Особенно неприязненно аттилу взглядами царапала. Вишь ты, старый — а вырядился! Косицы наплел, как девка! Как не стыдно, пенсионер уж, поди…
Андреа уже вполне успокоилась:
— Твой расчет так тривиален, Бретт. Прогулка при свете луны, сладкие речи, а теперь предъявлен счет: небольшое разглашение служебной информации в личных целях.
Дед Валамир изучал экспонаты основательно. Хмурил кустистые брови. Вдумывался. С Викой неспешно переговаривался. В гулком зале странно и резко звучала вандальская речь.
Смущение тенью легло на лицо Бретта.
Вот там–то они и увидели мумию. Это был очень высокий человек, дочерна прокопченный и иссохший. Ярополк шарахнулся.
— Прогулка была мне приятна, речи были искренними, а если мне что-то и причитается… — Взгляд его глубоких голубых глаз определенно намекал на что-то, как и прикосновение его пальцев к лицу Андреа. — Ты сама виновата, что надела это дикое платье.
— Это что? — спросил он Сигизмунда. — Это он мертвый? Это он раньше жил? Настоящий труп?
Он вновь наклонился к Андреа, и в тот момент, как Бретт смял ее губы поцелуем, над ними нависла тень. Всего лишь тень, но в ней ощущалась сила, разделившая их. И они одновременно отступили друг от друга. Бретт отдернул руку от ее лица.
— Он давно жил, — утешил его Сигизмунд. — Он теперь не труп, а экспонат.
— Возможно, в другое время, — проговорил он, — в другом месте.
Ярополк поскорее отошел от «экспоната», опасливо косясь на него через плечо.
Вдвоем они стали подниматься к вершине лестницы, где стояла неподвижная фигура, тень от которой все еще лежала между ними. Лунный свет мягко отражался в серебристых глазах и в бокале с бренди, зажатом в руке. Зак ничего не сказал Бретту, даже не взглянул в его сторону, когда они поравнялись, но, когда Андреа попыталась проскользнуть мимо, он схватил ее за руку. Бретт, заметив это движение, пожал плечами и вошел в дом.
Валамир не одобрил мумию еще больше, чем Ярополк. Странные погребения здесь творят! Зачем прозрачный курган сотворили?
— Что здесь происходит? — резко спросил Зак.
Вика что–то сказала. Старик разбушевался. Бдительная смотрительша заворчала:
Андреа вздернула подбородок и посмотрела ему в лицо. Ее глаза сверкали ледяными искорками на бесстрастном лице.
— Утихомирьте вашего иностранца! Он в музее, а не в лесу! У них там, может, и принято, а у нас нет! Объясните ему это.
— Ничего. Мы с Бреттом прогуливались в саду.
— Да? — Кисть Зака больно впилась в ее руку, но Андреа удалось вывернуться.
Вика покраснела, взяла деда за рукав. Валамир сердито высвободился, но тон сбавил.
Она чувствовала себя преданной, но его заносчивость раздула в ее душе тлеющие угольки ярости. Андреа удалось освободиться от его цепких пальцев, но он продолжал удерживать ее взглядом. И она, в свою очередь, возмутилась:
— Я объяснила, что это не захоронение. Захоронение было в другом месте. А потом ученые–археологи выкопали и сюда доставили. Чтобы люди могли смотреть, изучать, — сказала Вика Сигизмунду, словно оправдываясь.
— Никто не может диктовать мне, как проводить свободное время и с кем, Зак. Если я хочу прогуляться по саду с Бреттом, я это сделаю.
— А он чего?
Он ничего на это не сказал, и Андреа рискнула развить свою мысль:
— Говорит, последнее дело — покойников тревожить… Да и опасно это. И раньше многое здесь не одобрял, а теперь так и вовсе… Ежели бы у них там кто из вандалов такое учинил — жив бы не остался!
— Если я захочу встретиться с Дэвидом Марлоу, я с ним встречусь.
Виктория поспешно утащила старика к более безопасным витринам. Тот долго водил носом над горшками и черепками, потом спросил: зачем, мол, здесь посуда обыденная выставлена? Ему сокровища обещали показать, а такую посуду он каждый день у себя в хузе видит. Глаза откроет — и сразу видит.
Его передернуло, и Андреа поняла, что наступила на больную мозоль.
Тем–то и ценна эта посуда, объяснила Вика. Интересно же знать, как жили люди дюжину дюжину дюжин зим назад! То, что для Валамира — обыденность, здесь — диковина и сокровище.
— Дэвид мне очень симпатичен. Он окружил меня такой заботой, таким вниманием, как никто на этом острове. К слову, он сегодня угощал меня ленчем.
Старый вандал поразмыслил над ее словами. Сказал так. У рекилингов в бурге есть военный вождь. Он собирает разные диковины. Эти диковины он привозит из военных походов. Когда в бурге праздник и пир, вождь приносит свои диковины в дружинную избу и гордится ими перед воинами. Но не стал бы он привозить ни старый труп из кургана, ни битую посуду. Ужель народ Сигизмунда большего навоевать на смог? Вот зачем ту гнилую деревяшку взяли? Какое же это сокровище?
— Я хочу, чтобы ты держалась подальше от Марлоу, — сказал он, удивив Андреа резкостью и категоричностью своего тона.
Она ожидала услышать в его голосе презрение, но не холодную, расчетливую ярость. От этого тона у нее мороз прошел по коже. Андреа смутилась и на мгновение утратила весь свой запал. Но только на мгновение.
— Это ДРЕВНЯЯ деревяшка, — попыталась объяснить Вика.
— Я поступлю так, как сочту нужным, Зак, — сказала она ровным голосом. — Это касается и моей личной жизни, и всего остального тоже.
Андреа имела в виду ожерелье Леонардо Доны, свое открытие, которым она поделилась с ним. Прямо она ничего не сказала, но эти слова повисли между ними в воздухе.
— Давайте ребенка спросим, — с торжеством предложил Валамир. — У него душа новая, всякими глупостями еще не обременена…
Если Зак и почувствовал в ее словах вызов, то не принял его. Нечто иное занимало его мысли, и в этом Зак проявил настойчивость. Андреа пошла уже было прочь, но его слова заставили ее замедлить шаг:
— Конечно, не обременена, — проворчал Сигизмунд, — данкины всякие, кэпсы, трансформеры…
— Я очень тебе советую прислушиваться ко мне. И ни к кому другому.
Тем не менее призвали Ярополка и спросили, признает ли он эту гнилую деревяшку и черепки за сокровища. Ярополк, чуя подвох, молчал. То на деда глазами стрельнет, то на Сигизмунда. Соображал, какой ответ больше выгоды принесет. Наконец выговорил:
Он сказал это так серьезно, что Андреа застыла на месте.
— А чего… вот если бы трансики…
— Иначе, — сказал он с едва прикрытой угрозой, — я не смогу отвечать за последствия.
Дед восторжествовал.
Андреа не желала с ним торговаться. Она не принадлежит Заку и не ему навязывать ей свои правила игры.
Они посмотрели еще несколько шкафов. Медные пряжки, фибулы, детали конской упряжи, ржавые наконечники стрел… Аттила со знанием дела комментировал: эти, мол, стрелы легкие, на зверя, а те — тяжелые, боевые, вон у них зазубрины, чтобы в ране застревало… А чьи это стрелы?
— Я сама отвечаю за свою жизнь, Зак. Думаю, самое время тебе и всем остальным обитателям Дрого-Мэнор уяснить это.
Вика прочитала название финно–угорского племени, которое вандалу ничего не говорило.
— Очень плохо, что ты так упряма, Андреа. Эта черта характера может сыграть с тобой злую шутку.
Неожиданно Валамир замер как громом пораженный.
— Вико! — воскликнул он. (Смотрительша опять напряглась на стуле, подалась вперед.) — А от нас что осталось? От нашего народа?
Было ли это предостережением или угрозой? Ей не следует принимать слова Зака близко к сердцу. Он хотел подчинить ее своей воле и не преуспел в этом, так что скорее всего в нем говорила досада.
Вика помолчала. Чуть улыбнулась — грустно–грустно. И ответила:
— Я могу сама о себе позаботиться, Зак, и ни в чьей поддержке не нуждаюсь.
— От вас почти ничего не осталось… В Африке только каменный столб с оперенной свастикой и несколько могильных плит с именами. Кое–кто считает, что это вандальские имена. Пяток монет еще.
Так оно и было. Андреа не раз за свою жизнь доказывала это, когда волею судеб теряла людей, на которых привыкла полагаться, и ей приходилось рассчитывать только на себя. Зак никогда не был настолько близким для нее человеком, до этого дело не дошло, но в какой-то момент у нее мелькнула такая мысль, появилась надежда… Андреа приказала себе забыть об этом и пошла прочь от Зака. Она подчеркнуто неторопливо пересекла террасу, через французские окна вошла в гостиную и, прежде чем выйти, со звоном поставила бокал из-под бренди на стол.
— И все? — не поверил дед. — Не может быть такого, чтобы совсем ничего не осталось! Столько всего у нас! Столько было сделано, завоевано! Воспето!
Когда Андреа поднималась по лестнице, до нее донесся восхищенный голос Бретта:
— Очень давно это было. Время все поглотило. — Вика сложила пальцы колечками. — Год — это круг. Звено цепи. Длинная цепь получилась. Первые звенья уже ржой осыпались, а кузнец все кует и кует…
— Вулкан проснулся.
Дед Валамир медленно опустился на каменный пол, схватился обеими руками за косы и, покачиваясь из стороны в сторону, завел какой–то надрывный плач.
Смотрительша так и подскочила.
На следующее утро Андреа ждала, пока охранник принесет из хранилища последний сейф с драгоценностями. Казалось, эта обычная процедура занимает намного больше времени, чем обычно. Наконец-то она увидела охранника сквозь стеклянную вставку в двери. Он неторопливо разговаривал с одним из сотрудников банка. Терпение никогда не входило в число добродетелей Андреа. Еще в детстве она выходила из себя, когда что-то заставляло ее ждать. Большего нетерпения, чем сегодня, Андреа не испытывала никогда в своей жизни, но ей удалось подавить желание окликнуть охранника. Сегодня ей необходимо продемонстрировать профессиональную бесстрастность. Она старалась изо всех сил, она даже оторвала взгляд от двери.
— Да что вы себе позволяете! Разве так можно? Уберите его, раз он не умеет себя вести! Старый, а хулиган!
— Заткнись! — резко сказала Вика. — Дура старая! Это великий шведский археолог!
Но вот он уже в дверях, уже в комнате, и наконец сейф стоит на столе, прямо перед ней.
Свершилось чудо. Смотрительша заткнулась.
Сегодня она не собиралась, как обычно, медленно и неторопливо переходить от одного футляра с драгоценностями к другому, тщательно составляя описание и убеждаясь в том, что главное еще впереди. Сегодня она не станет подвергать свое терпение такому чудовищному испытанию. К работе Андреа приступит позднее, если… нет, когда она найдет драгоценности Каппелло. Андреа открыла ящик и стала вынимать один за другим замшевые футляры, открывать, высыпать на ткань их содержимое. Настал черед и самого последнего. Андреа смотрела на россыпи драгоценностей, ее цепкий взгляд перелетал от одного украшения к другому, быстро, нервно, в поисках серег и ожерелья с рубинами и бриллиантами.
Видимо, у церберши был сегодня черный день. В торце обычно безлюдного зала появились еще два посетителя. Они двигались из глубин скифской экспозиции и шумно лаялись между собой. Бойкая бабенка ухитрялась на ходу вести научную дискуссию, чем–то бурно возмущаться и жеманиться неведомо перед кем. Во всяком случае, ее «кавалер» на все ее ужимки внимания не обращал. Утыкался длинным носом в стекла шкафов, морщился, приподнимая очки, бормотал.
Их не было! Судорожно, отчаянно, сглатывая подступившие слезы, Андреа стала вглядываться в каждое из украшений, перебирая их одно за другим. Вот тогда-то она и заметила звезду. Лучик света заметался, пойманный в калейдоскоп граней рубиновой звезды бриллиантовой огранки. Это был центральный камень ожерелья из белого золота, даже отдаленно не напоминающего семейную реликвию Каппелло. Андреа опустила лупу в рабочее положение и схватила это ожерелье.
Его Сигизмунд узнал, хотя и не сразу. Про себя Сигизмунд давно окрестил его «человеком из подворотни». Он же — Гэндальф из «Сайгона». Этот человек удачно вписывался в интерьер и контекст утреннего супермаркета, но исключительно хреново — в контекст Эрмитажа. Что–то часто он стал попадаться. Впрочем, Питер — город маленький. Это все так говорят, кроме рабочих и крестьян.
Есть много на свете звездчатых рубинов, и некоторые из них не уступают в совершенстве рубинам Медичи. Эта звезда могла быть тем, что Андреа искала, а могла и не быть, но шесть окружавших ее камней ни с чем нельзя было спутать. Они были глубокого, насыщенного красного цвета, безупречные по своей природе и совершенные по огранке, а главное — подобранные один к одному так, что отличить их друг от друга было практически невозможно. Никто не знал эти камни так хорошо, как Андреа, даже Каппелло, которые, заявив о краже, так и не смогли сойтись на том, сколько же все-таки было рубинов в похищенном ожерелье. Уже много десятилетий драгоценности Каппелло не выставлялись в качестве экспонатов на всеобщее обозрение, скорее всего ни один ювелир не подвергал эти фамильные драгоценности подробной экспертизе уже несколько столетий. Если не считать того, что Андреа тщательно изучила драгоценности, прежде чем Паоло сделал копию.
Она знала, что искать, и нашла это. Бриллианты в ожерелье были огранены «розой», а в серьгах огранка была уже бриллиантовая, и это значило, что серьги вошли в комплект несколько позже: бриллиантовую огранку венецианские ювелиры разработали специально к случаю бракосочетания великого герцога де Медичи и Бьянки Каппелло. Оправы были другие, но в руках Андреа лежали именно они. Драгоценности Каппелло.
Вертлявую бабенку Сигизмунд видел до этого только один раз — у Аськи из–за шкафа. Вроде, та самая.
На любом рынке они ушли бы за астрономическую сумму. Скорее всего в это приобретение Карл Нэвилл вложил доходы от Дрого-Мэнор за все последние годы, деньги, которые должны были быть вложены в плантацию. Для Андреа же ценность этой находки была неизмерима. Их возвращение восстанавливало ее профессиональную репутацию и снимало с Паоло груз вины, давало ей возможность открыто носить честное имя покойного мужа.
Завидев Вику, гротексная парочка устремились к ней. Бабенка с ходу затарахтела:
Мысли Андреа перенеслись к тому моменту, когда она впервые держала в руках эти украшения, в тот день, когда они только появились в магазине Паоло. Она слышала о легендарных фамильных драгоценностях Каппелло, ей даже доводилось видеть некоторые из них, но эти поражали воображение своей непревзойденной красотой. Тогда, как и сейчас, они отозвались в ее душе трепетом благоговения. Оригинальная оправа была уничтожена и заменена новой, но сами камни невозможно было скрыть, по крайней мере от глаз Андреа.
— Ой, привет! А ты что тут делаешь? Я думала, мы одни такие придурочные — сюда таскаться…
Она чувствовала слабость, дурноту, комната плыла перед ее взором. Ей казалось, что она всей кожей ощущает стремительные порывы пронзительного ветра, бьющегося в стенах крохотной комнаты. Это был ветер радости, ветер победной мести, который больше года дожидался своего часа. Она открыла свою тетрадь в поисках нужной записи. Найти ее оказалось непросто, но она была: ожерелье и входящие в комплект серьги, рубины и бриллианты, в современной оправе белого золота. Неудивительно, что в этой записи не упоминалось ни имя предыдущего владельца украшений, ни сумма, затраченная на их покупку.
Андреа попыталась собрать воедино все части головоломки и проследить путь драгоценностей. Они были проданы скорее всего еще до того, как разразился скандал, алчному, если не одержимому коллекционеру Карлу Нэвиллу. Он непременно должен был понимать, что драгоценности краденые. Любой коллекционер на его месте понял бы, но это лишь разожгло желание владеть ими, сделало его еще более отчаянным, безрассудным. Нет ни малейшего шанса, чтобы он не знал, что покупает. Но кто же вел за него переговоры в Венеции? Кто бы это ни был, он без колебаний посоветовал Нэвиллу заказать новую оправу, заранее думая о том дне, когда драгоценности придется перепродавать. Ему, видимо, и в кошмарном сне не снилось, что каталогизатором окажется один из нескольких человек во всем мире, который держал в своих руках драгоценности Каппелло, человек, также обуреваемый жаждой, но жаждой мести. Нэвиллу не было дела до оригинальной оправы. Рубины — вот что его интересовало. Так по крайней мере казалось Андреа. В его коллекции недоставало лишь нескольких превосходных рубинов, а этот камень, как говорят, символ славы, триумфа и гордости.
«Человек из подворотни» оторвался от созерцания битых черепков, обернулся и вскричал:
— Виктория! Мать! А ты–то что тут?
Но кто же из них загадочный сообщник? Кто пытался сделать все возможное, чтобы помешать Андреа проникнуть в тайну этой находки и в тайну ожерелья дожа? Дориан, которой деньги нужны для того, чтобы возобновить приятный и привычный для нее образ жизни? Рейчел, которая жаждет во имя своего покойного брата возвратить Дрого-Мэнор его былое великолепие? Бретт, который только о том и мечтает, как бы сделать так, чтобы не работать до конца своих дней? Или Зак…
И шумно полез целоваться.
Комната внезапно съежилась и стала слишком маленькой для бешеного потока мыслей Андреа. Ей надо было как-то ускользнуть отсюда, чтобы подумать в спокойной обстановке. Она сложила все драгоценности, разложенные на столе, в сейф, все, кроме ожерелья и серег Каппелло, которые до самого последнего момента лежали перед ней, — настолько мучительной казалась даже мысль о том, что их придется убрать вместе с остальными.
К изумлению Сигизмунда, Виктория заплясала, как кобылка–двухлетка, охотно обменялась с человеком размашистым поцелуем.
Андреа не знала, как долго она просидела вот так, с украшениями в руках, прикасалась к ним, поворачивала то одной стороной, то другой в искусственном свете, который отражался от бриллиантов и рубинов с почти ослепляющей силой. Глядя на рубины, переливающиеся в этом освещении, Андреа понимала, что они кажутся более темными и не показывают свою настоящую силу, как на солнце, в лучах которого раскрываются все грани их красоты. Но скоро, уже очень скоро они вновь увидят солнце.
Сигизмунд ощутил укол ревности.
Наконец, все еще чувствуя невероятное возбуждение, Андреа уложила драгоценности Каппелло в замшевую коробочку и заставила себя закрыть сейф. Охранник, удивленный ее внезапным бегством, тщательно обыскал Андреа. Он был приучен с подозрением относиться к любым изменениям в привычках своих подопечных. Бдительный страж порядка ничего не нашел и явно испытывал от этого облегчение. Напоследок он даже помахал ей рукой и улыбнулся.
Церберша наблюдала эту сцену, высунувшись из–за шкафа. На ее лице было написано отвращение. Что за упадок нравов!
«Шведский археолог» что–то втолковывал у дальнего шкафа Ярополку, потыкивая пальцем то в стекло, то себя в зад. Мол, вот так! И вот так! И вот так! Ярополк, слегка надувшись, внимал причудливому деду. За стеклом находился устрашающих размеров ржавый наконечник копья.
Андреа оставила верный «МГ» в обычном месте напротив Дрого-Мэнор, но в дом не пошла. Вместо этого она заперла свою сумочку в машине и направилась к пляжу. На этот раз страх не преследовал ее по пятам. Они чувствовали, что что-то назревает, сгущается в окружающем воздухе. Каждый из Нэвиллов проникся этим ощущением, и они боялись, боялись спугнуть ее; Андреа была уверена, что Нэвиллы затаились и выжидают ее следующего шага. Она же собиралась наконец-то решить, каким этот следующий шаг будет, а перед этим следовало хорошенько подумать. У подножия лестницы она свернула направо, подальше от усеянного каменным крошевом и булыжниками пляжа, вдоль широкой песчаной полосы, которая чисто выметенной дорожкой подходила к крытому лодочному причалу.
Бабенка яростно засверкала очками. Наскочила на Викторию:
Ласковый легкий ветерок, державшийся весь день, окреп и задул во все щеки. Он бросил волосы Андреа ей в лицо, задул еще сильнее, увлекая за собой мелкие песчинки, больно впивавшиеся в ноги. Андреа едва ли замечала эту боль. Она нашла драгоценности Каппелло. Ее поиски завершились, но то, что должно последовать за этим, сложно, очень сложно. Андреа не раз приходилось справляться со сложными, тяжелыми задачами, но ни одна из них не таила в себе такой опасности. Переполнившая ее при виде драгоценностей Каппелло радость была столь же велика, как и возникший вместе с этой радостью страх, и Андреа не была настолько наивной, чтобы полагать, что справится с этим в одиночку. Она собирается просить о помощи, и здесь есть лишь один человек, к которому она может обратиться. Дэвид Марлоу.
— Ты карту эту видела? Нет, ты видела это?
Ветер все крепчал. Андреа остановилась посреди широкого пляжа и подняла глаза к небу. От горных пиков до самого моря его поглотила чернота. И в тот момент, когда Андреа решилась повернуть к дому, небеса разверзлись. Ее с глухим стуком захлестнули первые тяжелые волны дождя. Лодочный сарай был от нее меньше чем в пятидесяти ярдах. Она решила укрыться там и переждать непогоду. Андреа побежала. Ветер хлестал дождем по лицу, слепил, силился отбросить назад, задержать. Спотыкаясь на каждом шагу, она преодолела последние ярды этого изнурительного забега против ветра. Следующим порывом ее прибило к стене эллинга. Едва Андреа справилась с задвижкой, как дверь подалась, и ее внесло в сарай. Андреа преодолела напор ветра и закрыла за собой дверь, лишь когда налегла на нее всем своим весом, повернулась и вступила во влажный сумрак комнаты.
«Человек из подворотни» кивал, встревал невнятными репликами — был очень возбужден.
Вика повернулась к Сигизмунду. Представила его своим знакомым:
Стены были из широких необструганных досок, прочно увязших в песке. Стропила над головой Андреа ломились от весел, свернутых парусов и рулонов брезента. Здесь же был и старый белый понтон, скутер стоял на катках, на стене висела резиновая лодка. В одном углу стопкой была сложена выцветшая кипа голубых брезентовых чехлов от лодок, со стропил клоками свисала многолетняя паутина.
— Это Морж.
Дождь с глухим грохотом бился в единственное крохотное оконце и барабанил в жестяную крышу над головой. Замерзшая, дрожащая и насквозь мокрая Андреа обхватила себя руками и стала оглядываться в поисках пляжного полотенца. Она нашла что-то похожее под сиденьем скутера, но как только она нагнулась, чтобы поднять его, зазубренный столб света под гневный рокот грома прорвался сквозь тучи.
— Да виделись уж, — развязно произнесла бабенка.
Дверь распахнулась, и Андреа кинулась закрывать ее, не осознав еще, что ветер здесь ни при чем. Зак Прескотт стоял на пороге. Его промокшая до ниточки рубашка приникла к рельефной, мускулистой груди. Темные волосы под дождем стали почти черными. Даже на его ресницах и бровях россыпью поблескивали капли, когда он повернулся, чтобы закрыть дверь.
Ее спутник, подумав, обменялся с Сигизмундом рукопожатием.
— В свое время случайно не встречались? — спросил Сигизмунд.
У Андреа перехватило дыхание. Она попыталась что-то сказать, но слов не было. Зак даже и не пытался. Его губы сложились в твердую, прямую линию, а глаза были устремлены на Андреа. Казалось, что снаружи мир распадется на части, растерзанный ослепительными клыками молний и скрежетом грома, если стихия не укротит свою дикую, беспощадную ярость. А внутри, в крохотном домике, — ни движения, ни звука, только глубокое прерывистое дыхание мужчины и женщины.
— Возможно…
— В «Сайгоне»?
Андреа знала, что видел Зак, когда, стоя всего в нескольких футах, рассматривал ее с ног до головы. Формы ее груди были подчеркнуты мокрой хлопковой блузкой, соски выступали твердыми бугорками, натягивая мягкую ткань. Юбка обвисла тяжелыми, пропитанными водой складками, которые облепляли бедра. Все это Зак вбирал в себя взглядом, но Андреа не могла представить себе, о чем он в этот момент думал. А думал Зак о том, что она выглядит так, словно только что вынырнула из морской пучины. Дар природы, загадка, искус, подброшенный волной на берег.
Человек мутно уставился на Сигизмунда. Видимо, вспоминал что–то. Не вспомнил. Однако сказал, закивав и фальшиво заулыбавшись:
Зак стоял неподвижно, сжав бока ладонями, и вбирал в себя ее облик. Единственное, что нарушало неподвижность этой фигуры, была грудь, которая то поднималась, то опадала в такт его частому дыханию. Еще один огненный столб света распорол небо и разрушил чары, окатив все на мгновение дневным светом. Они стояли и смотрели друг на друга через это пространство, осужденное прежде на вечный полумрак. Свет померк, и в сомкнувшейся вокруг тьме Зак двинулся навстречу Андреа.
— Да, да…
Только что он стоял перед ней и вот уже притягивает ее к себе, и промокшая насквозь, она падает в его объятия. Андреа прижалась к Заку, впилась ногтями в мокрую, прилипшую к телу рубашку, и их губы сомкнулись в поцелуе. Страстный, ненасытный, он длился, казалось, целую вечность. Прикосновения губ, языка Зака были напористыми, жаркими, взывающими, и Андреа отвечала на них взаимной страстью. Так же, прижимаясь друг к другу, они упали на колени, и бедро прикасалось к бедру, мускулистый пресс — к плоскому животу, широкая грудь — к упругим холмикам груди, и его плоть готова была слиться с ее влажным, жаждущим лоном.
И тут же о чем–то своем задумался, напрочь выбросив Сигизмунда из головы. Трендеть предоставил бабенке. Та охотно зачастила, сетуя на ужасное засилие в Эрмитаже школы академика Рыбакова и на несправедливость по отношению к древним восточногерманским племенам.
Зак отстранился ровно настолько, чтобы сдернуть блузку с ее влажной кожи. С юбкой все было не так просто. Казалось, раз намокнув, она стала частью тела девушки. Он поставил Андреа на ноги, и наконец-то с юбкой тоже было покончено. Она стояла перед ним в крошечной комбинации цвета пламени свечи, и под этим тонким покровом на Андреа больше ничего не было. Комбинация из кружевного нейлона, очень коротенькая, сверху едва прикрывала грудь, и ее формы отчетливо просвечивали сквозь частые, мелкие дырочки ажура, которые шли до самого пупка. Зак спустил тоненькие бретельки с плеч Андреа и начал стягивать тонкий, облегающий покров с ее груди ниже, еще ниже, открывая плоский, бархатистый живот и темный треугольник под ним, влажный, зовущий. Руки Зака ощутили этот немой призыв и на мгновение замерли, но вот они уже провожают невесомый лоскуток материи вдоль ее ног, и Андреа, сделав шаг, оставляет его лежать на полу.
В мгновение ока Зак подхватил Андреа на руки и отнес ее, все еще влажную, обнаженную, в угол и уложил на импровизированное ложе — кипу выгоревших на соленом морском солнце брезентовых чехлов. Андреа чувствовала его дрожь и знала, что и руки Зака, в свою очередь, ощущают трепет ее тела. Снаружи шторм со страшной силой обрушивался на море, но и здесь, внутри, разгорались не менее бурные страсти. Зак, охваченный невыносимым желанием, уже не в состоянии был сдержать свой порыв и остановиться, чтобы сбросить одежду, так велико было его возбуждение. Но распростертое перед ним нагое тело жаждало прикосновений его разгоряченной кожи, жаждало каждой клеточкой слиться с ним. Одного взгляда хватило ему, чтобы почувствовать это. И с безумной яростью Зак сорвал с себя одежду. Молниеносная вспышка вновь выхватила его лицо, и то, что увидела Андреа, было таким же первобытным и неистовым, как и сама буря. В его лице отражалась иная стихия, столь же стремительная и едва ли более управляемая. Но Андреа не догадывалась, что та же маска страсти отразилась и на ее лице. Зак заметил это и успел почувствовать, что их слияние будет таким же ненасытным и безудержным, как и шторм за окном. И он укротил свой порыв, насколько это было в его силах, чтобы не причинить ей боль в неистовом стремлении утолить эту безумную жажду.
Сигизмунд решил развеять неблагоприятное впечатление о себе как о похмельном ханыге, который ночует у Аськи за шкафом и стреляет у нее последнюю десятку.
Он попытался поцеловать Андреа нежно, но не смог совладать со своими губами, которые, вкусив сладкую терпкость ее губ, жадно ринулись к ее груди и задержались на мгновение, чтобы осушить капли дождя, затаившиеся в трепещущей ложбинке. Он нашел ртом набухшую почку ее груди и стал жадно покусывать ее, ласкать губами и языком, пока тело Андреа не выгнулось ему навстречу, и с ее губ не сорвался крик желания. И вот уже руки и губы Зака ласкают нежную и гладкую, как сатин, кожу внутренней стороны ее бедер, все ближе и ближе к заветному, влажному, манящему треугольнику, дразнят, искушают, испытывают ее терпение, пока в ней не нарастает мучительным и сладким ощущением приближение взрыва. Она стремится к этому и хочет оттянуть, остановить: рано, слишком быстро. Поздно.
— А что с этой картой? — спросил он.
— Говно, а не карта, — убежденно сказал вдруг викин знакомый.
Неистовый взрыв света потряс стены домика своей близостью, ворвался грохотом в их убежище в тот самый момент, когда тело Андреа натянулось, как струна, и отозвалось эхом на крик стихии. Темное, глубокое удивление колыхалось на дне глаз Андреа, когда она посмотрела на Зака, прежде чем упасть на спину. Опустошенная, удовлетворенная, она клубочком лежала подле него, морщинки смяли нежную кожу ее бледного лба, но Зак лишь улыбался. Немного погодя он пододвинулся поближе, и его жаркие губы приблизились к лицу Андреа. Он прошептал ей на ухо первые слова, сказанные им за этот долгий вечер, слова, которые должны были возродить угасшее было в ее теле желание. Горячий, тихий шелест его голоса рассказывал ей о том, что хочет сделать он и что хочет, чтобы сделала она, и Андреа почувствовала, как вновь пробуждается в ней желание. Зак целовал ее глаза и шею, его руки ласково бродили по телу Андреа, и любовная игра разгорелась с новой силой.
Сигизмунд заметил, что и он, и бойкая бабенка то и дело косят одним глазом в сторону старого вандала.
Ее тело, промокшее под дождем, успевшее остыть в неге умиротворения, внезапно стало горячим от дохнувшей на нее страсти. Зак вновь растянулся на их ложе из выцветших чехлов, и его кожа отсвечивала золотом в неверных вспышках молний, терзающих небо.
Карта была квалифицирована как сущее говно вот по какой причине. Изображала она — что? Правильно, Великое Переселение народов. А какой народ из переселявшихся был самым великим? Конечно же готы! А где, спрашивается, обозначены эти готы на карте? Где?
Не было готов на этой карте. Почему? Из–за рыбаковщины. Рыбаков считает, что кругом были одни славяне. А Италию кто в VI веке захватил? Пушкин?
Фантазии Зака увлекли Андреа, и, чувствуя в себе новый прилив страсти, она встала над ним на колени. Ее влажные волосы скользили по плечам Зака, пока он нежно, заботливо помогал Андреа устроиться сверху. И ее глаза разгорелись, напоенные ощущением всепроникающей силы его страсти. На безумных качелях неслась она сквозь неистовство бури, клокочущей снаружи, к следующему пику страсти. Руки Зака подхватили ее, помогая двигаться все быстрее и быстрее в неудержимой пляске любви к пронзительному, перехватывающему дыхание исступлению финального взлета, который потряс их обоих, отозвался сладкой, замирающей болью, когда они слились в совершенном, всецелом единении.
Из всех германцев одних только вандалов обозначили. Вынуждены были. И то потому лишь, что про «вандализм» каждый школьник знает.
Неистовство стихий улеглось. Сила бури и сила их страсти истаяли, подошли к концу. Зак посмотрел в лицо Андреа и заговорил уже обычным голосом:
Некоторое время оба увлеченно говорили о вандалах. Хвастались, что пытаются реконструировать «национальный вандальский характер».
— Изумрудные глаза, глаза русалки, зеленые, как море.
Сигизмунд слушал и про себя умирал со смеху. У Вики тоже было очень своеобразное выражение лица. Смешнее всего было то, что ни Валамир, ни Вамба, ни Лантхильда, ни тем более Вавила описанию «типичного вандала» решительно не соответствовали.
Подошел дед, ведя за руку Ярополка. Парочка поздоровалась и с Валамиром: бабенка — кокетничая, ее друг — рассеянно. Видно было, что иностранцы, даже чудаковатые, не входили в сферу их интересов. Ребята алкали подлинной древности.
Он приподнял Андреа и уложил рядом, возле себя, обхватив своими крепкими руками так, словно хотел укрыть ее от буйства стихии. Снаружи дождь, который до этого стоял сплошной, мощной стеной, Перешел в обычный, какой-то тихий после разгула страстей ливень, который казался отголоском охватившей их тишины и умиротворения.
Дед важно произнес:
— Дра–астис!
Они еще долго лежали вместе на ложе из парусов, соприкасаясь, но не произнося ни слова, и вслушивались в звуки стихавшего ливня, так и замершего где-то вдали, в шуршание ветра, который для порядка еще какое-то время ворчливо заметал песком следы разгула стихии, а потом удалился на покой, уступив место легкому, игривому бризу.
Это было едва ли не единственное русское слово, которое он освоил.
— Буря закончилась, — сказал Зак.
Стараясь не засмеяться, Вика сказала что–то Валамиру.
Андреа не отвечала, не могла ответить. Буря и в самом деле закончилась, буря, которая смяла ее волю, неистовая, страстная, безрассудная. Эта буря застигла Андреа врасплох, и как теперь отвечать Заку, она не знала. Андреа сдалась, оказалась бессильной перед лицом своего влечения к этому мужчине, но все еще не могла осознать, как же это произошло, и совершенно не понимала Зака.
— Ну ладно, мы пошли! — сказала бабенка. — Созвонимся.
— Что с тобой? — тихо спросил он.
Ее приятель снова широко и фальшиво улыбнулся, на миг вынырнув из своих размышлений, церемонно раскланялся с Сигизмундом и старым вандалом и с явным облегчением удалился.
— Ничего, — солгала она.
— Странноватые ребята, — сказал Сигизмунд, глядя парочке вслед.
— Андреа, нас все еще тянет друг к другу, даже сильнее прежнего, но что-то изменилось. Что?
Вика пожала плечами.
Она ответила одним словом:
— Просто очень упертые в одну тему. Кстати, мы с Аськой у них тогда и нажрались. В твой день рождения.
— Дориан.
Побродили по безлюдным залам скифской экспозиции. Подивились на шлемы для лошадей, украшенные оленьими рогами, на «голову вождя со снятым скальпом» (Сигизмунд машинально прочитал надпись на этикетке, когда Ярополк, вытаращив испуганные глаза, спросил — что это такое). Старый вандал увидел, как дитятко показывает на отрезанную и высушенную голову. Обрадовался. Пустился в объяснения. Мол, вождь рекилингов тоже вражьей головой хвастать любит.
Зак посмотрел на нее в ожидании продолжения.
Скифскую экспозицию дед одобрил. Богатые вещи захвачены — и кинжалы, и сапоги, и доспехи. Не то что глиняные горшки.
— Ты и Дориан. Бретт рассказал мне…
— Много воды утекло с тех пор, Андреа. У каждого из нас есть прошлое…
Вика предложила сводить деда с Ярополком в рыцарский зал, но Ярополк уже устал и хныкал. Да и Валамир был переполнен впечатлениями.
— Знаю, но ты никогда ничего об этом не говорил, и мне казалось, что это все еще продолжается, что ты и Дориан… Что ж, здесь так много странного творится, я не удивлюсь, если все это кем-то подстроено.
— В Эрмитаже ужасно устаешь, я заметила, — сказала Вика. — Воздух тут другой, что ли…
— О чем ты, Андреа? — Его серьезные серые глаза наблюдали за ней.
— Ты в рыцарский зал Вавилу с Вамбой своди, — предложил Сигизмунд. — Заодно голых богинь им покажешь. Они будут в восторге.
— Осыпь, камнепад в тот самый момент, когда я гуляла по пляжу. Я чуть под него не попала.
* * *
— Это здесь часто случается. Я должен был предупредить тебя.
Старый вандал — в меру сил и возможностей — приобщал Сигизмунда и его «наложниц» к благолепию. Так, он завел обычай трапезничать в столовой, при богах — Аспиде и годиск–квино. Лантхильда подавала в старой огромной супнице варево, куда обычно входили мясо, картошка, рис и макароны. Вкушали степенно, по очереди, из супницы. Тарелок не полагалось, зато полагались большие ломти хлеба, дабы не капать на скатерть.
— И в тот вечер, когда я рассказала Дэвиду об ожерелье Леонардо Доны, уверена, что кто-то подслушивал под окном.
Сигизмунд сперва стеснялся, но видя, как быстро приобщились Вика и Аська, устыдился и не захотел оставаться в меньшинстве. Кроме того, оказалось, что «одногоршковый» метод ничуть не хуже «многотарелочного».
— Всего лишь ветер. Наверняка. Ты же знаешь, как быстро он может здесь подняться. Просто из ниоткуда.
Обычная ложка для такой трапезы мелковата. Блюдя благочиние, дед — через Вавилу — разместил у Дидиса заказ, и вавилин скалкс изготовил на всю семью большие деревянные ложки.
— Да, — неуверенно произнесла она, — но теперь ты понимаешь, почему я беспокоилась. Я думала, кто-то в Дрого знает об ожерелье Леонардо Доны и пытается запугать меня, заставить уехать. И когда я услышала о вас с Дориан, у меня просто что-то щелкнуло в голове. То, что было в Сан-Хуане… мне вдруг показалось, что ты все это специально, Зак. Я чувствовала себя так, словно меня… использовали.
Кстати, Вавилу дед осуждал. Живя у Аськи, совершенно разложился Вавила и стремительно двигался к гамбургеру. Ворчал по этому поводу Валамир Гундамирович: мол, богами как частоколом обставился, а благочиния ни на грош!
После Эрмитажа дед был понур и мрачен.
— Ты бы сначала меня спросила, Андреа, вместо того чтобы замыкаться в себе. Почему ты этого не сделала?
Ярополка же трапеза изумила. Наталья решительно воспрещала лазить в кастрюлю. Здесь же это наоборот предписывалось.
— Потому что мне было слишком больно. Я чувствовала себя обманутой, такой уязвимой.
Балованный ребенок, естественно, полез к супнице первым и мгновенно огреб от деда Валамира ложкой по лбу. Ярополк сперва чрезвычайно удивился, потом решил зареветь, но испугался — больно уж страшно нахмурил брови дед. Поэтому Ярополк тянул сквозь зубы суп из большой ложки, тихонько точа слезу.
Он неторопливо погладил ее по спине. Тепло, нежно.
Сигизмунд не без любопытства наблюдал за тем, какой эффект оказала на избалованного Ярополка незатейливая макаренковская педагогика старого вандала.
— Да, уязвима. В этом одна из твоих изюминок, дорогая.
В разгар трапезы явилась Наталья. С порога уличила Сигизмунда в ряде особо тяжких преступлений. Носки Ярополку не сменил — вон, в пакете так и валяются… Стельки, конечно, не вытащил…
— Но это не дает ответ на все мои сомнения относительно Дориан.
Сигизмунд не стал ей ничего объяснять. По опыту знал — бесполезно. Просто молча провел в «трапезную». Наталья вошла и застыла как вкопанная.
Зак откинулся на спину, подложив руки под голову, и уставился в затянутый паутиной потолок.
Ярополка из–за стола было почти не видать. С одной стороны нависал громадный Вамба, похожий на медведя. С другой — страшный старик, весь в шрамах.
— С Дориан мы были вместе лишь раз, много лет назад. Она хотела такой стабильности, которой я не смог ей предложить, и Дориан открыла сезон охоты на Карла. Должен заметить, окрутила она его в два счета.
И ненавистная белобрысая сучка.
— Она бросила тебя ради твоего же дяди?
— Что-то вроде этого, тут много всего переплелось. Трудно объяснить. Она непростая женщина. Какое-то время я просто бредил ею, когда она ушла, весь мир был сплошная боль. Признайся я тогда в этом, все равно бы ничего не изменилось. И теперь я это понимаю даже лучше, чем тогда. Слишком разные у нас системы ценностей.
Белобрысая встала, быстро облизала ложку и положила ее на стол. Дед что–то сурово произнес, обращаясь к Наталье. Среди отребья — Наталья только сейчас заметила — затесалась холеная и строгая девица. Девица–то и перевела речи старого монстра:
На этом Зак замолчал, и что-то в том, как он обернулся, как привлек ее к себе, дало Андреа понять, что не стоит больше задавать никаких вопросов.
— Он говорит, чтобы ты садилась за стол. Его дочь уступила тебе свое место и свою ложку.
— Верь мне, Андреа, — сказал он. — Между мной и Дориан ничего нет. Совсем ничего, — решительно добавил он.
Наталья медленно стала наливаться краской. Ярополк заскулил, чуя поддержку.
— Верю, — прошептала Андреа.
— Ты понимаешь, Наталья, тут… — начал было Сигизмунд. — Такие дела…
Так оно и было. В этот момент. Но будет ли она так же верить ему и завтра? Этот вопрос не оставлял ее ни на минуту.
Валамир произнес еще несколько фраз. Вика передавала безразлично–брезгливым тоном переводчика видеофильмов:
Он нагнулся, чтобы поцеловать ее в щеку, и улыбнулся:
— Он говорит, что ты плохо воспитала сына Сигизмунда. Где ты научилась столь дурным манерам? В твоем сыне доброе семя, но скверный уход не позволяет этому семени развиться в полной мере. Он говорит, что Сигизмунд — хороший отец. Он рад, что его дочь носит семя Сигизмунда.
— Я рассказал тебе правду о своем прошлом. Теперь твоя очередь, Андреа Торнтон… Рафелло.
— Ярополк, пойдем отсюда! — ледяным голосом произнесла Наталья.
Андреа забилась в его руках и, наверное, вырвалась бы, но Зак держал ее крепко, прижимая к своему телу.
— Погоди, Наталья!.. Сядь ты, — засуетился Сигизмунд.
У нее пересохло во рту.
Вамба с ленцой разглядывал Наталью своими водянистыми глазами. Потом вдруг встал и легким пружинящим шагом вышел из гостиной.
— Ты знал?
Аттила что–то шепнул Вике. Та хихикнула.
Он кивнул.
Ярополк, бросив на скатерть ложку с недоеденным супом, заревел и устремился к матери. Ни на кого не глядя, Наталья направилась в прихожую. Сигизмунд метнулся за ней.
— Как… когда?
Зак рассмеялся и поцеловал ее в кончик носа:
— Да послушай ты наконец!..
— Когда ты сильно чем-то поражена, у тебя прелестная манера обращаться со словами, Андреа. Неужели ты думала, что я настолько непредусмотрителен в делах, чтобы не навести о тебе справки? Я узнал об этом на следующий день после того, как вернулся на Сент-Майкл. Когда я отвозил тебя в банк, в кабинете сэра Джорджа меня уже ждал телекс.
— Нам не о чем говорить.
Андреа хорошо помнила этот день. Помнила и разительную перемену, произошедшую в Заке, когда вечером она вернулась в Дрого-Мэнор. Утром он был таким внимательным, заботливым и вдруг стал холодным, подозрительным.
— Наталья!
— И ты оставил все как было, не уволил меня?
— И чтоб… — Не закончив гневной тирады, Наталья вдруг побелела и завизжала.
— Конечно. Я нанял тебя и знал, что с работой ты справишься. И оказался абсолютно прав, — сказал он и усмехнулся. — К тому же твое поведение меня заинтриговало. Я хотел разгадать твою игру и выяснить, есть ли другие игроки.
Сигизмунд обернулся.
— Ты подозревал меня в сговоре с кем-то из Дрого?
В дверях кухни в горделивой позе застыл Вамба. С его руки капала кровь. Глядя Наталье в глаза и ухмыляясь во весь рот, Вамба медленно наискось провел пятерней по физиономии, оставляя кровавые полосы.
— Вот только не надо. Умерь свой праведный гнев, Андреа. Взгляни на это со стороны: умышленно измененное имя, темное прошлое, свободный доступ к драгоценностям из коллекции Карла. Прибавь к этому еще и скрытность.
Зак ослабил захват. Андреа расправила затекшие руки и устроилась поудобнее. Она не ожидала такого поворота событий и никак не могла прийти в себя от изумления.
Затем он принял другую позу, еще более спесивую. Поиграл мышцами. Небрежным хищным шагом двинулся по коридору. Зацепил Наталью плечом.
— Но ты все же меня не увольняешь? — повторилась Андреа.
Наталья шарахнулась к Сигизмунду, вцепилась в его руку.
— Я был все время начеку, в чем только тебя не подозревал, но ты все время оставалась для меня загадкой, пленительной загадкой. Я хотел увидеть под маской твое настоящее лицо, но я хотел и большего. — Он поцеловал Андреа уже не так деликатно, как до этого, и прошептал: — Я хотел тебя.
Вамба скрылся в «светелке».
Андреа не могла не ответить на его поцелуй, но уже через минуту к ней вернулась прежняя серьезность:
— Все это время ты знал, кто я, но так ни разу и не воспользовался этим, не спросил о моем прошлом. Почему, Зак?
— Это отморозки, да? — горячечно зашептала Наталья. — С кем ты связался? Они же тебя убьют… Может, тебе бежать? Бог с ней, с квартирой…
— Я ждал, Андреа, просто ждал, когда ты сама расскажешь мне об этом.
— Наталья, поверь: это очень приличные люди, — стараясь говорить как можно убедительнее, сказал Сигизмунд.
И она рассказала ему все. О Венеции, Паоло и драгоценностях Каппелло.
Из гостиной вышла Лантхильда. Выпятив живот, произнесла важно:
— Сигисмундс! Аттила зват — кусат конес!
— Какой конец кусать? — пробормотал Сигизмунд.
— Еда… фодинс… еда итан! Надо. Нуу…
* * *
Когда за Натальей захлопнулась дверь, Виктория высказалась прямо:
Глава 10
— Ну и говнюк же ты, Морж! И как она только решилась замуж за тебя выйти?
Зак слушал. Голос Андреа смешивался с бормотанием дождя и шепотом ослабевшего ветра. Она говорила о прошлом, пока не рассказала ему все. Затем они, не дожидаясь, пока одежда просохнет, поспешили обратно в Дрого-Мэнор, дрожа от холода, пришедшего с бурей. Все стихло, но остались груды мусора, выброшенного на берег. И словно в напоминание о том, что не все осталось позади, несколько туч скрывали солнце.
— А я ее обманул, — беспечно сказал Сигизмунд. — Я тогда хорошим прикидывался. — И быстро перевел разговор на другую тему: — Слушай, а что он кровью–то вымазался?
— Понравиться ей хотел. Показать, какой он крутой.
— Понравиться? Зачем? — поразился Сигизмунд. Ему как–то и в голову не приходило, что кто–нибудь захочет понравиться Наталье.
Они тихо вошли в дом и, никем не замеченные, прошли через холл к лестнице. Андреа встала на ступеньку выше Зака; их губы были на одной высоте всего в паре дюймов друг от друга. Они улыбнулись такому счастливому совпадению и поцеловались, медленно, проникновенно.
Вика фыркнула.
— Увидимся за ужином, — прошептал Зак, прижимая к себе ее податливое тело.
— Старый ты становишься. Для чего мужчина женщине понравиться хочет?
Андреа кивнула, вдруг вспомнив, что кое-что осталось незавершенным, как та буря:
— Нам нужно поговорить о драгоценностях Каппелло, о том, что мы собираемся делать, — напомнила она Заку. — Я бы хотела подождать и сообщить обо всем семье в присутствии Дэвида.
Зак напрягся на мгновение, но тут же расслабился.
— Обсудим это позже, — пообещал он. — Сейчас нам обоим нужно принять душ и переодеться.
Глава девятнадцатая
Еще один, последний поцелуй, и Андреа побежала вверх по лестнице в свою комнату; Зак смотрел ей вслед. Она обернулась и обрадовалась, встретившись с ним глазами. Андреа уже привыкла к восхищенным, влюбленным взглядам, но, когда на нее вот так смотрел Зак, Андреа все еще бросало в дрожь.
Лето начиналось полувяло. Чтобы горожане не избаловались, Питер порадовал их в июне неделькой ноябрьских холодов.
Ей стало легче. Она рассказала Заку все о своем прошлом. Больше секретов не было. Он не задавал вопросов, не комментировал, но он слушал и, верила Андреа, понял. Вдвоем они справятся с семьей.
Сигизмунд затеял мороку с перерегистрацией «Морены». Естественно, дело затянулось. Все ушли в отпуска, везде намекали, что надо бы дать на лапу. Давать было нечего.
Андреа сорвала с себя мокрую одежду и, слегка нахмурившись, включила душ. Нэвиллы, мягко говоря, будут разочарованы. Их нужно убедить в том, что можно избежать скандала и даже выглядеть благодетелями Венеции, если вернуть драгоценности аккуратно. Это возможно, но нужно тщательно обдумать каждый шаг. Первое и самое трудное — убедить семью. Для этого необходимо присутствие Дэвида.
Виктория все больше времени проводила у своих друзей «из соседней подворотни». Как–то Сигизмунд спросил ее, о чем они там так подолгу разговаривают.
Андреа зашла под струю теплой воды и смыла холод со своей кожи. Напряжение не отпускало ее. Было во всей этой истории еще одно белое пятно. Кто помогал Нэвиллу? Этот человек мог бы доказать невиновность Паоло, но он может навсегда остаться неизвестным. Андреа поняла, что должна будет примириться с этим. Возврат драгоценностей уже сам по себе много значит. С их возвращением дело наконец будет закрыто. Венеция, драгоценности, Паоло — все это останется в прошлом.
— О готском языке, — ответила Вика.
Потянувшись за полотенцем, Андреа уже думала о будущем, другом будущем, в котором будет Зак. До встречи с ним она была пленницей прошлого; жила, словно в темном туннеле, который сама прорыла, стремясь только к одной цели. Затем в ее жизнь вошел Зак и медленно, иногда вынуждая ее поворачивать вспять, иногда мчаться вперед, вывел к свету другого мира, мира будущего.
— Что, они тоже?