, слишком отвратительно для ушей сира Ива, не так ли? Но за мои нежные волосатые ушки можешь не бояться, поэтому выкладывай все как есть.

Как и предполагал Эсперанс, подлинная история Мелхиседека являлась полной противоположностью той, которую услышал сир Ив.

На одинокого путника действительно напали — да только предводителем шайки разбойников был вовсе не какой-то там безвестный чернобородый негодяй, а сам сир Вран, собственной персоной. Он же и разогнал своих подручных, когда сообразил, как лучше использовать еврейского купца.

— Я доставляю ему хорошие вещи и собираю для него новости, любые сплетни, какие только доходят до моего слуха за время пути, — заключил свою повесть Мелхиседек. — За это он покровительствует моей семье.

— Покровительствует? Отменное определение! Да только до сих пор не возникало большой нужды в его покровительстве, — заметил Эсперанс. — Ну а что ты будешь делать, если он тебя предаст?

Мелхиседек пожал плечами и не ответил.

— Сегодня ты окончательно расплатился с ним за все его благодеяния, истинные и мнимые, былые и грядущие, — с самым серьезным видом произнес Эсперанс.

— Каким это образом? — удивился Мелхиседек.

— Ты укрепил веру племянника в неслыханное благородство сира Врана.

— Возможно, в самой глубине своего сердца сир Вран именно таков, каким хочет казаться, — сказал Мелхиседек.

— Для еврейского купца ты слишком хорошо думаешь о людях, — хмыкнул Эсперанс.

— Еврейские купцы — не такие уж бездушные твари, как принято считать, — отозвался Мелхиседек.

Эсперанс покосился на него и встал.

— Возможно, ты и прав, — сказал он. — Во всяком случае, я знаю по крайней мере одного бретонского дворянина, который значительно хуже любого еврейского купца. Весьма жаль, что ты считаешь себя ему обязанным.

— Он обещал мне покровительство и впредь, когда… — завел было Мелхиседек привычную песнь, да вдруг осекся и замолчал.

Эсперанс устремил на него пронзительный взгляд:

— Ну, что же ты? Договаривай! «Когда» — что?

— Когда он станет хозяином Керморвана. Так он сказал. Если я помогу ему, и он добьется намеченного, он не забудет моей услуги. Он хочет сделаться сеньором де Керморван, таково его заветное желание. Вот его собственные слова.

Эсперанс погрузился в тяжелое молчание. Он опустил лицо в ладони, ссутулил плечи.

Мелхиседек искоса поглядывал на него, не понимая: почему этого странного простолюдина так сильно огорчает подобная возможность? Не все ли равно такому человеку, кто будет хозяином Керморвана, дядя или племянник?

Мелхиседек даже попробовал было прикинуть, уж не родня ли Эсперанс сиру Иву — скажем, со стороны матери, — но почти сразу отказался от этого предположения. Ни малейшего сходства между немолодым, грузным мужчиной и тонким, хрупким мальчиком. Нет, они не могут быть родней. Разве что этот Эсперанс — личный слуга мальчика… Однако за все то время, что Мелхиседек провел в замке, он ни разу не видел Эсперанса рядом с сиром Ивом.

В конце концов он отказался от попытки разобраться в побуждениях Эсперанса. Важно было другое — отвести от себя новую угрозу.

— Умоляю тебя, молчи обо всем, что узнал сегодня! Если сир Вран узнает…

Эсперанс медленно, торжественно покачал головой.

— Сир Вран ничего не узнает о нашем с тобой разговоре, — обещал он. — Но тебе следует поскорей уехать отсюда. Постарайся сделать так, чтобы сир Вран пореже встречался на твоем пути, а уж если ты его все-таки встретишь — будь начеку.

Мелхиседек неожиданно улыбнулся:

— Благодарю я предупреждение, но я всегда начеку, когда встречаю людей, ему подобных…

— Оно и видно, — хмыкнул Эсперанс. Он ткнул себя пальцем в раскрытую ладонь, намекая на рану, полученную евреем при первой встрече с Враном, затем скроил жуткую рожу и скрылся так бесшумно, что Мелхиседек осознал исчезновение своего собеседника лишь спустя несколько секунд.

Некоторое время он раздумывал надо всем случившимся. Кто этот странный человек? Каким образом он разгадал почти все? И, самое главное, как он воспользуется тем, что ему удалось вызнать?

Мелхиседеку сделалось тревожно. Вран, при всей его алчности, был ему ясен: соблюдая некоторые правила, установленные этим христианином, и сохраняя при том бдительность, дабы не пропустить момент, когда правила эти изменятся, можно было не беспокоиться за себя и близких. Но кто скажет, по каким правилам играет Эсперанс?

* * *

А Эсперанс вообще не играл да и правил никаких не признавал. У него имелась единственная цель — оберегать сира Ива от недобрых людей. Все прочее оставалось для Эсперанса безразличным.

Ив встретил своего старого воспитателя утром. Тот принес молодому господину умыться вместо хорошенькой, хотя и несколько унылой девушки, с недавнего времени приставленной к сиру Иву для услуг.

Завидев Эсперанса с кувшином в руке, Ив искренне обрадовался.

— Поставь! — Он махнул рукой на большой поставец, обремененный красивыми сосудами, в том числе и фаянсовыми, которые только что доставил Мелхиседек. — Поставь, я умоюсь позднее.

Эсперанс пропустил требование сира Ива мимо ушей: он приблизился и начал поливать юному господину на руки. Капли воды застучали о медный таз, сделанный в форме большого цветка с мясистыми лепестками. Сир Ив обтер лицо мокрыми ладонями, выдохнул, взял полотенце.

— Сядь же, — снова попросил он и махнул рукой, показывая на кресло: обычно в этом кресле никто не сидел, оно находилось в комнате исключительно ради красоты.

Эсперанс покосился на тонкую резную спинку кресла и продолжил стоять. Чуть наклонив голову, он рассматривал мальчика. Нет, сир Ив ничуть не переменился. Разве что немного вытянулся, что неудивительно в его возрасте.

— Что с тобой? — спросил наконец мальчик. И рассердился, сильно покраснев: — Говори же или убирайся! Мне надоело гадать, какие мысли скрываются за твоим вечно нахмуренным лбом.

— Да? — переспросил Эсперанс. — А вы гадали обо мне, сир Ив?

Юноша кивнул.

— И что же вы нагадали? — оскалился Эсперанс.

— Это, в конце концов, переходит всякие границы! Что ты себе позволяешь?

— Отвечайте на мой вопрос, сир Ив! — заревел Эсперанс.

Сир Ив дрогнул, но не потому, что испугался — напугать его было невозможно, — но потому, что почувствовал в поведении старого друга новую, непонятную для него странность, и вдруг ему сделалось жаль Эсперанса.

— Я думаю, — медленно проговорил сир Ив, — что ты страдаешь с того самого дня, как в замке появился мой дядя. Я думаю, ты мучаешься ревностью, Эсперанс, потому что мой дядя — рыцарь, он молод и красив, знает жизнь и множество историй, и я полюбил его… наверное, больше, чем тебя. Оно и немудрено — ведь он мне родня.

— А, — сказал Эсперанс непонятно и махнул рукой. — Ну, тогда конечно.

Он потоптался на месте, промычал несколько лишенных смысла слов, а затем расхохотался.

Сир Ив изумленно смотрел на него.

— А вот и всё не так! — объявил Эсперанс торжествующе. — Уж поверьте мне. Возможно, теперь я не слишком хорошо знаю вас, мой господин, но уж себя-то я точно изучил. Исходил, можно сказать, вдоль и поперек, как дорожку до знакомого трактира. Завелась сейчас в замке одна штука, которая меня беспокоит, — да так беспокоит, что блевать впору, если вы понимаете, о чем я.

— Мой дядя, — кивнул сир Ив. Его ничуть не удивило, что Эсперанс отнес к знатному рыцарю наименование «одна штука».

— Ваш дядя, мой господин, — мерзавец и бесчестный человек, — преспокойно объявил Эсперанс. — Это если вкратце.

Сир Ив стал белее сметаны, так что светлые его глаза начали казаться почти черными.

— Как ты смеешь? — прошептал он.

Эсперанс пожал плечами.

— Да я и сам удивляюсь, — признал он. — Я долго обдумывал, стоит ли вам говорить об этом, да еще так прямо, ведь после нашего разговора, сдается мне, вы меня выгоните вон из замка, а ничто в жизни не было мне так дорого, как этот замок, где тепло и хорошо даже в самые холодные дни… Ну, тут уж ничего не поделаешь, придется мне уйти. Потому что сир Вран вас обманывает, мой господин. Не сказать вам об этом я не могу, а сказавши — навлеку на себя ваш гнев; тут и дружбе нашей конец. Да чего не избежать — то непременно тебя настигнет, в чем я не раз имел несчастье убеждаться.

— Ты попросту пьян, Эсперанс! — воскликнул сир Ив. — Ступай и ляг в постель, тебе следует отдохнуть и проспаться.

— Я отвратительно трезв, — сообщил Эсперанс. — Ну так что? Выгоните вы меня?

У сира Ива дрогнули губы:

— Как ты можешь так поступать со мной?

— Другого способа нет: или я останусь при вашей особе, мой господин, и тогда ваша жизнь пойдет по правильной колее и в конце концов окажется счастливой, или же мне придется исчезнуть, а ваш дядя сделает все, чтобы вас погубить.

— Я не могу прогнать тебя, — сказал сир Ив.

— Придется, потому что рядом с сиром Враном мне не жить.

Сир Ив опустил голову, а когда поднял ее, краска уже вернулась на его лицо, и глаза смотрели грустно.

— В таком случае, тебе придется уйти, Эсперанс. Я дам тебе с собой припасов и одежды, какую только захочешь…

Эсперанс махнул рукой, заранее отвергая любые дары.

— Мне ничего не нужно… На прощанье хочу попросить вас об одной малости.

— Все что угодно.

— Когда беда случится, позаботьтесь об этом еврее, Мелхиседеке, — он ни в чем не виноват, кроме одной простительной человеческой слабости.

— Я не понимаю, — сир Ив выглядел растерянным. — При чем здесь Мелхиседек?

— Со временем и это станет вам ясно…

Эсперанс подошел к сиру Иву, взял его за плечи и, нагнув его голову к своей груди, осторожно поцеловал в макушку, затем благословил и, оттолкнув, вразвалку зашагал прочь.

Сир Ив смотрел ему в спину, пока тот не скрылся, но не проронил больше ни звука.

* * *

Исчезновение Эсперанса было окончательным; сир Ив чувствовал это. Только теперь он понял, какие крепкие узы связывали его со старым воякой. Присутствие Эсперанса сир Ив ощущал, даже если не видел его по целым дням. Если представлять человека как музыку, то Эсперанс всегда оставался как бы еле слышным, постоянно напеваемым мотивом. А теперь этот мотив смолк.

Ни одна попытка узнать что-либо от Мелхиседека не удалась: еврей скрывался от сира Ива и ловко избегал разговоров наедине; а через два дня и вовсе уехал, не простившись. Когда сир Ив вошел в комнату, которую занимал гость, там стоял маленький медный сосудик для умывания, сделанный в виде горностая с изящной хищной мордочкой и грозно выгнутой спинкой.

— Что это? — спросил Ив, обернувшись к своему дяде.

— Подарок для вас. Мелхиседек вчера очень сожалел о том, что вынужден покинуть нас быстро, так что у него не будет времени с вами проститься и поблагодарить за гостеприимство. Впрочем, он был моим гостем, а не вашим, так что подарка, думаю, вполне довольно.

— Да, — сам себе сказал Ив, — довольно будет с меня и подарка…

Глава девятая

КОРРИГАН

Летом 1346, когда Иву сравнялось шестнадцать лет, он был посвящен в высокий рыцарский орден, и уж сир Вран постарался на славу, устраивая праздник в этот день! Ничто не было упущено: собрались важные и многочисленные гости, из Ренна даже прибыл епископ, явились ближайшие соседи и в том числе сир Мезлоан, которому молва приписывала безответную любовь к покойной Азенор, матери сира Ива, — теперь сир Мезлоан представлял собой плотного господина с квадратным лицом и исключительно твердым, каменным брюхом; глядя на него, никто бы не поверил в то, что некогда он иссыхал от несчастной страсти.

В парадных залах главной башни творилась страшная суета. Снимались перегородки, в обычное время отделявшие одно помещение от другого; весь второй этаж был превращен в огромный общий зал. Из специальных хранилищ извлекли разобранную мебель и несколько дней сооружали из досок сиденья и столы. Отовсюду приносили медные сосуды, в том числе и старые. Из Кемпера привезли целый воз глиняных мисок; что до дичи и птицы, до хлебов и прочего угощения, то все это доставляли телегами и бочками!

За минувшие полгода сир Ив сильно вырос, хотя по-прежнему оставался узким в плечах. Отцовский доспех оказался мальчику не слишком-то впору, но переделывать ничего не стали — по росту подошло, и ладно!

Сир Вран потратил немало времени, подыскивая одежду подходящего цвета: все должно было быть наилучшего качества. И в вечер перед посвящением сир Ив был приведен в маленькую отдельную комнату наверху башни, где ожидали его аккуратно разложенные на сундуках предметы: штаны — коричневые, как земля, в которую когда-нибудь ляжет воин; рубаха — красная, как кровь, которую он прольет; плащ — белый, в знак чистоты его помыслов; пояс — золотой, драгоценный, как сам рыцарский орден.

Сир Вран поднялся туда вслед за племянником и некоторое время стоял в дверях, наблюдая за тем, как сир Ив рассматривает приготовленные для него вещи. Наконец Вран нарушил молчание:

— Вам нравится? Клянусь берцовой костью святой Женевьевы, мне стоило немалых трудов раздобыть все это!

Юноша удивленно посмотрел на своего дядю.

— Смысл ваших последних слов не вполне понятен, но я благодарен вам… Я счастлив, — прибавил он, благоговейно прикасаясь к поясу.

Доспехи были вычищены, ремни их смазаны и приведены в надлежащий вид, а главная рыцарская святыня, меч, вложенный в ножны, находился на отдельном сундуке, и под него была постелена белая шелковая ткань.

— Теперь вам надлежит облачиться, спуститься в часовню и провести там ночь бдения над оружием, — продолжал сир Вран, почему-то облизываясь. — Вы сегодня ели что-нибудь, племянник?

Сир Ив покачал головой.

— Как я мог!.. Нет, все мои мысли — только о том, что предстоит. Будет лучше, если я выдержу самый строгий пост. Не вы ли учили меня закалять тело и дух?

— Во всяком случае, такое умение вам пригодится, — ответил сир Вран. Он усмехнулся и отвел глаза.

Племянник вздохнул — так глубоко, как только дозволило ему естество, — и коснулся кончиками пальцев рукояти меча.

— Какой красивый! — шепнул он. — Подумать только, целую ночь я смогу созерцать его без всякой помехи.

— Разве что вы заснете, — улыбнулся Вран.

Ив тряхнул головой.

— Как я могу заснуть! Во всем моем теле нет ни одной частицы, которая не трепетала бы перед тем, что ожидает меня наутро.

— Я позову Эрри — пусть отнесет доспехи в часовню, — сказал Вран, поворачиваясь, чтобы уйти.

Эрри был солдат из замкового гарнизона, которому поручили роль оруженосца при юном сеньоре. Он ничем не был примечателен, и по этой причине Ив не слишком жаловал его. «Как мне полюбить человека, если нет в нем ни единой черты, которая отличала бы его от множества других?» — вздыхал юноша наедине с собой.