– Спокойно, сэр, – сказал Греттир сам себе, заглядывая на дно кубка, где еще плескалось вино. – Спокойно. Хелот уехал в Шервудский лес, ибо из-за вас, сэр, он продался этим разбойникам и с присущей ему честностью помогает им выполнять их злодейские замыслы. Насколько я помню, впрочем, срок его службы недавно истек, а в Ноттингаме Хелот так и не появился. Уж не погиб ли он, храни его Дева Мария?

Так. – Греттир наполнил вином пятый кубок. – А теперь поразмыслим над тем, что увидели сегодня.

Сегодня, впрочем, мы ничего особенного не увидели. Гай Гисборн был на высоте, и правопорядок во время турнира царил образцовый. Леди Джен, к ее великому торжеству над леди Марион, была провозглашена королевой турнира. Греттир Датчанин, как того и следовало ожидать, был повержен на землю в первом же бою и с пробитым щитом и вывихнутой ногой устроился в шатре на краю ристалища.

Зрелище сражений было великолепно. Рыцари с топотом носились друг за другом на могучих конях, их разноцветные плащи взвивались в ярко-синее небо, слышался треск копий и лязг доспехов. Двое получили серьезные ранения. Дамы напряженно выясняли, кто чьи цвета носит. Словом, праздник удался.

Под конец произошло нечто неожиданное. Героем дня был уже почти окончательно признан сэр Гарсеран из Наварры, открыто носивший цвета леди Джен. Он поверг наземь пятерых противников подряд, сменил восемь копий и два щита, и, когда он под всеобщие овации в последний раз проехал по ристалищу, герольд выкрикнул:

– Доблестный Гарсеран из Наварры, сразивший сегодня всех своих противников и ни разу не коснувшийся спиною земли, бросает вызов тому, кто еще осмелится выступить против него!

В полной тишине из-за шатров на белом коне выехал совершенно незнакомый рыцарь и крикнул, что принимает вызов.

Шериф приподнялся, всматриваясь в его лицо (незнакомец был без шлема), потом повернулся к Гаю:

– А это кто такой, Гисборн?

Гай пожал плечами.

– Понятия не имею, – ответил он.

Тем временем неожиданный соперник Гарсерана подскакал к нему и на полном ходу бросил у ног Гарсеранова коня свою перчатку. Гарсеран поддел ее на копье и вознес над головой. Оба бойца разъехались по разным концам ристалища и ринулись друг на друга, выставив копья. Раздался адский треск – и вот уже Гарсеран выбит из седла. Разъяренный наваррец забарахтался на земле. Слуги помогли ему подняться на ноги.

Его противник, объехав ристалище по кругу под торжествующий рев зрителей, спрыгнул на землю и обнажил меч. Рядом с высоким, атлетически сложенным Гарсераном незнакомец казался совсем хрупким, а доспехи на нем были куда легче, чем на наваррском рыцаре. Однако довольно быстро выявились преимущества незнакомца: он казался более умелым бойцом. К тому же Гарсерана, как всегда, подводило дыхание. Различные излишества, которым он регулярно предавался, сделали свое дело: через десять минут Гарсеран уже начинал задыхаться. Поэтому он, как правило, наваливался на противника всей своей массой и старался поразить его тяжелым мечом, используя исключительно грубую силу. Легкий как перо соперник Гарсерана, вооруженный «мечом левой руки» вместо двуручного, свободно уклонялся от бешеных атак, не пытаясь их отражать. Наваррский красавец уже начинал дышать ртом.

Шериф, наблюдавший за схваткой, подозвал Гая Гисборна поближе.

– Посмотрите, Гисборн, какой трусишка принял вызов нашего Гарсерана! Ни одного удара, ни одного выпада! Сплошная беготня! – Шериф приподнялся в своем кресле и крикнул насмешливо: – Заяц! Петляющий заяц!

Гай пожал плечами. Он видел, что Гарсерану конец.

В этот момент Гарсеран оказался на земле. Незнакомый рыцарь упал коленом ему на грудь и, прижав его правую руку с мечом, отстегнул Гарсерану шлем, явно намереваясь перерезать ему горло. С леди Джен приключилась истерика.

– Черт знает что такое, – сказал шериф, поднимаясь со своего места. – Я повелеваю вам остановиться, сэр рыцарь!

Рыцарь наклонил голову в поклоне и встал на ноги. Гарсеран завозился на земле, перевернулся на четвереньки и, цепляясь за руку герольда, поднялся. У герольда было усталое пожилое лицо, странно контрастирующее с яркими одеждами глашатая торжества.

– С согласия обоих доблестных бойцов, – прокричал герольд, – победа присуждается нашему гостю, благородному Гури Длинноволосому!

Это известное в рыцарском мире имя заставило всех зашуметь. Знаменитый Гури, получив из рук шерифа венок победителя, объехал зрителей, разглядывая дам и девиц, и, не желая ссориться с Гарсераном, объявил королевой праздника леди Джен.

Греттир, хромая, присоединился к толпе участников турнира, приглашенных к праздничному столу, и отыскал Гая Гисборна. Тот, как водится, держался особняком и помалкивал.

– Гай, – тихонько окликнул его Греттир.

Гай обернулся, и его твердое лицо слегка смягчилось.

– А, это вы, – отозвался он. – Ну что, досталось вам сегодня?

Греттир кивнул.

– При моей молодости и неопытности другого и быть не могло, – признался он. – Я ожидал гораздо худшего.

– Как вам понравился последний бой? – с деланным равнодушием осведомился Гай.

– Здорово! – честно признал Греттир.

Оба переглянулись и, не скрывая злорадства, обменялись улыбками.

– Как ваша нога? – спросил Гай после паузы. – Я заметил, что вы прихрамываете.

– Пустое, – отмахнулся Датчанин. – Пойдем лучше посмотрим на этого Гури. Известная личность. Я о нем кое-что слышал…

Гури Длинноволосый сидел рядом с шерифом и разглагольствовал. Приятным человеком романскую знаменитость не назовешь. Первое, что бросалось в глаза, – длинные светлые неопрятные волосы, падавшие на плечи и спину тонкими прядями. За это он и получил свое прозвище Длинноволосый (вернее, «Имеющий-Волосы-Как-Поводья»). Через все лицо Гури тянулся уродливый рубец, так что рот его съехал на сторону. Голос у него был высокий, визгливый. После каждой фразы Гури заливался хохотом, запрокидывая голову и теребя прядь своих похожих на конскую гриву волос.

Некоторое время Греттир смотрел на него, широко раскрыв глаза от изумления. Ему не верилось, что столь вульгарная личность могла служить образцом для подражания славным рыцарям. Этот человек словно насмехался над детской мечтой Греттира.

Наконец Гури, заполонивший собой все пространство пиршественной залы, стал настолько отвратителен, что Греттир тихонько вышел вон.

– И вот я сижу здесь и пью в полнейшем одиночестве, – бормотал молодой человек, – но, клянусь девственностью святой Касильды, это намного лучше, чем пить в обществе Гарсерана… или Гури… имеющего волосы как поводья… Этот тип – валлиец, так он сказал. Говорят, валлийцы – предки саксов. Или саксы предки валлийцев? Франки завоевали Галлию. Карл Великий провозгласил себя императором. Датчане завоевали Англию. Но тогда там уже были валлийцы.

Рассвет застал мертвецки пьяного Греттира спящим в кресле. Голова Греттира была запрокинута, рот раскрыт, дыхание с трудом вырывалось из его груди. Ему снились кошмары.

* * *

Ненастным ноттингамским утром Греттир Датчанин проснулся от лютой головной боли. Он сел в постели, морщась, и сжал ладонями виски. «Если бы здесь был Хелот, я не напился бы вчера как свинья», – подумал он. Досада на исчезнувшего друга вспыхнула и погасла. Он снова улегся, стараясь поменьше двигать головой.

– У, хронь, – произнес ненавистный женский голос.

Греттир застонал:

– Уйди ты, Христа ради…

Послышалось злобное шипение, затем возле постели страждущего материализовался призрак Бьенпенсанты.

– Санта, – безнадежно взмолился Греттир, – аминь, рассыпься…

– Ну ты наглец, – протянула Санта, поудобнее устраиваясь в кресле напротив постели.

– Ведь петухи уже были… тебе в замке надлежит обитать, призрак!

– Скотина, – хладнокровно отозвалось привидение. – Ты же пьешь, животное! Ты каждый день пьешь. В твоем возрасте – и так надираться. Зачем ты, например, связываешься с этим Гарсераном? Он гнусный тип, спаивает подростка…

– Замолчи, нечистый!

Призрак встал, прошелся по комнате, шумя платьем так, словно оно было настоящее. Вместо того чтобы, подобно всем неприкаянным душам, желать вечного успокоения, прабабушка Греттира явно не рвалась в могилу.

– Правильно тебя прадедушка кокнул, – сказал Греттир, поглядывая на призрак с бессильной злобой.

Санта подошла к окну и оперлась на подоконник, подняв острые плечи, с которых складками ниспадало ее старинное одеяние. Отозвалась ехидно:

– Тебе-то этот подвиг повторить не удастся…

– Господи, за что?! – возопил беспомощный страдалец.

– Не ты первый задаешь этот вопрос, – задумчиво проговорила Санта, – не ты последний. «За что?» Действительно – за что?! Но ты кричишь это, опухший от пьянства, лежа в своей постели. А ведь могло быть и иначе. Подумай, сколько людей пытались узнать: «за что?!» За что их пытали, ничего не спрашивая, а потом казнили, ничего не доказав…

Греттир застонал в голос.

– И только я одна не спросила твоего прадедушку, за что он меня задушил. Потому что знала. И в этом мне повезло больше, чем многим и многим. – Привидение подсело к Греттиру на кровать и обиженно отвернулось. – Мог бы быть со мной и откровеннее. Мы все-таки не чужие…

– Ах, как мне плохо, Санта… – сдался Греттир.

Бьенпенсанта тотчас оживилась:

– Дай слово, что бросишь пить.

– Честное слово.

Прохладные ладошки призрака скользнули по лбу и вискам, снимая боль.

– Дружил бы с Гисборном, он такой положительный…

– Гай вечно занят в казарме. И потом, Санта, ты же знаешь, у меня есть настоящий друг. Хелот из Лангедока. Но он уехал. И такая без него тоска, право… Поневоле потянешься к первому встречному.

– Твой Хелот – подозрительный тип, бродяга, – назидательно сказала Санта. – С разбойниками водился… ужас.

Исцеленный от похмелья Греттир даже подпрыгнул в постели.

– Водится с разбойниками! Это идея!

Он вскочил и забегал по комнате, собирая разбросанную одежду. Санта, сидя на кровати, с удивлением следила за воскресшим правнуком. Ее бледное личико выражало крайнее неудовольствие.

– Что ты задумал, убогий?

Греттир уже гремел оружием.

– Поеду в лес, – объяснил он. – Может быть, там о нем слышали.

– Что-о? Да ты с ума сошел!

– Возможно, Санта. Возможно.

Впервые со времени исчезновения Хелота юноша ощущал такой подъем. Он ласково взял привидение за подбородок и поцеловал в бесплотный лоб.

– Хелот – мой друг, поняла?

Санта качнула гладко причесанной головкой.

Четким движением Греттир отправил в ножны свой недлинный меч.

– Если меня убьют, я составлю тебе компанию, – легкомысленно сказал он. – Буду завывать в камине, а ты примешься рыдать в шкафу у шерифа сэра Ральфа. Надеюсь, он не пересыпает свои тряпки нафталином.

Бьенпенсанта тяжело вздохнула:

– Не так уж просто быть призраком, как тебе кажется, Греттир.

Но правнук уже скрылся за дверью.

Санта поднялась и в развевающихся темно-синих одеждах стремительно прошла из спальни в галерею, оттуда вниз, на кухню, где прихватила светлое токайское, и снова вернулась в спальню. Она разлеглась поудобнее на кровати и принялась потягивать вино, думая о своем.

Ее беспокоили странные изменения Силы, которые она впервые ощутила в ту ночь, когда Хелот клятвенно обещал Дианоре найти и освободить возлюбленного девушки. Маленький мирок Санты нарушился. В нем как будто распахнули настежь дверь и окно и потянуло сквозняком.

Внизу загремели дверные засовы. Послышались шаги. Слуга сказал кому-то, тщетно пытаясь остановить вторжение: «Почивать изволят». Шаги неуклонно приближались, и Санта поморщилась. Посреди галереи шаги замерли. Видимо, визитер никак не ожидал, что хозяин дома в такой ранний час может куда-то уйти. Он стоял в недоумении, не вдруг сообразив, где же спальня. «Почивать изволят», как же!

– Сэр Греттир, где вы? – позвал голос, и Бьенпенсанта, узнав Гарсерана, скривилась.

– Явился… – проворчала она, вздохнула и устроилась поудобнее на мягких шкурах. Заложив за голову руки, она уставилась на паутину под потолком и деликатно, по-кошачьи, пару раз зевнула.

Дверь спальни скрипнула. Вот ведь наглец.

– Вы спите, сэр?

«Настырный тип, – подумала Санта. – Но показываться ему ни в коем случае нельзя. Донесет, подонок, на Греттира, решит, что мальчик привечает ведьму или водится с нечистой силой. И никто, ха-ха, не поверит, что я привидение и проклятие его рода. Связываться с ними, инквизиция, то-се…»

– Сэр, я пришел пожелать вам доброго утра.

Красавец Гарсеран открыл дверь и встал на пороге.

– Мегdе! – выругалась Санта и немедленно дематериализовалась.

* * *

Робин из Локсли сидел на поваленной березе, поджав под себя одну ногу, и мучительно ставил заплатку на свой зеленый плащ. Заплатка вздувалась, напоминая пузырь на месте ожога. Пальцы разбойника были исколоты иглой, веснушчатая физиономия кривилась. Собственно говоря, можно было бы и не ставить никаких заплаток, а заново кого-нибудь ограбить, но все так просто только в рассуждениях дилетантов. Локсли продолжал трудиться, скрипя зубами.

Было начало лета, но жара стояла немилосердная. Комары и прочие летучие гады бурно праздновали начало брачного сезона, летали тучами и сделались совершенно невыносимы. Чтобы отпугнуть от себя кровососущих, Робин разложил маленький костерок. Когда дым летел в его сторону, мошка временно отступала, зато на глазах появлялись слезы. Стоило дымной завесе отклониться, как насекомые тучами облепляли уши и шею. К тому же жарило солнце.

– Нет, это какой-то ад, – пробормотал Робин, в очередной раз втыкая иглу себе в палец. Он сунул палец в рот и оглянулся по сторонам. Пиршество природы продолжалось. Ей не было никакого дела до страданий отдельно взятого разбойника.

Робин горестно вздохнул, подбросил в костерок гнилушку, которая тут же отчаянно задымила, и, кашляя, снова уткнулся в работу.

За его спиной затрещал под чьими-то тяжелыми шагами хворост. «Интересно, – подумал Робин, – кто там ломится – лось или отец Тук?» Робин обернулся, и тут костерок внезапно подпрыгнул и лизнул Робина за пятку. Разбойник отдернул ногу, потерял равновесие и упал по другую сторону березового полена, на котором сидел.

– Все, – сказал он, – мое терпение лопнуло.

– Привет, Робин! – крикнул, появляясь на поляне, отец Тук. Его круглая красная физиономия была покрыта капельками пота.

Робин поднялся на ноги, расправил свой плащ с уродливым горбиком заплатки, встряхнул его, потом присел и пошарил в траве. Отец Тук подошел поближе, с любопытством вытянув шею. Сидя на корточках, Робин торжествующе улыбнулся.

– Иголка потерялась, – объявил он. – Теперь моя совесть чиста, ибо утрачено орудие труда.

– И ты еще говоришь мне о совести, бездельник, – укоризненно заметил Тук. – Да пока ты тут занимаешься не своим делом, в харчевню Тилли и Милли нагрянули многочисленные враги.

– Пойдем лучше выпьем, – предложил Робин. – Тебе необходимо восполнить запасы утраченной влаги, Тук.

– Я не шучу, – ответил бывший монах. – Ко мне прибежала Милли вся в слезах…

– Эк удивил, Милли вечно вся в слезах, – сказал Робин и нехотя встал. – Ладно, поглядим, что там у них случилось.

Оба затоптали костер и двинулись в чащу леса. Милли, сидевшая на пеньке в самом начале тропинки, поспешно встала.

– Как хорошо, что ты пришел, Робин, – зачастила она. – Представляешь, он явился к нам в харчевню… Ох, сама не знаю, как и удалось выскользнуть, Робин, ведь он такой глазастый, и все высматривает, высматривает, и все вынюхивает, вынюхивает…

– Успокойся, – сказал ей Робин, видя, что Мелисанда даже приседает от волнения. – Все будет хорошо. Кто к вам пришел? Гай Гисборн, говоришь?

– Да нет, какой там Гисборн… Уж этого-то мы знаем, слава Богу…

Все трое двинулись по тропинке к харчевне: впереди отец Тук, за ним Робин, который внимательно слушал Мелисанду, то и дело с громким хлопком убивая на шее комаров.

– Приехал на коне, – рассказывала Милли, – сам бледный как смерть, и глаза СТРАШНЫЕ. Как будто смотрят не наружу, как у всех нормальных людей, а внутрь, в себя. Такой зарежет и не заметит. – Она понизила голос. – Заказал, между прочим, оленину, хоть это и запрещено!

– Как одет? – обернувшись через плечо, спросил Робин.

– Богато и во все черное, – заторопилась Милли. – И вооружен. Меч у него и два кинжала. И что такому нужно в нашей таверне, Робин?

– Да ведь он один?

– А кто его знает? Может, с ним засада какая пришла?

Урочище Зеленый Куст открылось сразу же за мелким, пересохшим в жаркое время года ручьем, черное русло которого тонуло в душных белых цветах. Дальше начиналась поляна, край которой цепляла ноттингамская дорога.

Робин остановил своих спутников, осторожно осмотрел окрестности, держа лук наготове, но ничего подозрительного не обнаружил. Все трое, озираясь, пересекли поляну и подкрались к двери харчевни.

– Ну, чего стоим? – сказал Робин. – Вперед!

Он толкнул дверь и остановился на пороге.

За столом действительно сидел богато одетый человек в черном и спокойно, без особенного, впрочем, аппетита, поглощал стряпню Мелисанды. Он сидел спиной к двери – не то от беспечности и глупости, не то от дурацкой самоуверенности.

Посетитель не мог видеть вошедших, однако перед ним на стене четко обрисовались их тени, и человек этот уверенно произнес:

– Здравствуй, Локсли.

На лице Робина мелькнуло удивление. Нахальство беловолосого норманна, сидевшего к нему спиной, неожиданно начало нравиться разбойнику. Он окинул эту спину оценивающим взглядом. Могучей, при всем желании, ее не назовешь. Посетитель, словно догадавшись, обернулся:

– Приглядываешь, куда лучше воткнуть нож, Робин?

Робин прищурился:

– А, да это же приятель нашего Хелота. Ты сильно возмужал, парень, с той поры, как Алькасар хотел перерезать тебе глотку.

– Я искал тебя, Робин, – смущенно отозвался Греттир. Он знал, что краснеет, и это ему совсем не нравилось. К тому же он не ожидал, что его сразу узнают.

Локсли уселся на скамью, поставил острые локти на стол. Монах и хозяйка, стоя в дверях, наблюдали эту мирную сцену.

– Вот видишь, Милли, все путем, – пробасил отец Тук и потащил ее по направлению к кухне.

– Так ведь они подерутся? – нерешительно спрашивала хозяйка, тщетно пытаясь вывернуться из цепких объятий святого отца.

– Подерутся, ох, подерутся, – гудел бравый служитель Церкви уже издалека. Донеслось приглушенное расстоянием взвизгивание Милли, которую, видимо, ущипнули.

Локсли сказал:

– Ну что, Греттир, побеседуем? Зачем явился?

– Ты, стало быть, помнишь даже мое имя?

Робин усмехнулся:

– Еще бы не помнить. Ведь это ради тебя Хелот провел с нами целый год… Не забыл?

– Будь я проклят, если забуду это.

Вошел хозяин с двумя кружками доброго эля и плюхнул их на стол. Пена качнулась, но не расплескалась.

Робин кивнул:

– Твое здоровье, Тилли.

Хозяин улыбнулся и затопал прочь. Проводив его глазами, Робин повернулся к Греттиру:

– Как, будешь пить напиток грубых саксов?

– Почему бы и нет? – храбро ответил Греттир и потащил к себе кружку. «Я же обещал Бьенпенсанте не пить», – мелькнуло у него в голове.

– Так зачем ты сюда явился? – спросил Робин.

Сосуд с напитком грубых саксов на мгновение замер на полпути к цели.

– По делу, – ответил Греттир и спокойно глотнул. – Послушай, Локсли, мы с тобой, конечно, заклятые враги, но Хелот – он был моим другом. Он ушел из Ноттингама к вам, в лес. Я бы очень хотел его видеть…

Робин поставил свою кружку на стол и прищурился.

– Я тоже хотел бы его повидать, Греттир Датчанин.

– Что ты имеешь в виду?

– Хелот стал лесным стрелком не по своей воле. Мы все тут привязались к нему, полюбили его чудачества, его стихи. Кто из нас помнил, что он связал себя сроком всего на один год? Для нас тут год – это уже целая жизнь, прожил – и радуйся, благодари Бога за явленное чудо. А он помнил. И когда год прошел…

– Хелот с вами распрощался? – Греттир не верил своим ушам.

– Ушел, – подтвердил Робин. – Честно говоря, я-то думал, что он ушел к тебе, в город. Он говорил мне, что считает тебя своим другом.

– Он так говорил? – переспросил осчастливленный Греттир.

Робин заметил за его спиной отца Тука, который воззрился на Греттира, целого и невредимого, с искренним удивлением. Серые глаза Робина вдруг заискрились, словно он предвидел нечто забавное.

– Сын мой, почему этот вражина еще жив? – загремел отец Тук возмущенно. – Мы с Милли уже отслужили по нему панихиду…

– Это не вражина, – ответил Робин, – а всего лишь друг нашего Хелота.

Отец Тук обошел стол кругом и уселся напротив Греттира.

– Ах, этот… норвег… Хелотище носился с ним как дурень с писаной торбой… Ладно, пусть дышит. – Он разочарованно махнул рукой. – Странный он был тип, наш Хелот, – добавил духовный отец после паузы. – И ненависти не признавал, и меня убедил в том же.

– Ты теперь тоже ее не признаешь?

Святой отец помотал головой:

– Не признаю. Только с позиций гуманизма. Только так.

– Хелот писал хорошие стихи, – задумчиво сказал Робин. – Нет, все-таки очень жаль, что он ушел.

– Куда же он мог деться? – спросил Греттир осторожно.

Локсли пожал плечами:

– Может, в Лангедок уехал?

За дверью трактира послышалась отчаянная возня. Кого-то явно не то тащили, не то не пущали. Робин поднял голову и звучно произнес:

– А ну прекратить!

– Робин! – взмолился пронзительный детский голос. – Скажи ей, чтоб открыла дверь!

– Не велено! – бубнила Милли. – Люди разговаривают, дело важное, а ты тут лезешь с пустяками…

– Кем не велено? – надрывался голос. – Ну скажи, кем? Робин!

– Милли, пусти его. Ты что, с ума сошла? – крикнул Робин через закрытую дверь.

В трактир ворвался рыжий сын вдовы. Он был неправдоподобно красен и дышал тяжело. За ним следом вошла и Милли и неодобрительно уставилась на мальчишку, распустив губы и скрестив на поясе руки, покрытые веснушками.

– Где?! – спросил мальчишка.

– Что «где»? – поинтересовался Робин.

– Куда дели? – уточнил рыжий.

– Скажи мне, Робин, что именно ты ожидал здесь увидеть? – спросил Локсли.

– Как это что… Хелот же вернулся! Я сам слышал, что вы тут с ним сидите и пьете… И вот я прибежал. А где Хелот?

– Это всего лишь я, – сказал Греттир.

Сын вдовы разочарованно скользнул по нему глазами.

– А говорили, что Хелот…

Он уселся рядом с Греттиром и покосился на него мрачно. Греттир улыбнулся ему, но мальчишка был занят совсем другими мыслями.

– Раз уж я зашел сюда, Милли, – вкрадчиво начал рыжий, – накормила бы ты меня?

– Тебя кормить – даром продукты переводить, – ответила матрона.

– Милли, душечка. Ведь ты могла бы быть моей бабушкой. Доброй бабулечкой.

Милли открыла рот, чтобы достойно ответить, но тут вмешался Локсли:

– И в самом деле, накорми его, Милли.

Хозяйка нехотя ушла на кухню, откуда донеслось гневное грохотание медной посуды. Робин-второй радостно сопел.

– Здорово ты ее, Робин.

– Мало тебя мать порет, – отозвался Локсли.

– Меня?! Я ее последняя отрада.

С небес упала миска бобов, сопровождаемая презрительным «ходят тут всякие». Рыжий притянул ее к себе обеими руками.

Греттир сидел молча, опираясь подбородком на ладонь, и смотрел. Среди этих людей жил Хелот, его друг, рыцарь до мозга костей. Что же общего могло быть у рыцаря с этим народом?

Отец Тук фамильярно облапил Греттира:

– Норвег, не скучай. Давай еще выпьем.

– Я датчанин, – машинально поправил Греттир. Он все еще думал о своем.

– А где это – Дания? – спросил Робин-второй с набитым ртом.

Но тут в трактир ворвался Малютка Джон и осведомился громогласно:

– Ну, кого вешаем?

– Тебя, – сострил отец Тук и захохотал.

Джон грузно плюхнулся рядом с ним на лавку и допил вино из кружки духовного отца.

– А говорили, что поймали какого-то лазутчика и негодяя, – заметил он с явным разочарованием.

– Кто говорил? – спросил Локсли.

Джон пожал плечами:

– Люди…

– Ты опять все перепутал, Малютка, – сказал отец Тук. – Никаких лазутчиков нет в помине. Вот сидит вполне приличный датчанин, который полагал найти у нас Хелота.

– Ха! Чего захотел. Хелота сам черт теперь не найдет, – ответил на это Малютка Джон. – Куда его ветром понесло? Странствует. А еще был у него дружок из неверных – тот тоже пропал. Сгинул на соляных копях, только и вспоминай. Хорошие они были ребята – вот что я вам скажу.

Отец Тук в тоске грохнул кулаком по столу:

– Погубили человека! Погубили! Это говорю вам я, ваш духовный наставник. И все мы виноваты в том, что он пропал. – Будучи уже в сильном подпитии, отец Тук вонзил толстый палец в бок Греттира: – А это что за гнус? А?

– Не гнус я тебе, – обиделся изрядно пьяный, но все еще гордый Греттир. – Сам вонючка.

– Это друг нашего Хелота, – объяснил Локсли. – Друг Хелота не может быть гнусом.

– Кто может быть гнусом, а кто не может – это вопрос философии. Я квадривиумов не заканчивал. Я на тривиуме сломался.

– Хелот был гуманист. С позиций гуманизма, только так.

– Что такое гуманизм, Тук?

– Откуда я знаю?

– Сплошные тайны, сплошные загадки – вот что я вам скажу.

– Нет, вы послушайте меня! Сэр Александр из Лангедока писал…

– Лангедок – зто не в Англии.

– Еще раз плеснешь мимо кружки – руки оторву.

– Меня толкнули.

– «Забудьте колокольный звон и из трубы дымок…» Каково?

– Он был замечательный поэт…

– Почему «был»? Почему «был»?

– Он умер – вот почему.

– Сам ты умер. Он в Палестине.

– Он в Лангедоке.

– Ребята, датчанин упал.

– Он умер.

Над распростертым на полу Греттиром возникла чья-то веснушчатая физиономия. Блаженно улыбаясь, Греттир попытался встать, и вдруг на его лице появилась тревога. Заметно волнуясь, он заговорил:

– Скажи, Робин… скажи честно… Святая Касильда – неужели она не была девственницей?

Потом все исчезло.

* * *

Наутро Греттир взгромоздился на свою лошадь и, пожав руки лесным разбойникам, шагом двинулся в сторону Ноттингама.

– Если встретишь его, скажи нам, хорошо? – крикнул вслед Малютка Джон.

Локсли провожал Греттира глазами, пока тот не скрылся за поворотом лесной дороги.

Греттир же предвидел встречу с призраком прабабушки, и было ему тошно.

Когда он поднялся по лестнице своего дома, перемогая боль в затылке, и вошел в спальню, он увидел Санту, сидящую в кресле. Покачивая туфелькой и склонив голову набок, она пристально смотрела на него. Совесть проснулась в Греттире и принялась его терзать.

– Вернулся, – сказала Санта почти ласково, – живой…

– Чуть живой, – уточнил Греттир.

Но Санта уже учуяла, в чем дело, и заметно разозлилась.

– Опять с похмелья. И где же это ты так набрался на сей раз?

– В лесу, – ответил Греттир. – Я пил с Робин Гудом.

Призрак поперхнулся и впервые за двести лет не нашелся, что ответить.

Глава вторая

С корзинкой, полной еловых шишек, Дианора шла по болоту знакомой дорогой, направляясь к урочищу Дальшинская Чисть. Подол ее платья из грубой холстины вымок, в башмаках хлюпала болотная влага. Уже несколько недель она жила в доме отшельника. Гай пока что не приходил забрать ее, но девушка ни на минуту не сомневалась в том, что брату известно, где она скрывается. Молчание Гая было для нее куда страшнее, чем яростное вторжение. Дианора терзалась догадками: что затевает брат? Она не решалась признаваться в своих страхах святому Сульпицию – не хотела огорчать его попусту. Впрочем, отшельник и так почти обо всем догадывался.

Дианора свернула на старую гать. И в этот момент ей показалось, что за ней кто-то следит. Она огляделась по сторонам, но никого не заметила. Пожав плечами, сделала еще несколько шагов. И тут небо как будто слегка потемнело, хотя ни тучки не было видно. Словно Бог взял да прищурился, а после вновь широко раскрыл глаза.

В кустах, слева от дороги, зашуршало. Похолодев, Дианора замерла, уставившись в эти кусты. Наконец, с трудом совладав с собой, выдохнула:

– Кто здесь?

Неизвестный подумал немного, а потом ответил низким голосом:

– Я.

То, что наблюдатель был, очевидно, всего лишь человеком, неожиданно успокоило ее. Она выпрямилась и крикнула:

– «Я» – это всего лишь слово.

– Более полного определения не подберешь, – возразил голос. – Я – это я. Точнее не скажешь. Все иное было бы уклонением от истины.

Затем из кустов выбрался человек. Был он высок ростом и худ как палка. И безобразен… Впрочем, нет, тут же поправила она себя, он просто странный. И чем больше всматривалась Дианора в это необычное лицо с очень тонкими, неправильными чертами, тем красивее оно ей казалось. Незнакомец как будто хорошел на глазах.

Он отбросил со лба светлые волосы, падавшие неровными прядями. Один его глаз, золотисто-карий, смотрел прямо на девушку; второй, полускрытый приспущенным веком, находился как бы в тени.

– А ты разве могла бы что-нибудь сказать о себе, кроме того, что ты – это ты? – полюбопытствовал он.

Неожиданно для самой себя Дианора улыбнулась.

– Конечно могла бы, – тут же ответила она.

– Отлично. – Незнакомец выбрался на тропинку и предложил ей руку. – Тогда начнем. Это будет нечто вроде турнира… У вас здесь бывают турниры? Ты удар – я удар. Ты будешь говорить о себе то, что хотела бы услышать от меня о себе. Посмотрим, будем ли мы после этого знать друг о друге хоть что-нибудь. Я лично не надеюсь даже на «кое-что», – добавил он, – не говоря уж о «чем-нибудь». Но посмотрим. Начинай.

– Мое имя Дианора, – сказала девушка.

– Красивое имя, хотя смысла в нем немного, – отозвался незнакомец. – Ты его заслужила?

– Мне дал его крестный, – с вызовом ответила девушка. – Ему лучше знать. Я-то была в ту пору неразумным дитятей.

– Значит, у вас дают имена людям, которые еще ничем себя не проявили? – Незнакомец задумался на секунду. – Странный обычай. Если в имени нет смысла, то и давать его нет смысла. А если смысл есть, он может отбросить тень на сформирование личности… Странно, странно…

– Ты не сказал, как зовут тебя, – напомнила Дианора.

– А? – Незнакомец с трудом очнулся от задумчивости. – Ах да. Меня зовут Морган Мэган. Давай дальше, Дианора. Рассказывай о себе.

– Моя мать была рабыней, – сказала девушка и покосилась на своего спутника. Но Морган Мэган и ухом не повел.

– Ну, и что это доказывает? – поинтересовался он.

Дианора пожала плечами:

– Собственно, ничего…

– Мне показалось, что ты ждешь от меня чего-то определенного. Я должен тебя жалеть или презирать за твою мать? Как у вас принято?

– И то и другое, – созналась Дианора. – Не будем больше об этом. Расскажи лучше о своей матери.