— Да ничего не было. Они с Фукумото с поклонами распрощались, вся церковная команда пошла на выход… И мы с Фукумото заговорили о… Не помню.
— Ты клялся Троицей? — тихо спросил Саша.
— А много еще было людей в тот момент в вашем «Дельмонико»?
— Да! Я католик.
— Толпа. Было не протолкнуться.
Час от часу не легче! Мало того, что сын заговорщика и опасный королевский родич, так еще и это… Быть католиком в царстве ариан чревато неприятностями.
— Я так и думала. И кто-то из этой толпы наблюдал за… Фукумото? Или — все же не за ним?
— Идем отсюда. — Подождав, когда парнишка насытится, Александр расплатился с трактирщиком и, быстро поднявшись, вышел.
— Сколько угодно. Хорошо, Амалия, и почему теперь нам не приступить вот к этому замечательному документу?
Эльмунда не пришлось долго ждать.
— Ты сказал, пять лет без родителей. Где ж ты все это время жил, что делал?
Мы передавали друг другу листы, читали вслух самые эффектные из абзацев. И действительно, документ получился замечательный. Не отдельные заметки, а один документ.
Подросток опустил глаза:
Итак, «наша страна» — то есть Япония — традиционно отделяет политику от экономики, а США традиционно убеждены, что их нельзя разделить, и что японская экономическая экспансия — всего лишь прикрытие для военной. Это представляет ключевую проблему. Правительство безуспешно пытается убедить американцев в своих чисто экономических намерениях. Эти попытки наталкиваются на враждебность.
— Можно, ты не будешь об этом спрашивать?
Какую? Этот Фукумото довольно убедителен. «Японский экспорт на Филиппины состоит из хлопка, стекла, трикотажа, велосипедов и продуктов, а у США это — автомобили, хлопок высшего качества, машины, табак, консервы, кожа и бумага. То есть прямых экономических противоречий между нашими странами нет. Вывод: США, мешая нашему экспорту сюда, руководствуются военно-политическими мотивами, желанием подорвать Японию, вместо того чтобы озаботиться своими прибылями. А это уже не экономическая, а совсем иная политика».
— Хорошо, не буду. Тогда идем, пока поживешь у меня. Если, конечно, не передумал.
— Попробуй объясни моему японскому другу, что он неправ, если он прав, согласны, Амалия? А дальше у нас, кажется, идет список реальных японских экономических интересов.
— Нет-нет! Не передумал, что ты! — Эльмунд выкрикнул это поспешно, испуганно. Как будто боялся, что неожиданно обретенный родич вдруг возьмет и исчезнет.
— Нам сейчас налево… Вон за тем прекрасным храмом!
Еще как идет. Главным богатством страны будет золото, железо и магний (те самые неудержимо растущие акции Бенгета, сказала себе я). Нынешние пенька, кокос и перламутр с жемчугом обречены на то, чтобы уйти в торговле с Японией на вторые роли. Выгодными выглядят будущие инвестиции в бумагу, керамику, стекло, раттан, мукомольную и рыбную отрасли, производство консервов. Эти отрасли станут актуальными на втором этапе развития отношений, потому что для них нужно много энергии, которой нет, поскольку на Филиппинах нет хорошего угля. А сейчас можно рассматривать проекты вроде размещенной здесь японской велосипедной фабрики, возможно — нескольких.
— Это церковь еретиков!
И — вывод из этого раздела. Для развития многих из перечисленных отраслей требуются большие капиталы. Американцы в эти отрасли не инвестируют, считая филиппинцев несерьезными людьми. Когда они уйдут и страна получит независимость, ей будет еще хуже, чем сейчас. Тогда могут начать инвестировать японцы.
Ишь ты…
— А если не уйдут? — пробормотала я, вспомнив непроницаемое лицо генерала Макартура.
— Нам сейчас — по лево, — забывшись, Атександр произнес по-латыни.
А вот еще — и опять жестко и точно. «Если Япония не поможет Филиппинам, они превратятся во второй Сиам, которым манипулируют европейские и американские власти».
— Надо говорить «влево», а лучше — «налево», — тут же поправил Эльмунд. — Матушка меня учила ромейской речи.
— Вы дошли до японской поэзии? — поинтересовался Верт. — Одну фразу отсюда студенты вряд ли смогут долго держать в секрете.
— Тебе придется немного поизображать моего слугу.
— А как же. «Японцы должны быть на Филиппинах строгими, как отец, и добрыми, как мать». Замечательно. Но пока все рекомендации ближе к материнским, да?
— Как прикажешь!
Ну хоть с этим, наверное, проблем не будет.
Да, дальше были рекомендации. Пункт за пунктом, обозначенные цифрами. Например, дипломатам пора перестать ограничиваться стандартными уже много лет заявлениями «у Японии нет намерений вторгаться на Филиппины», эти заявления не достигают цели. Далее, все инвестиции в страну должны всегда делаться вместе с филиппинцами, чтобы они их защищали. Достойна изучения инициатива тайваньского колониального правительства, которое рекомендовало обратиться к японцам, получившим в США американское гражданство, чтобы они инвестировали на Филиппины: тогда это будут американские инвестиции. И одновременно японцы, живущие на Филиппинах, должны чаще обращаться за местным гражданством.
Паренек был в чем-то очень наивен: взял да пошел с вовсе не знакомым, по сути, человеком. Ну и что, что «Товарищ» на левом предплечье? А вдруг…
— Верт, давайте сюда остальные листы… Я начинаю проникаться сочувствием к японцам.
По пути Эльмунд постоянно скашивал глаза и радостно улыбался. Ну еще бы ему не радоваться: внезапно обрел родственника! А до этого жил, потеряв все…
Пора покончить с ситуацией, писал Фукумото, когда токийское правительство игнорирует справедливые мнения и предложения лидеров японской общины в Маниле и Давао, считая Филиппины второстепенной страной, не достойной внимания. Так, нужна помощь в создании на Филиппинах японских школ, чтобы они учили детей самих японцев, хотя и местных тоже. Необходима постройка бесплатных больниц с японскими врачами и сестрами, где лечились бы и местные жители. Еще следует поощрять японских женщин ехать сюда и выходить замуж за японцев. Для этого пригодится движение Женских моральных реформ, которое почти искоренило здесь японскую проституцию.
Как именно жил? Да просто-напросто выживал, одиночка здесь никому не нужен. Скорее всего, нищенствовал или пристал к какой-нибудь шайке и промышлял разбоем, других вариантов нет. Потому и рассказывать ничего не хочет. Ладно, до конца весны время есть.
Наконец, пора решительно сказать филиппинцам, что им дается шанс вернуться, наконец, в Азию, укрепив расовое и культурное единство всех азиатов. Прояпонские силы в стране могли бы продвигать мысль, что на смену США, которые бросают своих, идут японцы.
А вдруг повезет хоть что-нибудь узнать об Ингульфе? Только осторожно, под видом борьбы с остатками заговора. И не по своей воле, вестимо — подобная инициатива здесь вызывает самые обоснованные подозрения. А зачем привлекать ненужное внимание? Вот если только мягко, почти незаметно, натолкнуть начальство на нужный приказ…
Для этого, завершал Фукумото, пора прекратить практику игнорирования предложений консулов, работающих в Маниле, по части культурной экспансии. В 1934 году, когда появлялось все больше студентов, желавших учиться в Японии, прежний консул — Кимура — просил МИД выбить из министерства образования детальный ответ на эти предложения. Ответа не было год. В 1935 году к министру иностранных дел Коки Хироте поступили идеи нынешнего консула, Киоси Учиямы: мы могли бы печатать в Маниле прояпонскую газету, работать с членами конгресса, объединиться с оппозицией, раздувать антиамериканские чувства и проводить прочие закулисные акции. Ответа нет, хотя без культурной экспансии Японии не удастся продвигать здесь свои экономические интересы.
Всё.
Я сложила листы в аккуратную пачку и сказала:
Что Саша и сделал уже через пару недель после встречи с сыном Ингульфа.
— Поздравляю вас, Верт. Вы получили то, что хотели.
— Благодарю вас. Хотя сейчас мне этот успех кажется чуть ли не случайным. Но это она самая.
~~~
— Новая политика Японии на Филиппинах. Это только ее проект, конечно, но от этого документ не менее ценный. И понятно, что секретный. Ваш Фукумото, конечно, не тот, за кого он себя выдает, или — не только профессор. Но он точно не шпион, иначе такие бумаги не выпускал бы из рук. Раздувать антиамериканские настроения, даже если американцы только и делают, что раздувают антияпонские…
— Но, Амалия, еще неизвестно, утвердят ли это в Токио.
Как обычно, по вечерам они сидели втроем в «Черепе» или «Вишне». Александр и его коллеги-соперники — Эвдальд Корабельщик и Манций Зерно лениво потягивали вино, посмеивались, обсуждали последние сплетни, в общем, как старые друзья-приятели, но каждый из троицы имел всякие основания подозревать других в наушничестве и наушничал сам.
— Как всегда — поправки будут, но политику очень часто делают вот такие люди. Не те, что утверждают документы с поправками, а те, что пишут первоначальный вариант. Вопрос лишь в том… нет, все-таки это безнадежная нация. И бесконечно упрямая. Они что, не понимают, что провалятся? Филиппинец настолько уверен, что он европеец, что питает подозрения к нам, своим восточным собратьям. А теперь он из европейца превращается в американца, страшно увлечен процессом. И на что надеяться бедным японцам?
В том числе и Саша: а как же иначе он мог отвечать на вопросы Гуннериха об этих двоих? Правда, по-крупному он их не закладывал, так, по мелочи — о девочках, о пьянстве и прочем, — кто другой и грехом-то не счел бы подобное. Но Гуннерих мотал на ус все!
— Да, Амалия, проблема не в том, что американцы хотят создать свой дубликат по эту сторону океана. Проблема в том, что некоторые филиппинцы этого тоже хотят. В итоге у них получается что-то несуразное. Они американизировались, не став американцами.
Что же докладывали о нем самом, Александр не ведал. Впрочем, ничего особо страшного наверняка в тех доносах не было. Потому что, если бы было, так наследник-то на расправу скор!
— Пусть эти смешные люди живут как им нравится, Верт. Я многому научилась у моего здешнего исповедника… но неважно. Важно то, чего в этом документе нет. Совсем нет.
Сначала обсуждали каких-то пьяниц, не столько с укором, сколько с веселым сочувствием, потом перешли на недавнюю драку, случившуюся то ли в «Ноге», то ли в «Черепе». Потом, как-то сама собой — при умелом Сашином направлении — беседа перекинулась на давний заговор, искры которого, как всем почему-то казалось, еще тлели.
— Войны.
— Да-да! — распаляясь, бил себя в грудь Эвдальд. — Не все, не все еще погасло, еще теплится пламя. У казненных остались братья, дети, племянники и прочая родня, а ведь все знают, что дурную траву надо вырывать с корнем!
— Вот именно. Это не то, что они делают в Маньчжурии. Прежняя политика основывалась, как мы видим, на том, что Филиппины никому в Японии не были интересны, и американские подозрения им были смешны и противны. Смысл новой — что тут все же есть экономические интересы. Но или ты обсуждаешь, какие ресурсы будешь тратить на эту вот культурную экспансию для экспансии экономической, или ты, как сказал мне один знакомый генерал, снимаешь карту морского дна для амфибийной атаки на здешнее побережье. Сегодня мы видим первый подход, а не второй. Еще раз поздравляю, Верт.
— Все правильно! — охотно поддакнул хевдинг. — Нам всем нельзя слишком расслабляться.
— Как и я вас.
На следующий день Гуннерих вызвал их всех! И поручил каждому, наряду с прочими делами, заняться, по мере возможности, новыми заговорщиками — прежние-то были давно казнены.
Уходя из «Дельмонико», я думала о том, что сделают японцы, когда поймут, наконец, что у них с новой политикой здесь тоже ничего не выходит.
— Но их дети и прочая родня может захотеть отомстить! — Наследник четко выразил вчерашние мысли своих подчиненных. — Вот взять хотя бы тот недавний случай, когда вы, ротозеи, совсем никого не нашли.
А еще Верт сказал мне, что Фукумото, похоже, искренне не понимает, кому надо было его убивать, но рисковать не намерен. И переселяется в чей-то дом в японском квартале Дилао. Там у японцев есть своя охрана.
— Мы еще не закончили искать, господин, — негромко напомнил Манций.
Вот-вот, сказала я себе. Этот-то квартал мне и нужен, и я завтра же предложу своим бандолерос заработать еще денег, расставив вокруг всего — да-да, всего — квартала своих людей, чтобы они отслеживали появление там одного очень интересного человека. Который ведь не зря же в этот свой приезд в Манилу не остановился в лучшем отеле, а скрылся, и очень надежно скрылся… где? У меня на этот счет были самые определенные мысли.
Эвдальд ухмыльнулся:
Но их еще предстояло проверять. А пока что — да, адмирал Идэ знал, что его хотят убить. Но, во-первых, при чем здесь Фукумото, а во-вторых, зачем адмирал вообще сюда приехал, и довольно давно?
— У нас же есть улика — лук!
Ну и такой пустяк, как тот, ради которого сюда вообще-то приехала я. Кто и зачем фотостатировал бумаги генерала Макартура, если, как мы сейчас убедились, японцам новый план обороны этой страны не только не нужен, но он от них не очень-то и скрывается?
— Хм, лук… и что с этого? — Темные глаза гуннериха наливались гневом.
И наконец, куда исчез мой собственный муж? Куда девался господин Эшенден? И еще — ну и что, что они исчезли, но почему мне от них нет, допустим, телеграммы, в том числе, в крайнем случае через британского консула? Хоть какого-то известия?
— У тебя были хорошие доспехи, господин, — осторожно произнес Корабельщик. — Но все же их можно было пробить из такого лука.
Немножко терпения, и все станет ясным. Да уже, в общем, почти все ясно. Остались пустяки.
Наследник вскинул голову:
А когда разберемся с пустяками, то…
— Что вы хотите сказать?
Тогда я поеду домой, а господин Верт поедет в Шанхай. Мы об этом с ним говорили уже, я знаю, что он готов сняться с места в любой момент, хоть с улицы. Из того, что у него есть в комнате, ему будет чуточку жаль лишь пластинок и портативной виктролы, он к ней привык, а прочее — на портовом складе, упаковано, ждет новых стран и новых приключений.
— Это боевой лук, — пояснил Манций. — Кто-то просто не смог натянуть тетиву в полную силу.
И это значит — не будет ничего.
— Значит, стреляла женщина! — Гуннерих вовсе не был глуп. — Или ребенок. О, это все старые семена заговора. Не до конца выкорчевали ростки, из которых может снова вырасти лес.
Да, я звоню детям в Пенанг постоянно, невидимая Элли считает, что борьба с заморскими Элли по моим требованиям — наказание за ее грехи. Но звонки не помогают. Нет, помогают, удерживают от глупостей, только…
— Значит, эти ростки нужно поскорее вырубить, господин. Выжечь!
А так ли уж многого я хочу? Ну хоть пустяк, безумная идея, на которую меня навел отъезд (и приезд) Моны Барсаны с загадочных северных гор и табачных плантаций.
— Да! Но сначала их надо обнаружить, в чем вы, я смотрю, не слишком преуспели.
Одна неделя в наемном авто, провинциальные отели, где мы будем снимать — да, да! — разные комнаты. Просто ехать с ним по дороге. Не касаться его даже плечом. Верить, что это никогда не кончится.
— Но, господин…
На север, в страну Моны Барсаны (и Эдди Урданеты, если он не врет хотя бы в этом). Я столько слышала об этой дороге на север.
— Быстрее надо искать. Быстрее! — Гуннерих нехорошо прищурился. — Найдите того, кто в меня стрелял, подвергните пыткам, узнайте, с кем связан… Мне вас учить? За работу. И помните: всех прежних и новых обязанностей с вас никто не снимал.
Илокос — полоса земли между затуманенными горами и сияющим морем, мощные косые стены церквей, будто вросших в неустойчивую, склонную трястись землю. Скрипучие повозки на быках. Дома из бамбуковой щепки.
~~~
Туда выезжают из Манилы почти ночью. И видят россыпь огней в сером рассвете под громадными манговыми деревьями по обе стороны шоссе. Это разгораются маленькие печки у домиков на сваях, оттуда доносится запах утреннего риса.
«Не уезжай в прекрасный Замбоанга», — донесся до меня чуть металлический голос с улицы, пение скрипки и кларнета. О да, эту пластинку здесь крутят все. И все думают о своем замечательном президенте и Ампаро Карагдаг, смуглой девушке из Замбоанги, танцующей с ним танго.
Это называлось «получить от начальства втык». Причем в данном случае очень даже за дело. Точнее, за его отсутствие: несостоявшегося убийцу так и не нашли.
Шанхай, сказала я себе. Что с ним там будет? Шанхай далеко от Маньчжурии, где у японцев чуть не полмиллиона солдат. Шанхай и вообще южный Китай — это безопасно.
Я попыталась представить себе это страшное видение тогда, на набережной, — невесомые, но чудовищно тяжелые линкоры среди облаков, грозящие обрушиться на город. И другие видения, мои прошлые страшные сны. Шанхай, сказала я себе. Тот Китай, который не Маньчжурия. И зажмурилась.
— А ведь наследник прав, говоря о женщине или ребенке, — вполголоса рассуждал по пути Манций. — Мы искали мужчину, воина. Значит, надо снова послать людей по тавернам, пусть разыскивают женщину! Ребенок… Хм… Вряд ли.
И оно пришло, на какой-то краткий, но жуткий миг. Серые черепичные крыши с приподнятыми краешками, которые бывают только в Китае. Багровое небо с дрожащими по облакам оранжевыми сполохами. Вымершие улицы и пронзительный рев моторов откуда-то неподалеку. И запах — гарь, газолин и что-то похуже, мертвое, мясное.
Не надо в Шанхай, прозвучал в пустоте офиса мой голос. Не уезжайте в прекрасный Шанхай, человек с серыми глазами.
— Да! — кивнул Александр. — Мне тоже почему-то кажется, что стреляла женщина. И это составит немало трудностей в поисках. Ведь всем известно, что женщины чрезвычайно хитры и коварны. Знаете, с кем следует поговорить в первую очередь? С веселыми девками из лупанариев и харчевен — уж эти-то знают все!
— Поистине, лучше не скажешь! — Манций Зерно даже не скрыл своего восхищения. — Надо обойти все лупанарии и харчевни. Правда, людей у нас не хватает, придется самим.
— Только прежде распределим, чтобы не мешать друг другу.
Глава 17
— Да-да, прямо сейчас, вот придем только…
ТЕРПЕНИЕ И ВРЕМЯ
Они шли туда, куда обычно, — в «Ногу», где их ждали недурное вино, вкусная закуска и приятное общество падших женщин. Ну а как же иначе пережить только что полученный выговор?
Терпение и время, еще самую чуточку времени — и все кончится. И это страшно. Потому что тогда начнется что-то другое, о чем не хочется думать.
~~~
Всего несколько дел, которые остается сделать, причем довольно быстро. В то время… в тот век, когда я была девочкой, они, эти дела, заняли бы месяц. А сейчас — боже ты мой, совсем другой век, три дня, чтобы пересечь Тихий океан! Всего три дня!
Нельзя сказать, что Маргон и Эльмунд подружились. Парнишка все же держался замкнуто и в разговоры с ушлым помощничком хевдинга не вступал. Может быть, не хотел, а скорее, просто не считал того себе ровней, брезговал. Ну с чего бы благородному воину точить лясы с простолюдином?
А потом все кончится? Невозможно поверить. И ведь сколько у меня тут дел, иногда совершенно идиотских. Вот же я — видный член нашей манильской женской ассамблеи, недавно сидела во втором ряду на жестком стуле и слушала лекцию американки Рут Лоу. Женщина-авиатор. Звезда. Она только что сделала несколько фигур над Лунетой и крышей нашего отеля, а потом пришла вот сюда, к нам.
Понятие «благородство» зарождалось в королевстве вандалов быстрее, нежели в других «варварских» государствах, наверное, потому, что здесь, в Северной Африке, завоеватели очень четко старались отделять себя от покоренных римлян. Первое, что сделал Гейзерих, захватив власть, это резко повысил налоги для местной знати, а вот варвары почти ничего не платили. «Благородный воин» — это уже и в те времена кое-что значило!
И я сидела, смотрела из своего второго ряда на нее очень внимательно, а манильские дамы вокруг вздыхали: женщина, поднимающаяся в небо. Женщина, управляющая самолетом. Ах.
Так что Эльмунд вед себя правильно, разговаривая по душам только с хевдингом. Маргон же поначалу пытался жаловаться:
А еще я не успеваю ничего в этом проклятом офисе, дел стало чудовищно много, а Лола, прелестная Лола…
— Этот наш новый слуга, господин… Может, стоит его наказать? Слишком уж он неуживчивый, злобный. Вчера попросил его сбегать в лавку, он та-ак огрызнулся! Пришлось самому бежать. Хотел дать подзатыльник, так чертов парень чуть было меня не зарезал! Господин Александр, надо обязательно отобрать у него нож.
Опять рыдает.
— Ничего, Маргон, — смеясь, отмахнулся Саша. — Этот парень нам еще пригодится.
Нет, вообще-то все-таки не рыдает. Тихо роняет скупую слезу. Этак задумчиво.
— Пригодится? Не думаю.
Что с ней будет, когда я окажусь на длинной, уходящей в лазурь улице пристани, под белой стеной лайнера? А ведь это скоро произойдет.
— К тому же он не раб и вовсе не требует жалованья, служит лишь за миску похлебки — чем плохо?
— Ну, если именно так рассуждать… — Маргон замялся: он-то как раз намеревался попросить прибавки, да вот выбрал не очень удачный момент.
Да, Лола, говорю я, рассматривая на ее столе выброшенный было мной журнал — она вытащила его из мусорной корзины, чтобы отдать Хуану, а потом забрала себе. Да, Лола, теперь есть и всемирная королева красоты. Ее избрали в Брюсселе, правильно? Не бойтесь, Лола, давайте посмотрим на нее еще раз и вместе. Ну и что — какая-то Шарлотта Вассеф из Египта с длинным носом и чуть нависающими над улыбкой щеками.
— А насчет наказания — ты, верно, прав, друг мой. Давай-ка пришли этого строптивца сюда!
А прочие… Лола, они просто не умеют фотографировать, в этом странном журнале. Да это же монстры какие-то — Тоска Джусти из Италии, Эва Кардена из Мексики, Марианна Горбатовская из Советской России и Надин Фоменко из Сибири.
— Слушаюсь, господин Александр! — Парень, явно обрадованный, вышел, не прикрыв за собой дверь.
Хорошо: Лола чуть приподнимает ангельскую головку с волосами, сожженными в плохом перм-салоне.
Саша посмотрел ему вслед и ухмыльнулся: Маргону грех было жаловаться на жизнь! Да, конечно, как от помощника в делах от него было довольно много проку, но ведь служил-то этот парень вовсе не бесплатно, получая вполне приличное жалованье, и жил, так сказать, на полных господских харчах. А работой по дому Александр его не обременял.
Я бы, Лола, выбрала демоническую, хотя бесспорно великолепную ведьму Нелли Ульрих из Швейцарии. Или Вин Чу из Китая, или Герду Лоули из Норвегии, но в целом… Лола, дорогая, вы работаете в иностранной компании, вы самостоятельная молодая женщина, это вам не то что просто выйти замуж за только что избранного члена Ассамблеи. А еще есть Эдди… кстати, что там с Эдди?
— Звал, хевдинг?
— Эдди — исполнительный директор галеонного фонда, — злобно напоминает мне Лола. — Получает хорошую зарплату. Отдает долги. Большие долги.
Эльмунд заглянул в дверь, однако не поклонился. Он вообще не любил гнуть спину и называл Александра не господином, а исключительно хевдингом — вождем, ведь вождю служить не зазорно. Хотя мог бы называть и дядюшкой, ведь Саша с Ингульфом были побратимами. Как и с Оффой…
А, ну понятно. А «Инфанта Филиппина» на всех его документах — это другая красавица.
Так, так, так, Лола, дорогая, скажите мне: у вас есть драгоценный камень, который вам нужно носить?
Где-то они все теперь? Умный, но слегка косящий под дурачка верзила Оффа Лошадиная Челюсть, простоватый, но прямой и честный Фредегар, несколько замкнутый в себе скромняга Рутбальд, восторженный романтик разбоя Гислольд… Верная дружина.
И она, как во сне, лепечет: для родившихся в апреле, месяце рассвета и весны, начинающегося со дня смеха, — это бриллиант, камень невинности.
Александр стиснул зубы: жаль, если ребята погибли, жаль…
Нет, нет, Лола, раз так, то это очень грустный камень — и, кстати, как это маму угораздило назвать вас Долорес, скорбящая? Свадьба, Лола, — давайте поговорим о главном бале для каждой молодой женщины.
— Что с тобой, вождь? У тебя сейчас было такое лицо…
И она бормочет: нельзя выходить замуж во вторник, на темной луне, в один год с сестрой. Никогда не примерять заранее уже готовое подвенечное платье. Никогда не надевать жемчуг, он к слезам.
— Садись, Эльмунд. Ты чего такой грязный?
Лола, вы же были когда-то маленькой девочкой, вспомните, что вы делали тогда — неужели плакали каждый день?
— Чистил твой меч, — улыбнулся мальчишка. — Кстати, он у тебя, честно сказать, не очень… Неподходящий для хевдинга, о чьих славных подвигах рассказывал мне отец.
Нет, мадам, мы в темноте смотрели на светлячков, можно было привязать одного на нитку и крутить, в ночи расцветал зеленоватый круг. А можно было сделать лампочку, если посадить светлячка в платок.
— Ты прав, мой юный друг, — негромко рассмеялся Саша. — Хродберг, славный меч, подаренный мне твоим отцом, увы, остался дома. Я просто не успел его прихватить, когда злобные оборотни похитили мою жену! Пришлось срочно пускаться в погоню!
А почему, собственно, Александр должен все время врать, выдавая себя за кого-то другого, что, кстати, весьма нелегко? Слава господу, сейчас отыскалась хоть одна родная душа.
Да, Лола, я это тоже помню — платок со светлячком пульсирует, как вифлеемская звезда. И везде гремят цикады. Еще, Лола, еще!
Глаза Эльмунда округлились в затаенном восторге:
А еще у нее и братьев были схватки боевых пауков — не все они умеют драться, надо найти правильных пауков в кустах на улице. Мой всегда выигрывал, говорит она. А еще у нас было много деревьев. И — высокое, черное создание, курящее сигару, которое называется «капре», они живут на старых деревьях, типа каимито. Когда на такое влезаешь, надо попросить его посторониться.
— Ты… ты догнал оборотней?! И убил?!
— А это, случайно, не фруктовые летучие мыши?
— Увы… — Молодой человек с горечью развел руками. — Сам дьявол благоволил злодеям… Но я уже почти настиг их черный корабль. Он где-то здесь, рядом, у побережья. Ты ведь жил в Гадрумете, так?
— Ха, — с презрением говорит Лола. — Подумаешь, мыши. Роняешь такую на землю, если это днем, она пищит и ползет обратно к дереву. А ночью ее там нет, она летает.
— Да, мой вождь.
Я молчу и смотрю на нее. Лола улыбается.
— И знаешь гадруметскую дорогу?
— Да-да, моя дорогая, — мягко подсказываю я. — И все это — вы, и никто у вас не отнимет ни этих пауков, ни черного человека, которого вы не боитесь.
— Знаю все побережье, и очень даже хорошо. Хевдинг! Мы вызволим твою супругу и убьем всех злодеев — в этом деле ты смело можешь рассчитывать на меня!
— И я была красивее всех в стране, — заторможенно, но твердо произносит она.
— Что я сейчас и делаю. — Молодой человек снова рассмеялся. — Собирайся, завтра мы выезжаем с утра. Вернее, я выезжаю, а вы идете пешком. Там где-нибудь можно нанять лодку?
Я беру журнал, скатываю в трубочку и со словами «а они были самые красивые в мире» бросаю его в корзину.
— На побережье есть много рыбацких селений, только вряд ли рыбаки дадут нам лодку зимой, когда почти постоянно штормит. А! — Парнишка вдруг приосанился. — Не дадут — возьмем силой!
— Дорогая Лола, а быть умнее всех, или многих, — это не так интересно? Или, в худшем случае — счастливее всех?
Штормит… Значит, «Тремелус» должен отстаиваться в какой-то надежной бухте, скорее всего небольшой, не очень заметной с моря и берега. Ну, с моря сейчас вряд ли кто пожалует, а вот с берега — охотники, паломники, крестьяне…
Она хлопает глазами. Но задумывается.
Гунна говорила, там дубовая роща.
— Эту историю пора заканчивать, Лола, — сообщаю ей я. — У вас будет еще бал. Один грандиозный бал. Вас увидят все. О вас напишут. Но когда он кончится — вы начнете, наконец, жить настоящей жизнью? А? Если еще один бал — то да? Тогда отправьте эту телеграмму. В Америку. Да-да, отдайте Хуану, Матильда застоялась.
— Дубовая роща? — Эльмунд ненадолго задумался. — Да там их много. И не только дубовых. И сосны растут, и пальмы, и вереск…
Лола берет заранее написанную мной бумагу. Я киваю, она читает — там, в этой бумаге, значится волшебное имя «Магда», но Лола знать не знает, кто это такая, она видит совсем другое имя.
— Мы будем искать небольшую удобную бухту… Может быть, там когда-то было селение, сожженное во время лихого набега.
И делает громадные круглые глаза, и говорит «этого не может быть!!!». И еще говорит: «И-и-и!!!»
— Мы отправимся вдвоем, вождь?
Тут я, наконец, понимаю, что мой план — для этого города и его специфических обитателей — абсолютно уместен.
— Нет, Маргона тоже прихватим — этот парень нам будет полезен.
— Да, — вспоминаю я. — Еще вот что. Мне надо посидеть в одной библиотеке. Узнайте, Лола, как можно быстрее — как бы попасть в такое место в Манильском диоцезе, где хранятся каталогусы.
— А я бы его не брал, слишком уж он хитер.
— Что???
— Так разве ж это плохо, коли на пользу нам?
— Это очень важное слово, Лола, запомните его, узнайте у любого священника: каталогусы. И еще — как мне в такое место попасть, кто меня туда пустит.
Мальчишка усмехнулся:
— Мм, Эдди! — вдруг озаряет Лолу. — Эдди может! Он в таких местах постоянно пасется. Сейчас — особенно. Он же директор фонда. Никаких проблем.
— Если на пользу нам — да. А если на пользу только ему самому?
— Вот и отлично. Стоп, мне надо еще сказать кое-что Хуану, а потом… ладно, давайте сюда эту телеграмму.
Да, что и говорить, не сошлись ребята характерами. Хорошо еще драк меж собой не устраивают, не хватало только их разнимать.
Чуть не забыла еще одно и очень тонкое дело.
— В общем, собирайтесь оба. Да! Ты уже ходил к портному? Забрал плащ?
— Хуан, мне нужны китайцы. Самые главные здесь китайцы. Из Бинондо.
— О да, мой вождь! Благодарю. Но я не могу принять твой подарок, он слишком уж дорог. Плащ на меху!
— Мы их грабим, мадам де Соза, — задумался Хуан. — Но…
— Ну да. Я не хочу, чтоб ты простудился и кашлял, доставляя мне лишние хлопоты. Так что прошу, о юный друг мой, прими этот дар без всяких вопросов и колебаний. — Чуть привстав в креслице, молодой человек шутливо поклонился, что вызвало ответный поклон, причем на полном серьезе.
Понятно. Так, тогда — Джефри. Можно прогуляться к нему пешком, а Хуан поедет на телеграф, а Лола займется каталогусами…
— И эту засаленную тунику переодень, — подумав, приказал хевдинг. — Ведь есть же у тебя новая. Руки и лицо не забудь вымыть. Все, иди, потом покажешься. Да передай Маргону, пусть тоже собирается.
Джефри бесстрастно и с тихим удовлетворением сообщает мне, что ему уже нужен помощник. Свадьбы, портреты — заказов стало слишком много. Мастерская приносит прибыль уверенно и постоянно.
Слегка кивнув, Эльмунд удалился.
И Джефри, с его неподвижным китайским лицом, показывает мне очередной портрет местисы с пробором, локонами на склоненной головке и небесной задумчивой улыбкой.
Саша встал и, потягиваясь, прошелся по комнате, удивляясь тому, что удалось выкроить время для этой поездки, чрезвычайно важной в его непростом деле.
Он хорошо видит людей, приходит мне в голову мысль. Они ему нравятся. Или просто чем-то интересны. И поэтому у него отличные фотографии.
Гунна говорила, ехать полдня. Туда полдня, обратно, да еще там… К завтрашнему вечеру должны бы управиться — правда, смотря как повезет. Но ведь должен помочь Господь, ведь уже известно даже примерное место, осталось только лично взглянуть, убедиться — и потом уже думать, что предпринять.
— Джефри, — говорю я (как же его фамилия, почему я не могу ее запомнить? Очень простая и как бы никакая, китаец и китаец). — Джефри, нужен человек, который в вашей китайской общине знает все и всех. Серьезный человек. Опасный человек — для кого угодно, кроме как для меня.
Джефри, несмотря на мятую рубашку и подтяжки, выглядит абсолютно по-китайски — непроницаемо; вежливо смотрит на меня и молчит.
Конечно, хорошо бы пробраться на борт судна, увидеться с Катей, вытащить ее… Эх, была бы дружина! Ладно, пока хотя бы присмотреться и, если повезет, подать какой-то знак… Записку! Чтобы Катя с профессором точно знали: на произвол судьбы их не бросили. А такая уверенность для узников означала бы очень многое. Одно дело догадываться и верить, и совсем другое — точно и наверняка знать.
— Скажите ему, что я из Пенанга и иногда финансирую там некое китайское общество морального усовершенствования. Назовите фамилию — Леонг. Он поймет. Мне нужна его помощь, чтобы найти здесь одного китайца.
Минут через пять Эльмунд явился, как и было велено, показаться. Что ж, неплохо.
Джефри молчит.
Александр с удовлетворением оглядел мальчишку: узкие, недавно пошитые штаны с обмотками, башмаки крепкой воловьей кожи, плотно охватывающие ногу, длинная, добротной шерстяной ткани темно-зеленая туника с узким кожаным поясом, на котором болтались кошель, широкий — в красных замшевых ножнах — кинжал и костяной гребень. Гребень сей умывшийся до румянца парень явно использовал по назначению, наконец-то расчесав свои длинные космы, стянутые теперь тоненьким ремешком.
И конечно, плащ — длинный, темно-синий, с меховым подбоем. Не соболь и не горностай, но все же не кошка и не заяц — бобер. Да еще по подолу полосой узорчатая вышивка в виде звериных фигур да бронзовая застежка-фибула, тоже непростая — с рисунком. Недешевый плащик!
— Никому не будет нанесен ущерб, — тихо обещаю я ему. — Никто не узнает то, чего не надо знать. И еще — этот здешний китаец мне нужен быстро. Завтра, например.
Сам хевдинг нарядился примерно так же, разве что поверх узкой туники надел еще одну — широкую, с короткими рукавами и вышивкой, а уж поверх нее накинул желтый с красным подбоем плащ. Круглую кожаную шапку Александр подарил Маргону: с детства не терпел головных уборов, даже зимой тяготился. И это российской зимой, со снегом, метелью, морозом, а уж про здешнюю-то дождливую зиму и говорить нечего.
Только тогда мой фотограф неохотно кивает.
Запасливый Маргон прихватил в дорогу припасов: навьючили на казенную лошадь аж две сумы.
Ну конечно, он знает такого китайца. Еще бы ему не знать. Ах, только бы скорее Айк принес заказанные мною бумаги…
Вот они, привилегии казенной службы: как правительственный чиновник граф великого гуннериха-наследника, Александр горделиво сидел в седле, вызывая зависть и преклонение окружающих. Лошади, а уж боевые кони особенно, были в те времена очень дороги и далеко не каждому хевдингу по карману.
«Манила-отель» — настоящий большой дом, любимых процедур у его обитателей две: смотреть, в день большого лайнера, кто приехал и как одет — новые моды, новые девочки… А вторая — особенно для мужчин — это в моем правом крыле, там джентльменский клуб, мужская парикмахерская, включая маникюры и массажиста, владеет ею Джимми Чамберс, который вдобавок дает денег собратьям-американцам в беде.
Саша ехал на пегом жеребце — «лексусы» и «ламборджини» отдыхали! А Маргон с Эльмундом не менее гордо шагали рядом, налегке, без всякой поклажи.
Айк выходит от Джимми не просто побритый (весь, с головой), а какой-то странно подтянутый, серьезный, собранный.
— Эй, посторонись, посторонись! — в людных местах покрикивал Маргон — Дорогу господину королевскому графу!
— Айк, что я вижу — да вы потеряли фунтов десять за последнее время!
Сторонились. Побаивались. И завистливо посматривали на жеребца.
— Именно десять. Вы очень наблюдательны.
~~~
— А еще я вижу, что у вас какие-то бумаги в руках…
Когда путники миновали восточные ворота, с утра плотно затянутое серыми облаками небо прояснилось, блеснуло солнышко, осветило дорогу, сжатые поля, оливковые рощицы.
— Да-да, и как это вы догадались.
На вершине одного из холмов Александр оглянулся: ах, до чего же красив Карфаген! Пусть даже несколько раз разрушенный и полностью отстроенный вновь. Можно себе представить, что тут было при пунах, в давно ставшие легендарными времена Ганнибала.
Я получаю свои распечатки корабельных манифестов и еще пару бумаг.
Александр ехал неспешно: не бежать же спутникам всю дорогу, задыхаясь и проклиная своего господина? Да и казенную лошадь сразу же загонять не следовало, мало ли, еще и пригодится!
— Готов выполнить любое другое задание наших британских собратьев!
Маргон ушел вперед, а Эльмунд все шагал рядом, щурясь от солнца и напевая какой-то мотив, кажется даже знакомый… Нет, определенно знакомый!
— А оно есть. Пустяк: насчет происхождения Идэ. Все про его семью. Особенности. Хочу кое-что проверить. Одну интересную мысль.
Точно!
— Да чего же проще, Мэрфи уже не губернатор, но он и его ребята пока здесь. У них, кажется, это есть. Другое дело — да черт бы с ним, с этим Идэ. Ну пропал, ну и что?
— Ла исла бо-ни-та…
— А это вам виднее. Получите своего генро и делайте с ним что хотите. И шпионов своих получите. Скоро.
Песня Мадонны, затем перепетая французской певицей Ализе. Любимая песенка Кати…
— Вы очень добры.
Хевдинг повернул голову:
— А вы все-таки как-то изменились.
— Что ты там такое поешь, дружище?
Айк вздыхает и неожиданно предлагает:
— А песню!
— А давайте выпьем чего-то легкого, дорогая Амалия! Я ощущаю явную потерю жидкости. Те самые десять фунтов.
— Я понимаю. А что за песню-то?
Мы растворяемся в болтливой толпе на креслах, Айк вытирает ладонью бритую голову на все такой же мощной шее, говорит «жуть».
— Мне матушка ее в детстве пела. А ее научил отец.
А жуть — она вот какая. Айк ездил по пыльной дороге от Никольс-филд на окраине Манилы — не совсем аэродром, но что-то военное — к Кларк-филд, миль семьдесят к северу. И разбирался. Оттуда можно летать к японцам и жечь их бумажные города, если, конечно, очень хочется.
Понятно. Ну, Ингульф, надо же, запомнил слова, правда, только одну строчку, и ту на припеве: ла исла бонита…
— И у нас в итоге будут и самолеты! — грозно предупредил меня он. — Запишите — «Стинсон релаент». Три штуки. Это секретная информация.
— Эльмунд, а про что эта песня? Ну, что слова значат?
— Мы об этом знаем, — уверенно сказала я.
— Не знаю, мой вождь. Какое-то древнее заклинание или прибаутка.
— Да? А знаете ли вы о том, чем здесь занимается эта жердина — Джеймс Орд, обожающий все, что летает? Он решает вопрос о том, кто будет учить здешних авиаторов управлять машиной. Пока авиаторов не будет, зачем авиация? И мы с Ордом даже нашли выход. Есть авиационное подразделение констебулярии, в основном опрыскивает поля от вредителей. Вот так.
~~~
А еще, сказал мне Айк, жадно присасываясь к пиву, у здешней армии появился начальник генштаба и вообще первые генералы. Трое. Главный из них — тот самый начальник генштаба — Хосе де лос Рейес. Уже пять лет как в отставке. Но работал главой секретной службы бюро таможен, а это — у!
Ближе к полудню, как раз у дубовой рощицы, вдруг, словно из-под земли, возникли вооруженные копьями стражи: двое молодых и третий, постарше, с большими вислыми усами — начальник.
И Айк снова приник к пиву.
— Кто такие? Куда?
— Де лос Рейес по крайней мере, — заметил он, — хочет сосредоточить все секретные службы в одних руках — разведку таможни, где он работал, и полицейского департамента Манилы, сделать их армейскими. Тогда таким, как вы, уважаемая Амалия, не надо будет о нас беспокоиться. Ну а пока что — представляете — страна без разведки.
— Я — торговый агент, еду в Гадрумет. — С широкой улыбкой Александр спешился и протянул вислоусому заранее приготовленную для подобных случаев денежку. — Вот свернули, набрать во фляжки воды. Там родник где-то.
Я молча наклонила голову.
— Нельзя здесь сворачивать, — покачал головой страж. — Во-он там объезжайте. Где старый дуб, видите? За ним будет селение, там и разживетесь водицей.
— Но это не всё, — со зловещей серьезностью продолжил Айк. — У нас появилась дивизия. В нее, правда, поначалу войдет только один полк. А теперь угадайте, сколько в ней сегодня рядовых.
Кивнув, Саша поворотил коня.
Я, конечно, угадала, показав большим и указательным пальцем: ноль.
— А у них там воинов — по всему лесу, — догнал чуть поотставший Маргон. — Почти что за каждым кустом! И чего стерегут?
— А вот тут уже в дело вступаю я, — с удовольствием признался Айк. — Это по моей части. Сделать армию из ничего. Офицеров ведь тоже нет. Которые должны знать про такие вещи, как газовая маска, чтение карты, рекогносцировка, стрельба и штык. И учить солдат.
— Хевдинг! — Эльмунд поднял голову. — Так я проберусь, посмотрю?