— Разумеется.

Полин покусала нижнюю губу.

— Я вылила ему в лицо кислоту, — сказала она наконец. — И заставила его пить ее. Он скончался в страшных муках.

— Тогда, наверное, и руки себе обожгли? — предположила Соня.

— Это его вина, — сказала Полин упрямо.

Соня пожала плечами.

— А Сычиха тоже кого-нибудь убила?

Лицо Полин изменилось.

— При чем тут Сычиха?

— Откуда она взялась?

— Не знаю. — Видно было, что Полин неприятно обсуждать эту тему. Ей хотелось больше рассказать о себе.

Соня сказала:

— Жаль, что не знаете. Ну, до свидания, Полин. Если вам нетрудно, возьмите сегодня на себя вечернее чтение у княжны, а то у меня что-то болит горло.

* * *

Впервые Софья Думенская была выведена старой княжной в свет в день крестин Аннушки Скарятиной. Николай Григорьевич Скарятин отмечал столь торжественное событие с чрезвычайной пышностью. В своем большом доме он устроил грандиозный прием. Приглашены были, кажется, все, даже такая незначительная особа, как молодой Потифаров, недавно отвергший духовную карьеру и сделавший первую неудачную попытку поступления в университет. Провалившись на экзамене, он возвратился в Лембасово, где вполне пожинал плоды своего позора.

Игорь Сергеевич Вязигин, профессор медицины, отвергавший «обряды и предрассудки», явился на крестины исключительно из добрососедских побуждений, а заодно привлеченный обещанием отменных закусок и выписанного из Петербурга шампанского. Супруга его, г-жа Вязигина, напротив, обольщалась не столько закусками и шампанским, сколько возможностью видеть чужое счастье. Бог послал ей лишь одного ребенка. Неутоленные материнские чувства г-жи Вязигиной влекли ее к общению с младенцами.

Главным украшением общества, разумеется, считались гг. гусары расквартированного в Лембасово полка. Их явилось до десяти человек, один другого краше, с усами, мокрыми от шампанского, со стройными ногами, бряцающие, мерцающие и готовые решительно к любому испытанию — от мазурки до биллиарда.

После церковного обряда, к которому допущен был весьма ограниченный круг близких людей, хорошенький батистовый сверток, весь обвязанный бантами, был представлен Лембасовскому обществу. Николай Григорьевич, счастливый отец, принимал поздравления. Супруга его чувствовала недомогание и от участия в празднестве уклонилась.

Княжна Мышецкая подошла к Николаю Григорьевичу первой и любовно потрепала его по щеке.

— Вот вы и отец, Николенька, — промолвила она. — А ведь я помню, как вы родились.

Николай Григорьевич поцеловал ее руку и, выпрямляясь, вдруг встретился глазами с Соней, которая, вся в черном, стояла за левым плечом княжны. Старушка проследила его взгляд.

— Ах, да, Николя, — спохватилась она. — Позвольте вам представить — моя новая воспитанница, Соня. Это после Катеньки-то, после глупышки. Помните ее? Дурочка. А Соня, представьте, осталась без родителей, бедняжка. Как только мне сообщили, я сразу же за ней прислала. Нельзя было допустить гибель. В Петербурге же сплошной разврат! С Соней я надеюсь избежать тех ошибок, которые случились с Катей. Бог даст, благополучно выдам ее замуж.

— Думенская, — перебила княжну Софья и по-мужски протянула Николаю Григорьевичу руку.

Он взял девочку за руку и подержал мгновение, а потом выпустил и обратился к княжне:

— Это из каких же Думенских? Не из тех ли, от которых остался один только Митя? Он, кажется, окончательно проигрался в карты и пустил себе пулю в лоб. Похоронили на Смоленке, вне церковной ограды, на обрыве реки… Я виделся на днях в клубе с Котей Тищенко, а он был на похоронах и говорит: прежалкое зрелище. Человек пять провожающих и все уже пьяные.

— Да, это покойного Мити дочка, — подтвердила княжна Мышецкая. — Надеюсь, совсем на него не похожа.

— Лицом, кажется, не похожа, — сказал Николай Григорьевич, приглядываясь к Соне. — Впрочем, я ведь Митю плохо помню. Да и опух он от пьянства, изначальные черты совершенно изгладились.

Он встретил взгляд Сони, почему-то смутился, поцеловал опять руку княжне и поскорее отошел к другим гостям.

Полин приблизилась к княжне Мышецкой и произнесла, кося глазами в спину Николая Григорьевича:

— При взгляде на чужое счастье и сама делаешься счастливее, забываешь собственные испытания и невзгоды.

Княжна Мышецкая повернулась к Полин, зашумев платьем:

— О чем ты толкуешь, Полин? Какие у тебя, интересно, могут быть невзгоды?

Она строго смотрела на молодую женщину. Полин низко присела перед княжной:

— С тех пор, как я имею счастье пользоваться благодеяниями вашего сиятельства, — ровно никаких.

Княжна несколько мгновений жевала губами, обдумывая — наказать ли Полин за неосмотрительное замечание или же простить ради общей радости. Наконец она попросту забыла о Полин и величаво направилась к столам, за которым уже готовились играть в карты.

Полин еще долго не выпрямлялась после своего реверанса, провожая княжну взглядом.

Предоставленная самой себе, Соня прошлась по залу. На нее оглядывались с недоумением.

Соня водила пальцами по шелковым обоям на стенах, с отштампованным узором в виде китайских домиков и дракончиков с головами сомов; задрав голову, разглядывала медные светильники с абажурами в венчиках кованых роз; привлекали ее и расставленные вдоль стен стулья с изящными овальными спинками. Такое великолепие она видела впервые. Даже спустя много лет Софья помнила, какая горькая печаль ее охватила: сложись ее жизнь хотя бы немного по-другому, и у нее были бы собственная мебель и светильники ничуть не хуже этих…

Неожиданно она столкнулась с кормилицей, державшей младенца на руках. Та собиралась покинуть зал и перенести питомицу подальше от шумной толпы, наверх, в детскую, когда Соня задержала ее. Приподнявшись на цыпочки, Софья Думенская заглянула в личико младенца. Неосмысленное и красное, пахнущее по-звериному резко, оно морщилось, утопленное в кружевах. Круглый, как у рыбы, ротик открывался, видны были голые десны. Ребенок готовился заплакать.

— Ты вырастешь и будешь богатой, — прошептала Соня. — Все здесь — твое. А ты пока просто кусочек мяса и ничего не смыслишь.

В этот самый момент на другом конце зала яркая красавица Тамара Вязигина, дочь профессора медицины, показывала на Соню пальцем и спрашивала гусара Вельяминова, свою первую любовь:

— Кто та зловещая фигура в черном? Похожа на фею, которую забыли пригласить на крестины и которая явилась самовольно с ужасными дарами…

Гусар Вельяминов сонно взирал на прекрасную Тамару и размышлял одновременно о грядущей мазурке, о проигрыше вчера в покер подпоручику Ермольникову двадцати трех рублей и о слухе насчет того, что их полк отправляют в скором времени в отдаленную колонию, где, вроде бы, намечается «дело».

Тамара прогневалась на такое невнимание и покарала Вельяминова легким ударом веера.

— Да вы, кажется, меня не слушаете, господин Вельяминов!

— Отчего же, слушаю…

— О чем вы думаете?

— О том, как вы красивы, — рапортовал Вельяминов.

— Но ведь вы совершенно не об этом думаете! — надулась Тамара.

— Почему вы так считаете? — возразил Вельяминов. — В конце концов, это обидно, что вы постоянно меня подозреваете.

— Я так считаю, — произнесла Тамара, — потому что вы на все мои вопросы так отвечаете. Что бы я ни сказала. «Когда ждать вас завтра к чаю?» — «Ах, как вы красивы». — «Любите ли вы ореховый торт?» — «Вы так красивы». — «Правда ли, что китайцы едят тухлые яйца?» — «Вы очень красивы»…

— Что поделать, — сказал Вельяминов с сокрушенным видом, — если я постоянно только об этом и думаю!

— Узнайте для меня, кто эта девочка, — повелела Тамара. — Вон та, видите? В полном трауре. Мне она представляется весьма зловещей.

Вельяминов поцеловал ручку Тамары и двинулся к Соне, лавируя между гостями. Судя по ее хрупкой фигурке, Вельяминов решил, что девочка окажется прехорошенькой, но когда Соня повернулась, он был сильно разочарован: на него глянуло блеклое личико с острым носом и серыми губами. Стоячий черный воротничок еще больше подчеркивал нездоровую бледность и круги под глазами. Болотный мох порождает иногда такие грибы — на тонкой ножке, в юбочках, с синюшными щечками.

— Позвольте представиться, — храбро произнес герой-гусар. Он наклонил и поднял голову. — Корнет Вельяминов.

— Думенская, — сказала Соня.

— Помилуйте, — не смутился гусар, — не могу же я к такой прелестной юной особе обращаться по фамилии, как, можно сказать, к другому корнету!

— Почему? — спросила Соня.

— Потому что это неприлично, — ответил Вельяминов.

— Вы для чего со мной познакомились? — заговорила Соня, понизив голос. — Чтобы обучать меня манерам? Этим занимается княжна Мышецкая. Видите старушку? Вот она. Она моя благодетельница и строго следит за манерами и прочим.

— Что ж, как угодно, — отозвался гусар, почему-то обижаясь. — Я, конечно, не старушка княжна, мне вас манерам учить не с руки… А вы даже имени своего мне не сказали.

— Вы мне своего тоже, — возразила Соня.

— Я сказал — корнет Вельяминов.

— Я тоже, в таком случае, сказала — Думенская.

— Михаил.

— Софья.

— Вы танцуете?

— Нет. Вы же видите, что я в трауре.

— Это жаль. Я бы вас, пожалуй, пригласил на пробу. Мне кажется, вы должны очень легко танцевать.

И, прихватив по дороге два бокала с шампанским, гусар отбыл обратно к Тамаре Вязигиной с полным докладом о произведенной разведке.

К Соне между тем подбежала до крайности взволнованная Полин. Она так тяжело дышала, словно проделала долгий путь через пустошь, спасая свою жизнь от разбойников.

— Софи! — вскричала Полин шепотом. — Решается моя жизнь! Спасайте меня, дорогая подруга, иначе мне гибель!..

Соня, высоко подняв брови, уставилась на Полин.

Та покачала головой:

— Не делайте больше такую гримасу, у вас от нее весь лоб в крошечных морщинках, а это некрасиво. Я стараюсь вообще не шевелить лицом, чтобы остановить старение.

— Я всегда буду молодой, — ответила Соня. — И умру молодой. Точнее, когда я умру, я буду старая, но прежде этого останусь вечно молодой.

— Софи, спасите меня, — прошептала Полин. — Я хочу упросить ее сиятельство, броситься к ногам…

— Зачем? — удивилась Соня. — Да здесь как-то и неудобно бросаться к ногам. Княжна играет сейчас в карты с какими-то стариками.

— Подпоручик Рыжов взялся ухаживать за мной… Софи, я умираю… Он приглашает меня на вальс и вторую мазурку. Что делать? Я не смею отказать. Но ее сиятельство могут быть прогневаны. Я на перепутье и хочу броситься к ногам.

— А я здесь при чем? — спросила Соня.

— Если мы бросимся вдвоем, — сказала Полин, и ее глаза сделались безумными, — то ее сиятельство позволят. Не захотят лишить меня счастья.

— По-моему, Полин, княжне до вас сейчас очень немного дела, — проговорила Соня. — Танцуйте себе, с кем хотите.

Полин окинула Соню взглядом.

— Я не такая храбрая, как вы, Софи, я боюсь побоев. А после Катиной смерти, которая проистекла от чрезмерного увлечения танцами, княжна особенно следит за нравственностью.

Соня молча пожала плечами и отошла. Ей было скучно продолжать этот разговор.

Она принялась опять разгуливать по залу, выглядывая то в одно, то в другое окно и любуясь видами. Виды, впрочем, были так себе, но все прочие зрелища увлекали Соню еще меньше.

Неожиданно кто-то произнес прямо у нее над ухом:

— Танцы — бесчеловечное изобретение человечества, нарочно созданные для взаимного издевательства. Не находите?

Соня обернулась.

Перед ней стоял молодой человек с бледным лицом, покрытым пламенеющими прыщами. Он был одет строго, даже элегантно, однако держался скованно — очевидно, находясь в непрестанном памятовании своих прыщей.

— Петр Потифаров, — представился он.

— Софья Думенская, — ответила Соня.

Он чуть прищурился.

— А я ведь вас не знаю.

— Я вас тоже не знаю, — засмеялась Соня. — Впрочем, вы милый.

— Мне больше лет, чем можно было бы подумать, — Потифаров коснулся лба, намекая на основной недостаток своей наружности, — позднее созревание. Проистекло, полагают медики, от чрезмерного увлечения книгами. Люблю историю, знаете ли, и преклоняюсь перед философией. Вы изучали уже «Книгу мертвых»? Я прочел все, особенно древнеегипетскую. Там миллионы разных толкований, а из иероглифов у меня самые любимые — в виде глаза и в виде такой сложной штучки, трудно объяснить на пальцах… Позвольте, я начерчу.

Он принялся водить пальцем по подоконнику.

— Вот так, здесь такие пимпочки, и тут еще перевязочка. Называется «Са».

Соня сказала:

— Это просто поразительно. Откуда можно знать, как это называется? Разве кто-нибудь сейчас говорит по-древнеегипетски?

— Несколько профессоров египтологии весьма бойко общаются между собою на этом языке, — поведал Потифаров. — Я присутствовал на одном диспуте в Академии. Диспут был открытый, прийти мог любой человек, а я все-таки без пяти минут студент и весьма интересуюсь… Звучит чрезвычайно любопытно, особенно если закрыть глаза и все это себе наглядно воображать… Я и воображал, и перед моим внутренним взором непрестанно скакали различные иероглифы. Но потом другой профессор начал возражать, а ему возразили, что он принадлежит к фиванской школе, а эти двое профессоров — к мемфисской, и что амонопоклонники совершенно не понимают птахопоклонников, и что это абсолютно естественно, потому что в Древнем Египте они тоже друг друга не понимали. То есть, вообразите… как вас зовут, вы сказали?

— Софья Думенская.

— Вообразите, Думенская, — все было абсолютно как в Древнем Египте! Я ощущал себя на берегах Нила!

Потифаров крепко пожал Соне руку своей влажной прохладной рукой и отошел.

Проносясь мимо в вальсе с гусаром Вельяминовым, Тамара Вязигина едва не сбила его с ног. Вельяминов что-то сказал Тамаре на ухо, Тамара засмеялась, а Потифаров сердито махнул рукой. Соня оперлась руками о подоконник. Проскакала, вальсируя, Полин. Она впилась в плечо подпоручика Рыжова с безумной силой, глаза ее были полузакрыты, губы шевелились. Подпоручик Рыжов имел ошеломленный вид.

Потифаров опять подошел к Соне.

— Я уверен, что он назвал меня «дураком», — прошипел он, провожая взглядом Вельяминова, который продолжал что-то нашептывать красавице Тамаре. — Полагаю, я обязан теперь вызывать его на дуэль.

— А вы знаете какие-нибудь неприличные слова на древнеегипетском языке? — спросила Соня.

— Что? — удивился Потифаров.

— По-русски я много знаю, знаю и на латыни, — сказала Соня. — У меня был частный учитель классической латыни, недолго, правда. Приходил к отцу пить. Как выпьет — так обучает меня непристойностям. Римляне, говорит, весьма много их писали на стенах, и раскопки городов Помпеи, Стабии и Геркуланум открыли нам глаза на античность… А древние египтяне что на стенках писали?

Потифаров молча следил за Вязигиной глазами.

Соня дернула его за рукав.

— С вами дама разговаривает, господин Потифаров!

Он как будто очнулся и перевел на нее взгляд.

— Древние египтяне были народом благочестивым и на стенах писали гимны своим божествам, — медленно проговорил он.

— Ну тогда и я вам не скажу, как на латыни будет «жопа», — сказала Соня.

Потифаров покраснел, а Соня ужасно расхохоталась.

Глава двадцать вторая

Через два дня после памятного приема у Скарятиных гусарский полк, к великому огорчению местных дам, покинул Лембасово и направился в Пулково, откуда должен был лететь на отдаленную колонию, где действительно намечалось «дело». Полин, запершись у себя, рыдала и давала страшные клятвы читать все-все газеты и долго-долго ждать письма. Княжна заказала молебен.

Соню начали обучать плетению кружев. Занималась этим любимица княжны — Неонилла Павловна, единственная из всех приживалок, к которой обращались по имени-отчеству. Говорили, будто она пришла в Петербург пешком откуда-то из Сибири и что в родном городе ее держал взаперти местный градоправитель: слишком дорожа ее искусством, он не позволял Неонилле Павловне никуда отлучаться. Но мастерица сплела кружевную лестницу и однажды самовольно покинула место своего заточения, а затем, переодевшись богомолкой, пустилась в странствия.

Княжна приютила ее у себя, дала ей лучшую комнату, возвысила до привилегированного положения и с той поры безраздельно пользовалась всеми навыками Неониллы Павловны. Многие в Лембасово (и даже в самом Петербурге) выпрашивали у княжны изделия Неониллы Павловны, хотя бы на продажу, но княжна соглашалась очень редко.

Неонилла Павловна была лет пятидесяти, рано увядшая и постаревшая, с выкаченными светлыми глазами и тоненькими, в ниточку, губами. Казалось, изумительное мастерство существует отдельно от своей носительницы; не может ведь такого быть, чтобы тончайшие кружева выходили на свет из-под красноватых, шелушащихся рук, чтобы покрытая свалявшимся седым мхом голова измышляла такие дивные узоры?

В разговорах Неонилла Павловна была скучна, а по характеру — чрезвычайно склонна к доносительству. Она ничего не объясняла Соне — то ли не умея учить, то ли попросту не желая с кем-либо делиться; всю работу она исполняла сама, а потом жаловалась княжне на непонятливость и леность ученицы.

Плетение кружев совершенно не занимало Соню, равно как и музицирование.

Княжна мягко выговаривала своей воспитаннице за неблагодарность.

— Как ты можешь, Соня, поступать так глупо! — говорила княжна во время чая под мерное кивание всех своих приживалок. — Это, по меньшей мере, неразумно! Я намеревалась подготовить тебя к достойному замужеству. Еще ничего не решено, но, возможно, найдется кто-нибудь в Лембасово, кто захочет взять тебя без приданого. На балу у Скарятиных, я знаю, тобой заинтересовался молодой Потифаров. Ты удивлена? Напрасно. Мне об этом сообщили.

Соня поймала взгляд Полин и поняла, что именно она и передала княжне насчет беседы «новой девочки» с прыщавым Потифаровым. Очевидно, Полин пыталась таким способом отвлечь внимание от ее собственных бальных похождений.

— От меня, милая Соня, ничего не скроется, — продолжала княжна, покачивая головой. — Даже и не пытайся. Я осведомлена и о том, что ты не делаешь никаких успехов в музыке. Почему? Тебя не увлекает музыка?

— Нет, — сказала Соня, перехватив злобный взгляд Сычихи. — Совершенно не увлекает.

— Ты обучаешься музыке не для того, чтобы она тебя увлекала, — сказала княжна, — а для того, чтобы быть всесторонне приятной и хорошо смотреться в гостиной. Музицирование привлечет к тебе достойных женихов, а впоследствии станет основой для семейных вечеров. По крайней мере, ты сможешь играть песенки для детей, если не сумеешь освоить что-нибудь более сложное.

Во время этого монолога Соня преспокойно пила чай, а Полин сверлила ее глазами. Едва лишь княжна сделала паузу, как Полин воскликнула:

— Если бы меня обучали всему, чему пытаются обучать тебя, Соня! Как бы счастлива я была!

Княжна перевела строгий взор на Полин:

— Разве ты несчастлива, Полин? Я уже не в первый раз слышу от тебя странные разговоры о твоем несчастии! Объяснись.

Полин покраснела, опустила глаза и пробормотала что-то насчет «долгого отсутствия известий от одного господина подпоручика…»

— Все это глупости, — сказала княжна и вернулась к Соне. — Неонилла Павловна также недовольна твоим безразличием. Как такое возможно, Соня? Многие отдали бы палец за право видеть Неониллу Павловну за работой, а ты воротишь нос! Это все нехорошо. Ты понимаешь, Соня, что поступаешь нехорошо?

— Не знаю, — сказала Соня. — Она меня ничему не учит. Да я и не хочу — я путаюсь в этих нитках.

Неонилла Павловна с силой поставила чашку на блюдце, вскочила из-за стола, обливаясь слезами, и поскорее выбежала из комнаты.

Кругом на Соню зашипели:

— Беги просить прощения! Беги, умоляй не гневаться!

Соня встала.

— Да, ступай, — сказала княжна, очевидно, очень расстроенная.

Соня вышла. Неонилла Павловна ожидала ее, очевидно, не сомневаясь в том, что произойдет. Она заранее сжала губы и выпучила глаза еще больше.

— Неблагодарная, — прошептала Неонилла Павловна.

— А ты — дура, — преспокойно сказал ей Соня и спустилась на двор.

Неонилла Павловна зашлась громким криком, который разразился рыданиями, затем — судорогами и наконец все завершилось глубоким обмороком. Вокруг Неониллы Павловны собрались приживалки: ей растирали виски уксусом, давали нюхать какую-то гадость на платке, обмахивали фартуками и каталогом «Сельскохозяйственной выставки», присланным зачем-то из Петербурга.

Полин побежала скорее искать Соню, чтобы объявить ей обо всем происходящем. Она застала Соню возле сарая. В руке у Сони был молоток.

— А, Полин! — сказала Соня. — Хорошо, что ты здесь. Хочу тебе кое-что показать. Смотри!

Она взмахнула молотком.

Полин отшатнулась и взвизгнула.

— Больше никакой музыки! — крикнула Соня. — Никаких кружев! Ясно?

Она с силой ударила себя по пальцам левой руки и отшвырнула молоток. Ее лицо перекосилось от боли. Вся дрожа, Соня опустилась на колени, скорчилась и застонала сквозь зубы, тихо и зло.

Полин в ужасе коснулась ее плеча.

— Уйди, — сказала Соня до странного спокойным, ровным голосом.

Полин помялась еще немного поблизости, потом скрылась. Соня не заметила ее исчезновения.

Боль постепенно отступала. Соня выпрямилась, встала. Рука распухла, пошевелить пальцами казалось невозможно. Соня пошла по дорожке сада к воротам, стараясь не тревожить больную руку.

Она выбралась к реке Агафье. Здесь дышать стало как будто легче. Кругом росла высокая, сочная трава, под ногами то и дело хлюпало, незабудки сияли в низинах тихой радостью, а белые зонтики, окруженные роем насекомых, источали медовый аромат. Это был какой-то другой мир, не похожий ни на тот, где жила Соня до смерти отца, ни тот, где она очутилась по воле княжны. Чтобы быть полноправным обитателем этого мира, требовалось сделаться какой-нибудь букашкой.

Скоро уже Соня оказалась на самом берегу. Она остановилась над обрывом и смотрела, как бежит внизу пересохшая к лету речка.

Передохнув, Соня пошла по узкой тропинке, вьющейся над обрывом, а затем увидела вход в старую пещеру. Соня спустилась вниз по ступенькам, которые были образованы выступающими корнями деревьев, пару раз проехалась на спине и наконец на четвереньках забралась внутрь.

Там было прохладно. И темно. И очень тихо.

Соня поднялась, сделала несколько шагов в глубь пещеры. Ей пришла в голову мысль объявить себя религиозной искательницей и поселиться здесь, вдали от людей. Пусть-ка княжна попробует выкурить ее отсюда!

Чей-то тихий стон оборвал Сонины мечтания. Она прислушалась, но ничего больше не услышала. Впрочем, этого и не требовалось: теперь она ощущала чужое присутствие так явственно, словно воочию видела вблизи кого-то постороннего. Чужак находился впереди, за узким лазом, ведущим куда-то в бесконечную глубину земли.

Не колеблясь ни мгновения, Соня проползла этим проходом и очутилась во второй пещере, больше первой, широкой, с низким потолком. Если затаить дыхание и навострить слух, можно было уловить, как еще дальше в земном чреве течет вода.

У Сони не было никакого светильника, поэтому она пробиралась на ощупь. Пещера представлялась ей огромной, но в следующее же мгновение она натыкалась на стену или задевала плечом острый выступ и останавливалась, пытаясь определить, куда ей двигаться дальше.

— Я здесь, — раздался очень тихий голос.

Неожиданно Соня поняла, что видит в темноте. Она не стала допытываться, как такое могло случиться. Все происходило как будто само собой. В рассеянном сером свете хорошо различима была теперь часть стены с ровными, нависающими друг над другом выступами, а под ней, в длинной и узкой норе, — небольшая, похожая на детскую, фигура.

Одна рука человечка вытянулась и вцепилась в камни, другую он подложил себе под щеку. Он был щуплым и угловатым. Светлые глаза беспокойно выслеживали каждое движение Сони.

Она отвела с его лица длинную прядь. Волосы на ощупь напоминали искусственные: слишком тонкие, чуть сальные, покрытые легкой пылью.

— Кто ты? — спросила Соня.

— Кто ты? — проговорил он в ответ.

Соня задумалась ненадолго. Существо следило за ней с тревогой, как будто ожидая от девочки какого-то важного решения.

Потом оно прошептало:

— Я голоден.

И стремительным движением схватило губами сломанные Сонины пальцы. Она вскрикнула от острой боли, когда он прокусил ей кожу и принялся жадно сосать.

— Пусти! — Соня резко высвободилась и отползла подальше. Рука горела.

— Я умру, — сказало существо. И повторило: — Я голоден.

Соня не отвечала. Ей чудилось, что у нее даже голова распухла, так сильна была боль.

Существо зашевелилось, неловко, боком выползая из норы.

— Как ты здесь оказался? — спросила Соня.

Он жадно следил за каждым ее жестом, вздрагивал всем телом, вздыхал и снова затихал.

— Кто ты? — повторила Соня. И с замиранием сердца добавила: — Ты ведь не человек?

— Я не знаю, — прошелестело существо. — Может быть.

— Я буду называть тебя Харитин, — предложила Соня.

— Зачем? — спросил он.

— Мне так проще.

Он еле слышно шепнул:

— Я умираю. Я голоден.

— Я накормлю тебя, — обещала Соня. — Ты не умрешь.

Он сделал усилие и подполз к ней еще чуть-чуть, но Соня теперь была начеку.

— Нет, — отстранилась она. — Меня ты больше не тронешь, запомни. Никто меня больше не тронет.

Она выбралась из пещеры тем же путем, что пришла. Летний день ожидал ее за выходом, как и прежде, но теперь он как будто померк в Сониных глазах: она владела тайной, которая была могущественнее и ярче любого летнего дня.

Соня прошла по знакомой тропинке над обрывом. Рука у нее кровоточила. Насекомые то прилетали и кружились роем, то вдруг, сдуваемые ветерком, куда-то исчезали. Напрасно река старалась, пела на перекатах. Что значило пение реки, если там, глубоко под землей, в сплошном и влажном мраке пещеры, пряталось странное создание? Всем сердцем Соню тянуло к нему, но пока оно голодно, оно остается опасным, и его нельзя приручить.

Соня подставила лицо солнцу так жадно, словно прощалась с ним. На лугу солнце казалось свободным, кусачим, в то время как в имении княжны оно было прирученным и сонным, как кастрированный кот.

— Софи! — услышала Соня знакомый голос и вздрогнула.

По дорожке, путаясь в траве и юбках, к ней спешила Полин. Прическа Полин слегка растрепалась, глаза были заплаканы.

— Софи, бедная девочка! — восклицала Полин. — Разве можно так пугать?

Соня остановилась среди луга и смотрела, как Полин приближается к ней. Сейчас Полин вдруг показалась Соне очень красивой. Люди нередко хорошеют, когда становятся испуганными или несчастными. Может быть, и княжна об этом знает и потому мучает окружающих.

Неожиданно на губах Сони появилась улыбка.

— Не стоило так беспокоиться, Полин, — проговорила она.

Полин приостановилась, вглядываясь в Сонино лицо. Недоуменная тень промелькнула в глазах Полин.

Соня спросила:

— Что там в усадьбе? Все тихо?

— Неонилла Павловна от твоего поведения захворала, — сообщила Полин. — Лежит в полуобмороке. Ей ставят компрессы на голову и делают горчичные припарки на ноги, чтобы оттянуть кровь. Думают послать за пиявками, но княжна очень противится. Княжна ненавидит голых гадов и не терпит их в своем окружении.

Соня сорвала травинку, принялась жевать уголком рта.

— А обо мне что говорят? — поинтересовалась она наконец.

— Сперва чрезвычайно бранили, но затем княжна сказала, что ты еще очень молода и твой характер необработан, — доложила верная Полин. — Чередование умеренных наказаний и легкой похвалы должны будут способствовать воспитанию из тебя истинно добродетельной девушки, пригодной для достойного замужества. Это собственные слова княжны, — прибавила Полин, поднимая руку, словно обороняясь от гневного взора Сони. — Остальные сразу тоже принялись искать у тебя добрые черты.

— И какие нашли? — прищурилась Соня.

— Только то, что ты много страдала.

— Ах, Полин! — произнесла Соня с чувством. — Тебе одной хочу открыть мою тайну.

Полин побледнела еще сильнее и принялась заправлять за ухо выбившуюся из прически прядку.

— Вот теперь ты напугала меня, Софи.

И посмотрела на подругу с жадным любопытством.

— Я собираюсь стать отшельницей, — сообщила Соня. Ей стоило больших трудов не расхохотаться. Еще час назад она действительно об этом задумывалась и даже разработала целый план — как поселится в пещере, будет предаваться размышлению и молитве, как состарится прежде времени и прослывет прозорливицей; уж тогда княжна не посмеет подсылать к ней своих приживалок, бить и мучить ее, обрабатывать ее характер!

Сейчас Соня старательно возвращала себя к этим мечтам и высказывала их с преувеличенной серьезностью. Каждое мгновение ей чудилось: вот сейчас Полин пожмет плечами и заметит: «Нельзя же врать так скучно, с полным неверием в каждое свое слово!» Но этого не происходило — Полин поверила.

— Идем! — воскликнула Соня. — Идем, я покажу тебе то место, где намереваюсь скрыться от людского взора. Ты будешь приносить мне еду — тайно. Совсем немного еды, чтобы никто не замечал пропажи. К тому же я должна буду умерщвлять свою плоть, поэтому мне поневоле придется голодать.

Полин пошла вслед за Соней по тропинке. То и дело Полин останавливалась и оборачивалась назад, словно смутно предчувствовала что-то. Однако Соня не замедляла шаг и не подгоняла Полин, и та в конце концов послушно следовала за подругой.

Возле входа в пещеру Полин снова заколебалась.

— Ты здесь собираешься жить?

— Это лучшее место, — заверила ее Соня. — Я все обдумала. После случившегося я уже не могу вернуться к княжне. Меня там уморят.

— Не говори так! — возмутилась Полин. — Княжна — наша благодетельница.

— Идем, — не слушая, Соня пригнула голову и вошла в пещеру. — Иди же сюда, — повторила она. — Я покажу тебе.

Полин осторожно проникла внутрь пещеры и застыла у самого входа. Ее как будто парализовало от страха.

— Здесь темно, тесно, — проговорила Полин. — Как ты сможешь тут жить?

— Я покажу тебе, — откликнулась Соня. — Давай руку.

Она крепко ухватила Полин за руку и потащила за собой. Полин немного упиралась, но все же шла.

Возле узкого лаза, ведущего во вторую пещеру, Соня остановилась. Не выпуская Полин, она крикнула:

— Харитин, сюда!

Полин дернулась, но Соня держала ее крепко.

— Погоди, не торопись. Ты еще ничего не видела.

Раздалось негромкое шуршание, а затем из лаза показалась голова, за нею узкие плечи и, наконец, извиваясь, выползло наружу все тело — угловатое, истощенное тело подростка с узкими босыми ступнями. Оказавшись в пещерном зале, тот, кого Соня называла «Харитином», встал на четвереньки и быстро побежал вперед, к обеим женщинам. Он тихо постанывал и качал головой, а когда поднял лицо, видно было, что с его губ сползает слюна.

Соня резко толкнула Полин вперед, и та, не ожидавшая подобного, упала на пол рядом с Харитином. В мгновение ока Харитин надавил локтем ей на грудь и наклонил голову к ее шее. Полин сдавленно вскрикнула, а Харитин забрался на нее сверху и начал сосать прямо из вены на ее горле. Он содрогался всем телом и постанывал, а Полин лишь раскрывала глаза — все шире и шире, пока они вдруг не остекленели.

Наконец Харитин вздрогнул в последний раз, помедлил и сполз с неподвижного тела Полин. Соня присела рядом на корточки, коснулась его лица.

— Харитин, — позвала она.

— Это мое имя? — спросил он.

— Тебе нравится?

— А тебе нравится? — переспросил он.

— Да. Харитин. Я буду так тебя называть.

— А ты?

— Я — Соня.

Он посмотрел на неподвижное тело.

— А она?

— Разве она имеет значение? — удивилась Соня.

— Во мне ее кровь, — объяснил Харитин. — Я живу ее жизнь.

— Ее звали Полин, — сказала Соня.

Харитин нежно потерся о Сонино плечо щекой.

— Я теперь долго буду сыт.

Соня не ответила. Странно, что она не колебалась, когда привела Полин на убой. И еще странно, что эта смерть, произошедшая у нее на глазах, не оставила никакого следа в ее душе. Может быть, это потому, что Соня слишком часто видела мертвецки пьяных людей и привыкла к тому, что жизнь ровным счетом ничего не стоит. Многие друзья отца, да и сам отец, превращались в мертвецов, а потом воскресали, но воскресали лишь для того, чтобы снова умереть. Они проделывали это много раз, и ни в одном из своих состояний не представляли собой ничего доброго или полезного.

— Нужно вытащить отсюда тело и бросить в реку, — сказала Соня.

— Зачем? — удивился Харитин.

— Чтобы покончить с ним… с ней. С Полин.

Харитин больше ни о чем не спрашивал. Он встал на ноги и приблизился к выходу из пещеры. При ходьбе он кособочился — держал одно плечо чуть выше другого. Но в каждом его движении была странная, завораживающая грация, и Соня, наблюдая за ним, чувствовала, как сладкое тепло разливается по ее груди и животу.

Харитин осторожно выглянул наружу и сразу отпрянул в полумрак пещеры.

— Там слишком ярко, — пробормотал он.

— Там ясный день, солнце, — объяснила Соня.

— Жжет, — сказал Харитин.

— Ты боишься солнечного света?

Харитин пожал плечами.

— Многие боятся, — неопределенно ответил он.

Соня по-прежнему сидела на камнях, рядом с неподвижной Полин.

— Откуда ты взялся такой, Харитин? — спросила она тихо. — Откуда ты пришел?

Он не мог ей объяснить. Ему не хватало для этого слов. Но не только обычных слов, из обыденного русского языка, — этих слов не нашлось ни в одном из существующих языков. Наверное, не было их и в языках несуществующих.

Хотя он пытался. И при первой их встрече, и потом, спустя много лет.

Мир Харитина был сумеречным, серым. Там различались мириады оттенков серого — гораздо больше, чем в состоянии улавливать человеческий глаз. В мире Харитина обычные люди оставались невидимками — слюдяные тени, проходящие сквозь пространство и время без всякого ощутимого следа.

В пещере имелось странное место, где сумерки смыкались с тьмой. Там очутился Харитин, в мире, где тонкие оттенки серого были заменены цветовыми пятнами; он очутился в мире плоском, чересчур ярком, чересчур грубом.

Он забрал жизнь у молодой женщины, чтобы начать жить в этом плоском, грубом мире.

* * *

Соня явилась в дом княжны под вечер. Ее привел молодой человек, похожий на поэта и на калеку. Княжна, рыдая, покачивалась в саду на плетеном кресле-качалке. Те приживалки, что отгоняли от нее мух и стояли у нее за спиной, держались сонно и равнодушно (им надоела вся эта история с новой воспитанницей); те же, что оставались в поле зрения княжны, наперебой совали ей батистовые носовые платки, роняли слезы и поминутно бегали за успокоительным отваром.

Неонилла Павловна находилась в своей комнате и там, опоенная успокоительными отварами, мирно спала.

— Ведут! Ведут! — курлыканье птичьей стаи неслось впереди Сони, медленно шагавшей по дорожке сада. Харитин держал ее под локоть.

— Ведут, княжна-матушка, голубушка-благодетельница, ведут, нашу бедочку, ведут, сиротиночку!