– Там, в зале, вроде кричал кто-то, но вы меня позвали, и я не успел посмотреть.
— Ты тоже не сухой, — взяв плащ, усмехнулась Юкинджа. — Откуда ты знаешь наш язык?
Они вошли в здание, и Виктор понял, что происходит нечто ужасное. В дальнем углу толпились пассажиры. Там же были полицейские.
Радимир не ответил, лишь прошептал:
Раздался крик – кричал какой-то мужчина. Вслед за ним – душераздирающий женский вопль.
– Демон! – вопил мужчина. – Она демон, посланный дьяволом! – Последовала пауза, затем мужчина затараторил, словно хотел предупредить собравшихся: – Он сейчас здесь, сатана здесь! Сатана среди нас!
— Ты прекрасна, как звездная ночь.
Оставив носильщика, Виктор быстро пересек зал и вклинился в толпу. Краем уха он услышал, как какая-то женщина с жаром прошептала своему спутнику:
Юкинджа фыркнула, словно рассерженная рысь, и неожиданно для самой себя поняла, что ей приятны слова вражеского воина, чуть было не утопившего ее в реке. Мягкие каштановые волосы, чуть вьющиеся, падающие на лоб мокрыми прядями, тонкий прямой нос, аккуратно подстриженная бородка. Честно говоря, Юкинджа редко встречала таких красивых мужчин. Полная оранжевая луна выкатилась из-за тучи, ярко осветила поляну, отразилась в реке... и в огромных глазах девушки-воина. А как смотрел на нее Радимир! Так, что Юкиндже вдруг расхотелось уходить. Да и он тоже что-то не очень торопился вернуться к своим. Вокруг стояла тишина, — видно, бой уже кончился, лишь где-то за рекой ржали кони.
– Вы думаете, это действительно он? Вы думаете, это и есть Кожаный Фартук?
— Что же, я так и пойду, мокрой? — Девушка сбросила с себя одежду, ничуть не стесняясь своего обнаженного тела, да и, честно говоря, тут нечего было стесняться. Длинные стройные ноги, плоский живот, грудь... может быть, не очень большая, но...
Теперь Виктор мог видеть тех, кто кричал: мужчину и женщину. Оба выглядели испуганными. Женщине было страшно, потому что мужчина, обхватив ее сзади, приставил к горлу большой кухонный нож. Мужчине было страшно по только ему самому известным причинам.
Радимир восхищенно замер.
– Она демон! – снова завопил мужчина. – Демон, явившийся из ада! Смотрите, она горит!
— Я красивая? — Юкинджа потянулась с хищной грацией дикой лесной кошки. Растрепавшиеся волосы ее упали на грудь. — Кажется, я слышала на том берегу ржание...
Виктор обратил внимание, что женщина была очень хорошо, со вкусом одета, в отличие от напавшего на нее сумасшедшего. Тот выглядел как рабочий. Видавшая виды кепка, куртка из грубой шерсти, безрукавка и мешковатые вельветовые брюки. Конечно же они не были знакомы, а значит, жертва была схвачена наугад. По шальному, несфокусированному взгляду широко раскрытых глаз мужчины Виктор определил приступ шизофренического расстройства.
Она подошла к самой воде, словно не чувствуя холода ночи. Чуть склонилась, посмотрев на свое отражение, и ощутила на своих бедрах ласковые мужские руки. Юкинджа не сопротивлялась...
Полицейские ничего не предпринимали. Один из них, стоявший ближе всех к мужчине и его жертве, держал руку на кобуре. «Хоть бы он не вынул пистолет, – подумал Виктор. – Нельзя усугублять страх этого безумца». Его толкнули зеваки из напирающей толпы, он шагнул вперед, но тут же был грубо остановлен дюжим полицейским.
Девушка оказалась девственной. Радимир, захлебываясь, шептал ей какие-то слова и рычал от наслаждения, сжимая тонкий девичий стан.
– А ну назад! – скомандовал чернявый парень с заметным словацким акцентом. – Куда прешь?
А вокруг, уже совсем рядом, ржали печенежские кони.
– Я доктор Виктор Косарек из приюта Бохнице – пробормотал Виктор. – Я психиатр. Думаю, я могу помочь.
— Это мой жених! — поднялась из травы Юкинджа, нагая и прекрасная, словно богиня.
– О-о-о… – словак кивнул напарнику, и он отпустил Виктора. – Это один из ваших? В бегах?
Так Радимир и оказался у печенегов. Поначалу жил под негласным присмотром — чтоб не убежал — и хотел бы подать о себе весточку, да никак было. Потом махнул рукой — решил действовать через одного из часто бывавших в Итиле печенегов — Сармака, тот обещал помочь, да, видно, забыл или не захотел, себе на уме был.
– Нет, не думаю. Но откуда бы он ни был, у него явно приступ. Параноидальный психоз.
Всё это Радимир и поведал друзьям, уже не чаявшим встретить его живым.
Словак обратился к офицеру, одному из тех, кто только что подъехал:
— А вообще, я благодарю богов, что так получилось, — закончив рассказ, улыбнулся он. — Никогда не думал, что когда-нибудь встречу такую женщину, как моя жена Юкинджа. Красивую, умную, смелую и, между прочим, любимую сестру князя Хуслая.
– Здесь есть врач-мозгоправ…
— Да, я думаю, и ты здесь не последний воин, — усмехнулся Хельги.
– Пусть подойдет… – ответил офицер, не сводя глаз с мужчины и женщины.
– Мне нужно, чтобы вы разогнали толпу, – тихо сказал Виктор. – Толпа провоцирует его. Чем больше он ощущает, что ему угрожает опасность, тем бóльшая опасность угрожает юной леди.
— Да уж, не последний, — расхохотался Радимир. Но погрустнел, узнав об исчезновении Снорри. Замолчал, задумался. Потом вышел из юрты. Помочь не обещал, но всем было ясно — кривич сделает всё, что может, и даже больше.
Офицер кивнул, сделал знак, и тут же его подчиненные стали оттеснять зевак.
Под бой бубнов и одобрительные крики, разбегаясь, прыгали через костры печенежские юноши, боролись, швыряли в цель копья, а из-за дальних кустов, из-за веж и повозок с любопытством наблюдали за ними восхищенные девичьи глаза.
— Сармак исчез, — сообщил Радимир после окончания праздничного пира. — И когда появится — неизвестно. И раньше так бывало — он не из рода Хуслая, приблудный, вообще здесь никому не родственник. Но ты не печалься, ярл, что можно было, я узнал. Сармак, по поручению князя Хуслая, занимался продажей трофеев в Итиле, ну и заодно собирал слухи и разные сведения. Короче — соглядатай. Так вот, у него есть какие-то знакомые в бане, что напротив иудейского храма.
– Ты правда мозгоправ? – спросил офицер.
— Баня ребе Исаака.
— Ну да. Там ты, скорее всего, и отыщешь Сармака... Мои люди тайно проведут тебя и твоих людей в город. А если тебе вдруг понадобятся храбрые, хорошо обученные воины...
– Я доктор Виктор Косарек. Был стажером в Бохнице. А сейчас направляюсь в Орлиный замок… Ну, вы, наверное, знаете, там больница для преступников. Я еду туда работать. Вот почему я здесь, на станции.
— Благодарю тебя, Радимир. — Хельги наклонил голову. — Где мы будем спать?
— Вот твой шатер, ярл. — Кривич показал рукой на небольшую — белую, с узорами — юрту у самого перелеска. — Там никто не побеспокоит твой сон, кроме... — Он загадочно улыбнулся.
– Спасибо за подробную информацию, доктор, но у нас здесь немного срочное дело, – в тоне офицера сквозил сарказм. – Подожди-ка минутку, Орлиный замок? А не там ли держат «дьявольскую шестерку»? Тогда ты прибыл точно по адресу. Поможешь, парень?
В юрте было тепло, даже жарко — пол был устелен войлоком, плетеными циновками и звериными шкурами, вокруг очага из круглых камней горели бронзовые светильники на высоких ножках. Рядом с очагом, на низеньком столике, стояли глиняный кувшин и две кружки, а напротив него, на застеленном мягкими шкурами возвышении, сидела молодая девушка и деловито протирала войлоком красивое золотое блюдо. Смуглое тело девушки было полностью обнажено, если не считать узенького узорчатого пояска на бедрах.
— Я — Джайна. — Увидев вошедшего ярла, девушка низко поклонилась, отложив в сторону блюдо.
– Я сделаю все возможное, но не знаю, в моих ли силах достучаться до него.
Ничуть не удивленный — у многих народов были Похожие обычаи, — Хельги, сбросив плащ, уселся рядом.
— Ложись, мой господин. — Джайна расправила шкуры, подложила под голову ярла войлочный валик, обшитый желтым шелком. — Давай свой меч... Я положу его здесь, рядом. Снимай пояс... Дай я сниму твою обувь.
– Если не достучишься ты, боюсь, это придется сделать нам. – Офицер выразительно постучал пальцем по кобуре.
Ловкие пальчики девушки быстро развязывали тесемки... Хельги и не заметил, как оказался полностью раздет, а Джайна, поворошив в очаге угли, уселась верхом на его бедра. Смуглая, тоненькая, словно весенний цветок. Тонкая шея, круглое, вполне симпатичное личико, черные, чуть вытянутые к вискам глаза, маленькая, почти плоская, грудь с твердыми коричневыми сосками. Ласково улыбнувшись ярлу, девушка провела ладонями по своему животу и бедрам, затем сильно сжала соски, изогнулась...
Косарек кивнул и подошел ближе к сумасшедшему и его пленнице.
— Возьми же меня, мой господин, — тихо попросила она.
– Постарайтесь не бояться, – сказал он тихо и спокойно, обращаясь к женщине. – Знаю, это очень сложно, но, что бы ни происходило, не пытайтесь вырываться и не кричите. Нельзя допустить, чтобы он еще сильнее возбудился эмоционально. Постарайтесь быть храброй. Вы меня поняли?
Хельги не стал отказывать. Нельзя обижать хозяев, да и девушка была ничего себе...
Она кивнула. Ее глаза были широко распахнуты от ужаса.
Утром, выйдя из юрты, он спустился к небольшому ручью, умыться. В низине, вдоль ручья, струился туман, а у самой воды, на камнях, стоял на коленях Никифор и молился.
– Очень хорошо, – сказал Виктор. Он отметил, что лезвие ножа было чуть выше яремной вены. Малейшее движение, и все – этого будет достаточно, чтобы безумец перерезал ей горло. Если он решится на это, женщину нельзя будет спасти.
Мужчина был еще молод, возможно, на пару лет моложе Косарека. Виктору бросалось в глаза, что он не замечает полиции и толпу зевак. Скорее всего, он был во власти кошмаров. За свою короткую карьеру Косарек уже не раз видел такое: душа больного пребывает в другом, никому не ведомом измерении.
— Боже, прости мне ночной грех, — глядя в низкое небо, шепотом просил Никифор. — Знай, я это сделал не прелюбодеяния ради, а лишь для того, чтобы не обидеть хозяев, они хорошие люди, хоть и язычники.
– Меня зовут доктор Косарек, – голос Виктора оставался тихим и спокойным. – Я здесь, чтобы помочь вам. Знаю, вам очень страшно, но я сделаю все, чтобы помочь вам. Как вас зовут?
Усмехнувшись, ярл тихонько нагнулся и бросил в ручей перед Никифором небольшой круглый камень...
– Она демон! – крикнул в ответ мужчина.
– Как ваше имя? – повторил Виктор.
В бане, что напротив синагоги, как обычно, было полно народу. В наполненной теплом зале стоял гул — посетители разговаривали, бранились, некоторые, несмотря на запрет кагана, азартно играли в кости. Обсуждали самое значимое событие последнего времени — смерть каган-бека Завулона, погибшего, как говорили, от заговоренной стрелы.
– Огненный демон… Разве вы не видите? Демоны вокруг нас. Они готовы пожрать нас. Ее отправили сюда, чтобы пожрать меня. Она посланница дьявола…
Молодой человек вдруг замолк. Вид у него был такой, словно он услышал странный звук или почувствовал запах.
На том, что стрела была заговоренной, сходились все рассказчики, а вот что касается того — кем, тут мнения расходились. Одни говорили о каких-то недовольных тарханах, другие о печенегах, третьи... третьи намекали, что вряд ли, мол, здесь обошлось без самого кагана. В общем, слухи ходили самые разные, и все они живо обсуждались как в отдельных кабинетах с бочками и девочками, так и в парной и бассейнах.
– Он здесь… – прошептал он торопливо. – Дьявол здесь, в этом самом месте. Я чувствую его присутствие…
Занявший крайнюю кабинку Хельги еле дождался прихода Черного Мехмета. Однако на просьбу позвать Войшу тот лишь виновато пожал плечами. Мальчишки не было уже дня три. Исчез, словно провалился сквозь землю. Может, был убит печенегами во время налета. Хозяин, толстый ребе Исаак, впрочем, подозревал, что Войша воспользовался смутой и бежал, прихватив что-нибудь из его добра. По этой причине в бане, по велению хозяина, был устроен самый тщательный обыск. Исаака интересовало: что же именно мог украсть у него Войша? Однако недостачи ни в чем обнаружено не было, зато в подвале нашли тайник с тюками заморского сукна. Откуда они там взялись и кто хозяин, слуги не признавались, спихивая все грехи на пропавшего Войшу, и надо сказать, ничуть не покривили душой.
– Ваше имя, – все так же тихо и любезно продолжал Косарек. – Пожалуйста, назовите свое имя.
Человек с ножом выглядел смущенным, будто не мог понять, зачем его отвлекают по таким мелочам.
– Симон, – промолвил он наконец. – Меня зовут Симон.
– Симон, мне нужно, чтобы вы успокоились. Попробуйте успокоиться.
Конфисковав найденное сукно, ребе Исаак успокоился и спал в эту ночь особенно крепко, не зная, конечно, какими словами костерят его (а заодно и его матушку, и отца, и всех ближайших родственников) банщик Черный Мехмет и молодой вьюнош Езекия, племянник и доверенное лицо купца Ибузира бен Кубрата.
– Успокоиться? – недоверчиво переспросил мужчина. – Вы просите меня успокоиться?.. Дьявол здесь. Его слуги среди нас. Она – демон. Разве вы никого не видите?
— Вообще, не дело это — на чужой товар лапу налагать, — встретившись с Черным Мехметом зло говорил Езекия. — Надо на него Сармака натравить с печенегами!
– Нет, боюсь, что нет. Где они?
— Так и сделай, — сверкая белками глаз, согласно кивал Мехмет. — Только где этого Сармака сыскать?
Симон как прожектором проскользил взглядом по мраморному полу.
— Сам сыщется. За сукно-то я ему не всё отдал. Как и вы мне. Что теперь делать? Не знаю. Чем отдавать-то?
– Не видите? Вы что, слепой? Да они же повсюду. – Его состояние ухудшилось: возбуждение заставило покраснеть щеки, голос стал хриплым: – Они… они просачиваются сквозь пол, посмотрите… Они как лава выходят из недр Земли и обретают форму. Как этот… – Мужчина кивнул на пленницу, рука с ножом подрагивала.
Опасаясь мести Сармака, Езекия всерьез вознамерился где-нибудь на время скрыться. Хотя бы до весны — а за это время много чего произойти может: либо он, Езекия, разбогатеет и сможет выплатить долг, либо Сармак сгинет. Времена наступали неспокойные — всякое могло случиться.
– Симон, – обратился к нему Виктор. – Это не так. Эта женщина – просто женщина. Она никакой не демон.
Впрочем, ничего этого не рассказал ярлу Черный Мехмет, совершенно справедливо полагая, что ни к чему нагружать посторонних людей своими проблемами. Решить их они не помогут, а в сочувствии ни Мехмет, ни Езекия не нуждались.
– Да вы что, с ума сошли? Разве вы не видите эти кривые огненные рога, растущие из головы? А лаву, бурлящую в глазах? Взгляните, как раскалились железные копыта. Никакая это не женщина, это – демон, огненный демон. Мне горячо, когда я касаюсь его. Мой долг остановить его. Я должен остановить их всех. Если я этого не сделаю, они утащат нас в огненное озеро, где не будет конца нашим мучениям. – Он на мгновение задумался над собственными словами, а затем произнес спокойно и решительно: – Я должен сделать это. Я отрублю голову этому демону в обличье женщины. Отрубить голову – единственный способ убить его. Единственный способ, да.
— Так что пропал где-то наш Войша, — покачал головою негр. — И где его носит — не знаю. — Помолчал, потом поинтересовался привычно: — Вина, девочку?
Женщина, из последних сил сохранявшая самообладание, не выдержала и отчаянно закричала. Виктор Косарек жестами попытался успокоить обоих. Теперь уже не было сомнений, что налицо глубокий параноидальный бред, и никакого способа достучаться до разума Симона нет. Этот парень убьет жертву, и только после этого у него наступит спад.
— Воды погорячее, — с усмешкой ответил ярл. Посланные Мехметом служки живо притащили воды, влили в бочку — Хельги довольно закряхтел: водица-то успела уже подостыть, так вот в самый раз теперь горяченькая! Он даже с удовольствием окунулся с головой. Потом вынырнул, отфыркиваясь, и услышал вдруг:
Косарек многозначительно посмотрел на полицейского. Тот легонько кивнул и расстегнул кожаную кобуру.
— Господин.
– Уверяю вас, Симон, эта женщина не демон, – повторил Виктор. – Вам нехорошо. Вы плохо себя чувствуете, поэтому то, что вы видите, – обман. Закройте глаза и вздохните поглубже.
Кто-то шептал из-за портьеры, прикрывающей вход. И шептал на языке викингов!
— Кто здесь? — Ярл протянул руку к мечу, предусмотрительно прислоненному к бочке.
– Дьявол – великий обманщик, – услышал он в ответ. – Но меня не обманешь. Я – десница Божья. Если я закрою глаза, дьявол схватит меня и утащит в ад. – Мужчина заговорил тише, в его голосе послышалась боль. – Я видел великого обманщика. Я смотрел в лицо дьяволу. Он пытался сжечь меня своим взглядом! – закричал он в отчаянии.
— Я, господин, слуга старого Хакона. Осмелюсь войти?
– Симон, пожалуйста, послушайте меня. Пожалуйста, попробуйте понять. Дьявола здесь нет. Все, что вы видите, иллюзорно, это картинки вашего подсознания. Наше подсознание – глубокий океан, и оно зло шутит над нами. Вы меня понимаете, Симон?
— Ну, войди.
Мужчина кивнул, но его глаза все еще светились ужасом.
Бритый, низкорослый, тощий, но жилистый, слуга Хакона производил неприятное впечатление, еще более усиливающееся его манерой изъясняться, всячески себя принижая.
– В каждом из нас, – продолжал Виктор, – бурлят темные волны. В этих глубинах живут жуткие монстры – наши страхи, наши запретные желания. Иногда они кажутся нам реальностью. Я знаю это, потому что я врач. Вот что сейчас с вами происходит, Симон: в вашем внутреннем океане разыгрался шторм; вздымаются волны, готовые увлечь вас в бездну. Темные монстры, таящиеся в глубинах вашего разума, проснулись и вырвались на поверхность. Пожалуйста, подумайте об этом. Я хочу, чтобы вы поняли: все, что пугает вас в этот момент, все, что вы видите, создается вашим подсознанием.
— Я слышал... совсем случайно, господин... как ты спрашивал про Войшу.
Острие меча мгновенно уперлось во впалую грудь слуги.
– Так это все обман? – спросил Симон голосом потерявшегося ребенка.
— Говори, где он? — жестко потребовал ярл.
– Это обман, – кивнул Виктор. – Леди, которую вы схватили, – обычная женщина. Вам кажется, что вы схватили демона, но это лишь демон вашего воображения. Дьявол, которого вы боитесь, – это потаенная сторона вашего сознания. Пожалуйста, Симон, закройте глаза…
— Недалеко, за городом. Могу показать хоть сейчас. Если господину угодно, я подожду на улице.
– Это все обман…
— Нет уж, никаких улиц. Потом лови тебя. Жди здесь. И... откуда ты знаешь Войшу?
– Закройте глаза, Симон. Закройте и представьте, что шторм проходит, водная гладь успокаивается.
– Обман… – Мужчина закрыл глаза.
— От Лейва Копытной Лужи, господин. Компаньона моего бывшего хозяина, Хакона, от которого я сбежал недавно из-за его скупости.
– Отпусти леди, Симон, пожалуйста.
— От Лейва? — Ярл насторожился. — Похоже, ты еще много чего знаешь. Где Лейв?
– Обман… – Он опустил руку, сжимавшую плечо женщины, убрал нож от ее горла.
— Там же, где и Войша. В заброшенной хижине, — они с Хаконом пережидают там смуту.
– Скорее! – тихо скомандовал полицейский пленнице. – Скорее ко мне!
— А Войша что там делает? — Слуга усмехнулся:
— Что и обычно, мой господин. Он, видишь ли, частенько ублажал Лейва вместо женщины.
— Знаю, — махнул рукой ярл. — Пойдем, по пути я созову своих. Да не вздумай бежать! — Он угрожающе положил руку на эфес меча. Этот меч с богато украшенной рукоятью ярлу, взамен пропавшего, с рунами, недавно подарил Радимир.
— О, я и не помышляю об этом, — ответил слуга, на этот раз почти не солгав. Он действительно не собирался никуда бежать. Пока.
— Вот она. — Слуга указал на низкий густой кустарник, за которым угадывались очертания пастушьей хижины. Трое всадников — Хельги, Ирландец и Никифор — спешились. Лысый же слуга всю дорогу бежал на своих двоих, держась за поводья печенежского коня ярла.
К хижине вела утоптанная тропка. Изнутри не доносилось ни звука.
— Заходим с разных сторон, — вытащив меч, шепнул Хельги и первым ворвался в хижину... Почти сразу же он выглянул наружу: — Заходите. Здесь пусто.
Хижина оказалась пуста, хотя многое — зола в очаге, остатки пищи, грязный, не вытертый стол — говорило о том, что здесь не так давно, быть может каких-то дня два-три назад, были люди.
— Ярл! — Ирландец нагнулся к лавке. — Похоже, там что-то лежит... Вернее — кто-то. — Поддев мечом, он вытащил к очагу... окровавленный изуродованный труп.
— Войша! — мгновенно узнал ярл. Снаружи тревожно заржали кони, — видно, чуяли волка или еще какого-нибудь хищного зверя.
— По твоим словам, ярл, я догадываюсь, чем занимался этот юноша при жизни. — Наклонившись над телом, Никифор положил пальцы на мертвые глаза, опустив веки. — Но это... это страшная смерть. Ты видишь, его пытали.
— Тот, кто сделал это, умрет, — склонил голову ярл. — Быть может, этот парень нехорошо жил, но он здорово помог нам и, похоже, умер, как воин. Да что там творится с лошадьми? Конхобар, посмотри, заодно покличь сюда лысого.
Опустившись на колени, Никифор принялся молиться. Хельги задумчиво посмотрел на крышку стола...
– Обман…
— Сбежал, гад! — ворвался в хижину Ирландец. — И увел с собой всех лошадей.
Женщина, всхлипнув, бросилась к полицейскому, тот взял ее под локоть и отвел в сторону.
— То-то они так ржали, — спокойно заметил ярл. — Теперь придется добираться к печенегам пешком... если мы всё же не узнаем ничего и нам придется вернуться. Взгляните-ка! — Он кивнул на стол, на черных досках которого явственно был виден сделанный острым ножом рисунок.
– Теперь, Симон, пожалуйста, – продолжал Виктор Косарек, обращаясь к мужчине, который все еще стоял с закрытыми глазами, – отдайте мне нож.
— Откройте пошире дверь... Видите линии?
Симон открыл глаза, посмотрел на нож и повторил:
– Обман…
— Да. — Ирландец подошел ближе, встав так, чтобы не загораживать свет. На столешнице проступали какие-то загогулины, треугольники, кривые линии. — Видно, они обсуждали здесь свой дальнейший путь, — кивнул он. — Лысый слуга говорил, что у его хозяина, Хакона, была такая привычка — рисовать дорогу. Вон, видите, море. Тут река, видно — Итиль, а вот утесы, лес... Еще одна река, и прямо на ней — город. Что это за руны над ним, Никифор?
Затем он поднял голову, взгляд его стал жалобным, он умоляюще протянул руки к Виктору, но нож не выпустил.
– Все в порядке, – сказал Виктор, делая шаг навстречу. – Я помогу вам.
— Это не руны, это буквы.
– Все обман! – внезапно рассердившись, крикнул Симон. – Великий обманщик снова обманул меня! – Он посмотрел в упор на Виктора и усмехнулся: – А я тебя не узнал. Как я мог тебя не узнать? Но я догадался, кто ты на самом деле. – Взгляд мужчины стал тяжелым и полным ненависти. – Теперь я знаю! Теперь я знаю, кто ты!
— Буквы? И что же они значат? Можешь прочитать?
Все случилось слишком быстро. Симон бросился к Виктору, занося нож для удара. Виктор застыл. И в то же мгновение по залу ожидания эхом раскатились два звука: оглушительный грохот выстрела и крик Симона, падающего на молодого доктора:
– Дьявол!
— Могу. Здесь написано — «Белые стены».
2
Виктор Косарек пришел к выводу, что бюрократия въелась в плоть и кровь богемцев. В любой жизненной ситуации, что бы ни случилось, требовалось заполнить какую-нибудь форму или отчитаться перед должностным лицом.
— «Белые стены»... — задумчиво повторил ярл. — Так хазары называют Саркел.
— Саркел? — воскликнул Ирландец. — Так ведь мы именно туда и собирались с караваном купца бен Кубрата.
Виктор позвонил своему новому работодателю из телефонной будки в полицейском участке на улице Бенедикта. Он рассказал профессору Романеку, что произошло на железнодорожной станции, и о том, что полицейские попросили его написать отчет, а затем еще один, из-за чего он пропустил свой поезд. Молодой доктор объяснил, что его багаж находится в камере хранения и что он постарается прибыть первым же утренним поездом. Потом он добавил, что, конечно же, искренне сожалеет о том, что пришлось задержаться.
— Но почему так грубо? — Никифор недоверчиво покачал головой. — Саркел. Словно нас нарочно туда зазывают. Ишь, разрисовались. Наверное, считают нас уж совсем непроходимыми глупцами.
– Мой дорогой друг, – ответил профессор Романек, – не стоит волноваться. Вы же спасли жизнь юной леди. Но что же случилось с несчастным героем этой трагедии?
— А с чего б им считать нас умниками? — засмеялся Ирландец. — Что, сами-то они, этот Лейв Копытная Лужа с Хаконом, так уж умны? А нас-то уж они наверняка считают ну никак не умней себя.
– Спасибо за понимание… – Косарек сделал паузу, пережидая, пока мимо пройдут сурового вида стражи порядка. – Он в тяжелом состоянии, – продолжил он, как только полицейские удалились. – К сожалению, пока неясно, выживет он или нет. Пуля прошла через мускулатуру плеча, отклонилась от лопаточной кости и угодила в брюшную полость. Можно сказать, этому парню повезло – жизненно важные органы не задеты, но он потерял много крови. Время покажет. Я договорился, чтобы его поместили в приют Бохнице, как только он в достаточной мере поправится… если выживет, конечно.
– Это все очень печально. Но, надеюсь, это событие не омрачит ваши первые рабочие дни у нас.
— Ты прав, Ирландец. — Хельги отошел от стола и, скрестив руки на груди, остановился над истерзанным телом Войши. — Может быть, это и ловушка. Но мы туда поедем! Нам ведь всё равно нужно в Саркел. И кому-то... — Он перевел взгляд на труп. — Кому-то от нашей поездки станет очень нехорошо, клянусь молотом Тора.
– Вовсе нет, профессор. Я искренне рад, что буду работать с вами.
Профессор Ондрей Романек прославился своими новаторскими, зачастую спорными методиками, и Виктор Косарек действительно хотел у него работать.
— И я клянусь отомстить, — кивнул Конхобар. — Клянусь посохом Луга.
– Сожалею, но не смогу встретить вас на вокзале, – бодрый голос Романека внезапно стал менее веселым. – Вас встретит господин Ганс Платнер. Вы с ним познакомились во время собеседования. Он отвечает у нас за отделение общей медицины. Ганс – прекрасный врач и хороший человек, но когда отстаивает свою точку зрения, бывает резким. Пожалуйста, не обращайте на это внимания. Я очень рассчитываю на нашу скорую встречу.
— Я тоже клянусь, — махнул рукой Никифор. — Хотя Господь и против всяческих клятв.
– Как и я, профессор.
Похоронив, как смогли, всё, что осталось от несчастного Войши, друзья немного постояли над могилой и медленно направились к южным воротам Итиля.
Повесив трубку, Виктор Косарек осознал, что деваться ему некуда. Он съехал с квартиры, полагая, что без приключений доберется до новой работы. И что теперь?
Сочились мелким дождем низкие серые тучи, весело чирикали воробьи на деревьях, и, несмотря на декабрь, остро пахло весной.
Он не мог решить, следует ли ему звонить Филипу Старосте, приятелю и бывшему сокурснику по университету, чтобы попросить разрешения переночевать у него. Филип его подвел. И дело не только в багаже: Виктор хотел провести с ним последний вечер в Праге, но в последний момент друг отбил ему телеграмму, в которой сообщил, что не сможет увидеться с ним. Все это беспокоило Виктора. Мощный интеллект Филипа был столь же силен, как и страсти, кипевшие в нем. Его все более противоречивое поведение в последнее время наводило на вопросы, но Виктор отмахивался от них. «Самое лучшее, – подумал он, – попытаться найти отель рядом со станцией».
Глава 20
У будки стоял тщедушный, похожий на птицу старик и терпеливо ждал своей очереди позвонить. Виктор вышел, намереваясь у кого-нибудь спросить, где находится ближайшая гостиница. Вдруг захлопали двери, коридор заполнился людьми. В воздухе разлилась тревога. В глаза бросился видный мужчина: высокий и широкоплечий. Кто-то из полицейских обратился к нему: «Капитан Смолак». Виктор услышал, как на улице пронзительно взвизгнули шины на влажном булыжнике.
ВАЛГАЛЛА МАЛЫША СНОРРИ
Декабрь 862 г. Печенежские степи
У выхода стоял пожилой грузный полицейский. У него были крупные челюсти, густая щетина и роскошные усы; мясистые, как у бульдога, щеки покоились на жестком стоячем воротнике. Удерживая фуражку под мышкой, он читал объявления на доске.
– Что происходит? – спросил его Косарек.
– Полицейские дела, – глухо сказал бульдог, не пускаясь в разъяснения.
К Виктору подошел старик, уже позвонивший кому-то.
Смерть встала предо мной. И я бы мог Земную славу простодушно славить, И струны строить, и напевы править, Где заодно хвалимы мир и Бог.
Райнхольл Шнайдер. «На закате истории»
– Я слышал… – сказал он заговорщицким шепотом, с жаром, с которым обычно приносят плохие новости. – Я слышал, что они говорили… Они нашли тело. Еще одно тело.
– Убийство? – спросил Косарек.
Старик мрачно кивнул.
Сурожского работорговца Евстафия Догорола Бог наказал горбом, но зато с лихвой отпустил хитрости. И если бы, как считал сам Евстафий, еще бы хоть чуть-чуть добавил везенья, то не было бы никаких причин жаловаться на судьбу. А так... Что толку в уме и хитрости, когда нет удачи?
– Тело женщины, все искромсанное. Кожаный Фартук снова в деле.
3
Вот и в этот сезон — привез из Сурожа в Саркел три дюжины амфор вина аж на двух кораблях, расторговался удачно, уже к июлю всё продал и, как следует обмозговав предложения друзей и знакомых, оставил корабли в Саркеле на Бузане-реке, сам же сушей — а как еще? — подался к Итилю, где чрезвычайно выгодно, почти за бесценок, приобрел два десятка славянских рабов, красивых и крепких. Приобрести-то приобрел, да вот беда — охранять их было некому: своих людей не хватало, а нанимать вооруженную охрану Догорол опасался — не доверял ни хазарам, ни печенегам, хотя и использовал одного из печенегов — Сармака — в качестве контрагента. Думал, так обойдется, ан нет, не обошлось.
Его отец был мясником.
В одну из темных августовских ночей бежали невольники, пристукнув охранников, да так ловко исчезли, словно в воду канули, — только их и видели. А ведь говорить по-хазарски не умели, так, понимали с пятого на десятое. Приказчики — те, кто остался жив, — только головами качали, удивлялись. Один Евстафий не удивлялся — быстро сообразил: нечистое это дело вряд ли обошлось без поддержки итильского купца Ибузира бен Кубрата, которому Догорол помешал в Саркеле своим дешевым вином — сильно сбил цены. Да расторговался быстро и рабов быстро купил — так вот, получай за тот ценовой беспредел, который творишь. Наперед знать будешь! Как будто Евстафий и без того не знал, что нехорошо поступает. Но куда было деваться-то? Коли вино, купленное по дешевке в Корсуни, уже начинало скисать. День-другой, и что с ним потом делать — в реку Бузан вылить? Ах, нехорошо получилось... Да еще и лошади пали, тоже, наверное, не без участия бен Кубрата, видали люди у коновязи его приказчика — волоокого мальчишку Езекию. Ой, не зря этот Езекия около коней крутился, морда чернявая!
Возможно, именно поэтому первое, что пришло на ум Лукаша Смолака, как только он увидел место преступления, что это мясная лавка.
В такую минуту, и вспомнить отца… Впрочем, ничего странного. В детстве, когда страхи, боль и одиночество переполняли его, именно отец оказывался рядом, но не мать, которая отдалялась от него все больше. Чувства и эмоции, охватившие его в этот момент, не сильно отличались от тех, детских.
И ведь не докажешь ничего, да и кто его, Евстафия, залетного ромея, слушать будет? Честно говоря, у себя в Суроже он бы, сговорившись с другими купцами, точно так же проучил чужеземцев-нахалов. В общем, всё случившееся воспринял купец Догорол как неизбежность. Долго не горевал — всё одно горем делу не поможешь, больше печалили не разбежавшиеся рабы, а павшие лошади — пришлось раскошелиться на новых. Купив, можно было б и в обратный путь тронуться, как говорят в стране склавинов, несолоно хлебавши, да, как говорят там же, пришла беда — отворяй ворота.
Лукаш Смолак унаследовал от отца крупную, мускулистую фигуру, добрый нрав и настолько глубокое спокойствие, что, казалось, упади небо, он бы не вздрогнул. В детстве он никогда не видел отца хмурым, ни единого злого слова не слышал. Однако был один случай, который потряс его. Даже не верилось, что это произошло на самом деле.
Не понравился чем-то незадачливый сурожец каган-беку Завулону, ныне покойному, чтоб он в аду жарился на самой большой сковородке. И вроде Евстафий нигде ему дорожку не переходил, даже взятку — как подсказали — заранее дал: подарил красивого армянского мальчика, который, правда, вскоре подох, собака, объевшись недозрелыми сливами. И хотя тут уж Догорол явно ни при чем был, осерчал на него каган-бек, даже велел бросить в тюрьму и приковать цепью к каменной стене, словно какого-нибудь должника-неплательщика. Потом уже, когда вышел из темницы, сообразил: видно, кто-то каган-беку гораздо лучшую взятку дал, да хоть тот же бен Кубрат или Вергел. Ох, грехи наши тяжкие... Недаром говорится — от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Впрочем, Евстафий воспринял случившееся вполне философски: пока жив — и ладно. Могло ведь и хуже быть. А так — что ж... Разыскал своих, сходил вечером в баню — неплохая баня в Итиле, ничуть не хуже сурожских — и следующим утром засобирался в обратный путь.
Лукашу тогда было лет девять или десять, после школы он отправился в лавку к отцу – мать попросила принести килограмм остравских колбасок к ужину. Лавка располагалась возле церкви, прямо посреди их деревни, в низком, побеленном здании. Лукаш вошел, но не застал отца на привычном месте за прилавком. Вдруг со двора позади лавки раздались странные громкие звуки. Он позвал отца, но тот не ответил. Лукаш тихонько прошел за прилавок и открыл дверь подсобки. В полумраке висели мясные туши. Отца здесь не было, и Лукаш отважился пойти дальше. Звуки между тем превратились в истошный, пронзительный визг.
До Саркела мно-ого фарсахов, за один день не пройдешь, не пройдешь и за пару. Да еще печенеги всюду рыщут, словно голодные волки. Надо же, совсем обнаглели, ворвались среди бела дня в город, разграбили дворец каган-бека, самого каган-бека убили — туда ему и дорога, змею. Ужас что творится! Потому, подсчитав оставшееся серебришко — не только серебришко, но и блестящие золотые солиды у Евстафия в заначке были! — решил купец всё-таки нанять надежную охрану да знающего проводника.
Приоткрыв дверь во двор, Лукаш сощурился – солнце било в глаза. Отец стоял спиной к нему, удерживая коленями поросенка, – он-то и визжал так истошно. И тут тяжелый молоток опустился на голову животного. Визг смолк. Отец отбросил молоток, вынул из кармана фартука длинный нож и быстро, одним движением перерезал поросенку горло. Поток крови, пульсируя, хлынул на каменные плиты, которыми был замощен двор, устремляясь в канализацию. С каждым толчком пульсация становилась все слабее и слабее.
Сказано — сделано. Где еще проводников да охрану искать, как не на рынках? За день Догорол обошел все — и нашел-таки. Четверо варангов — так ромеи называли норманнов — воины хоть куда. Один — молодой, мордатый, толстый, по глазам видать — гад, каких мало, да Евстафию не до выбора было. Как говорится, на безрыбье... Второй — здоровенный висолоусый детина самого глуповатого обличья, этот понравился купцу больше всех. Третий — тощий, но видно, что жилистый, сильный, с рожей висельника. Чернявый, больше похож на хазарина или печенега, нежели на варанга. Ну, и четвертый — седой длиннобородый старик, Евстафий его принял было за главного, и ошибся — верховодил всем молодой толстяк. Правда, висельник с вислоусым не особо-то его слушались, себе на уме были, уж на это-то у сурожца был взгляд наметан.
И тут отец увидел Лукаша. Он подошел к нему, положил руки на плечи, развернул так, чтобы Лукаш не видел поросенка, и, повесив по пути окровавленный кожаный фартук на дверь кладовой, увел обратно в лавку. Там он сел и терпеливо стал рассказывать рыдающему Лукашу об ужасной необходимости насилия в жизни.
Там же, на рынке, отыскался и проводник — давнишний знакомец Сармак, он же, собственно, и привел остальных. Сказал, что будет еще и пятый — слуга по имени Грюм, но он подойдет позже, по пути. Потом, оглянувшись и подмигнув купцу, предложил купить у него двух невольников — молодого работящего мордвина и красивую славянку-девственницу. Просил на удивление недорого, что, с одной стороны, вызывало некоторые подозрения, но с другой... Чего сурожскому купцу Евстафию Догоролу еще терять-то было? Всё, что можно, он здесь уже потерял, одна надежда осталась — на Саркел. Там всё — корабли, верные люди, деньги.
Его отец был мясником.
Главное, конечно, корабли. Не дай бог, еще сгорят — этого Евстафий больше всего опасался, далее заставлял себя не думать о страшном, чтобы не сглазить, да всё же, как только отвлекался от дел — так полыхало в его глазах оранжевое буйное пламя. Ой, не дай господи!
Этот день вспомнился ему сейчас, в комнате, залитой кровью. Капитан полиции Лукаш Смолак, сын давно уже скончавшегося мясника, работал в отделе убийств двадцать лет и повидал, без преувеличения, все злодеяния, которые только можно представить. Он видел обезглавленных, сожженных заживо, видел застреленных – обычное дело, видел тела забитых камнями и арматурой, тела зарезанных и искромсанных на куски. Но самыми жуткими убийствами, от которых стыла кровь, были те, что совершил маньяк, которого вся Прага называла не иначе как Кожаный Фартук.
Здесь, в этой комнате, был истинный ад на земле. Тело человека лежало на кровати, и только по обрывкам одежды можно было определить его пол. Женщина. Почти все ее органы были вырезаны из тела. На месте живота зиял провал, вскрытая грудная клетка, как остов корабля, потерпевшего крушение, белела оголенными ребрами в кровавом месиве. В углу кровати убийца педантично сложил гладкие, серо-коричневые и розовые витки кишечника. На полу, в китайском фарфоровом тазу для умывания, не менее педантично были разложены почки и сердце убитой.
Потому и невольников взял — на свою голову как потом оказалось! — без особого осмотра. Девка красивая оказалась, а девственница — не девственница, черт с ней, довезти бы до места. А вот парень... «Молодой работящий мордвин», как же! Да в нем слепой только не увидит варанга! Вон взгляд-то какой — холодный, ненавидящий, волчий. Если б не раненая нога, давно б, наверное, убежал, а так пока и ходил, хромая да стиснув зубы... Ну, взял, так взял... На головы — мешки, руки-ноги связали, посадили на коней — едьте себе. Ну, конечно, на мешки надежда была слабой. Неужто охранники не прознают про девку? Блюсти ее девственность — если она и была — Евстафий вовсе не собирался. Слишком много хлопот, а дорога дальняя, вернее, не столько дальняя, сколько опасная — всякое может случиться. Вот покажется Бузан-река, тогда...
Лицом несчастная была повернута в сторону Смолака. Вся кожа, как маска, была с него снята, блестящие белые глаза смотрели с укоризной, зубы ощерились в безгубой улыбке.
Если, конечно, самому купцу раньше потешиться не захочется. А почему бы и нет? Ну и что с того, что девственность порушится? Лучше уж синица в руке... Евстафий Догорол страсть как любил молодых девок, оттого, к собственному стыду, бит был неоднократно законной супружницей Марфой. Девки купца тоже любили. А что — нрава незлобивого, веселый, на деньги не жадный, а что горб — так зато на лицо приятный и в любви зело искусен. Так что и эта... Черт с ней, лишь бы корабли не сгорели. Вот дьявол, снова про пожар подумал, а ведь зарекался уже!
Простыни пропитаны кровью, а так – никаких признаков борьбы. Если повернуться спиной к кровати, комната выглядела обычно, не считая, конечно, зловонного пятна на коврике у двери, – домовладельца, обнаружившего тело, вывернуло наизнанку.
Смолаку пришлось отправить своих помощников на улицу, чтобы те могли отдышаться. Даже он, с его многолетним опытом работы в отделе убийств, не мог смотреть на труп без подступающей тошноты. И только один человек оставался беспристрастным. Низкорослый, полноватый, одетый в мешковатый костюм, он вел себя, как настоящий профессионал. Доктор Вацлав Бартош, медицинский эксперт, склонился над убитой с большой лупой в руке, забросив галстук через плечо, чтобы не запачкать в крови. Он делал свою работу.
Небольшой караван двигался по голой степи, кое-где перемежающейся поросшими редковатым лесом возвышенностями. Снег частью стаял во время оттепели, а частью застыл в оврагах и балках длинными ноздреватыми языками. Подмораживало, и, хотя над головами путников по-летнему ярко голубело небо, таящиеся на горизонте серые тучки вполне могли разродиться снежной пургой уже вечером, а то и сразу после полудня. Сурожец не стал рисковать, и как только тучи затянули большую часть неба, велел располагаться на ночную стоянку. Лошадей и волов укрыли в балке, стреножив и крепко привязав, рядом разбили шатры. Развели костер, обогрелись и, плотно поужинав солониной и дичью, повалились спать — кто в шатрах, а люди попроще — накрывшись попонами и плащами около лошадей и тюков с товарами. Там же привязали к кусту и раненого варанга. Нога у него распухла, и Евстафий беспокоился, как бы тот не помер раньше времени. Самолично осмотрел рану, велел слугам привязать полынь к ноге — говорят, помогает.
К Смолаку подошел его подчиненный, детектив-сержант Мирек Новотны. Амбициозный рыжеволосый офицер обычно всем своим видом выражал чрезмерную самоуверенность. Но не сегодня. На бледной коже Новотны ярко выделялись веснушки.
— И чего это он возится с этим ублюдком, Хакон? Всё равно ведь подохнет.
— Не знаю, господин Лейв. — Старый Хакон пожал плечами. — Судя по ране — выживет... если не умрет сегодня ночью. Видал я такие раны, вот, помнится, плыли мы как-то с Торольвом Бродячей Собакой от земли саксов...
– Нашли что-нибудь? – спросил Смолак.
Лейв Копытная Лужа отошел в сторону. Не очень-то его интересовали истории, коими щедро потчевал всех Хакон. Оглянулся на ушедшего в свой шатер сурожца, подозвал лысого Грюма.
– Да, кое-что есть, капитан. На этот раз старина Кожаный Фартук совершил ошибку.
— Ночью будешь следить за ромеем, — тихо сказал Лейв. — И если он захочет обойти всю стоянку — Проверить, или еще для чего, — устроишь шум.
– Неужели? – пробормотал Смолак, не сводя глаз с кровати.
— Слушаюсь, мой господин, — поклонился Грюм.
– Мы обнаружили свежие отпечатки пальцев, которые не принадлежат жертве. И там, в углу… – Новотны указал на пол рядом с кроватью. – Он наступил в лужу крови и оставил частичный след.
Смолак нахмурился:
По его мнению, что-то не то делал молодой господин в последнее время. Хельги-ярл, старый враг истинного хозяина Грюма Скъольда Альвсена, до сих пор жив, что же касается торговой удачи, то если бы не старый Хакон, о ней вообще можно было бы умолчать. Да, если так пойдет и дальше, Грюму совершенно нечем будет обрадовать Скъольда. Совершенно нечем. Вот и сейчас — Лейв, видно, захотел поквитаться со Снорри, на которого затаил зло еще с тех пор, как тот хорошим пинком отправил его у всех на глазах в лужу. А если хозяин, ромей, обозлится из-за смерти раба? Это ведь теперь его собственность, а вовсе не Лейва. Впрочем, если купец и обозлится, то это будет хуже только для него. Оружие и воинское умение явно на стороне Лейва и остальных норманнов. Да и вряд ли ромею выгоден конфликт — проводник ведь, в конце концов, тоже не очень-то достоин купеческого доверия. Так что если и подохнет Снорри от руки Лейва, никому до этого не будет никакого дела. Купец обиду стерпит, по крайней мере сейчас. Значит, нечего за ним и следить ночью, так и замерзнуть недолго, превратившись в сугроб, вон, снег-то как повалил — хлопьями.
– На него что-то не похоже.
Он подошел и наклонился, чтобы проверить отпечаток. Нет сомнений – на полу была видна половина следа от ботинка с гладкой подошвой. Обувь явно была мужская, хотя и небольшого размера.
Снорри Харальдсен спокойно ждал Лейва. Он знал, что Копытная Лужа обязательно придет к нему рано или поздно. Придет, чтобы отнять жизнь. Что ж, пусть приходит. А вот кто у кого заберет жизнь — это еще как сказать. Несмотря на тяжелую рану, Снорри собирался бороться, незаметно разогревал замерзшие руки, потихоньку пытаясь развязать ременные узлы.
– Странно… Он не оставляет улик. Никогда не совершал ошибок раньше…
Новотны пожал плечами:
А в дне пути от стоянки Евстафия Догорола, не так уж и далеко от Итиля, располагался на ночлег караван Ибузира бен Кубрата во главе с любимым племянником купца, молодым Езекией.
– Возможно, он хочет, чтобы его поймали. Иногда они так делают, психи же. Испытывают чувство вины в глубине души или что-то в этом роде, вот и хотят, чтобы их поймали и наказали. Ну, или играют в какие-то глупые игры с нами, как в кошки-мышки.
Под надежной охраной шел караван, сам варяжский ярл Хельги, вернувшись из печенежских степей, изъявил желание возглавить охрану. И вот теперь сидели у костра ярл и его друзья — Конхобар Ирландец и послушник Никифор. Саркел являлся для них лишь первым шагом на пути к Киеву. Улыбаясь своим мыслям, ярл вполуха слушал рассказы Никифора о распятом Боге. Видел, как недоверчиво качал головою Ирландец, а Езекия... Езекия, похоже, вовсе не слушал — вертелся, вздрагивал да время от времени подозрительно посматривал в степь. И не зря!
– Это не про него. Он особенный, в свои зверства вкладывает много труда. Можно предположить, что он наследил, чтобы посмеяться над нами, – мол, попробуйте поймать, – но я в этом сомневаюсь. – Смолак еще раз пристально посмотрел на след. – Как-то это все очень странно. Нашли еще что-нибудь?
Словно призраки, вылетели из темноты черные всадники в лисьих остроконечных шапках. Загарцевали вокруг костра, свистя и потрясая копьями. Езекия зайцем понесся к оврагу — ловкий бросок аркана прервал его бег, и приказчик в ужасе застонал, увидав перед глазами блестящее острие кинжала... Где же, наконец, охрана? Что-то не слыхать шума битвы! Что, все уже перебиты? Или позорно бежали, отдав на растерзание разбойникам его, несчастного молодого Езекию?
– Никаких признаков взлома нет, – рапортовал Новотны. – По словам домовладельца, три дня назад она потеряла ключи на рынке. Ему пришлось впустить ее.
— Не убивай его, Радимир, — неслышно подойдя сзади, попросил Хельги.
Смолак задумчиво кивнул.
— Не убивать? — обернувшись, усмехнулся кривич. — Ты знаешь, ярл, сколько он задолжал моему новому роду? И похоже, не очень-то стремится отдать! Если б не Черный Мехмет, мы б никогда его не нашли.
– Вы думаете, убийца обчистил ее карманы?
– Возможно. Это объясняет, как он попал в квартиру. Думаю, надо отправить пару ребят на рынок, пусть поспрашивают, не ограбили ли еще кого-нибудь в тот день.
— Я заплачу, заплачу, — извивался на холодном снегу Езекия. — Клянусь бородой бен Кубрата. Дайте только добраться до Саркела.
– Надо также выяснить, не терял ли ключи кто-нибудь из предыдущих жертв, – продолжил Смолак. – Об этом могли не рассказать, посчитав за мелочь.
Как только Новотны ушел, Смолак повернулся к медицинскому эксперту, который, закончив осмотр, выпрямился и вернул галстук на место.
— Он заплатит, — кивнул головой ярл. Радимир недоверчиво посмотрел на него:
– Она мертва уже сутки или больше, – сказал доктор Бартош. – Назвать конкретную причину смерти трудно: слишком много разрезов и слишком много органов недостает, но ей перерезали горло. Если это была первая рана, то смерть, на ее счастье, была мгновенной. Могу с уверенностью сказать, что все эти мерзости напавший проделал на высочайшем уровне.
— Князь Хуслай больше не верит ему и ждет его голову.
– Отлично сработано?
— Но ты, ты, Радимир, еще веришь мне?
– Если это еще одно убийство, совершенное так называемым Кожаным Фартуком, то он становится все более изощренным, демонстрируя свое мастерство в расчленении. Он точно знал, что делать, и умело провел все операции.
— Тебе верю, ярл. Но ведь речь о тебе не идет.
– Врач?
Печенеги — молодые, на всё готовые воины — окружили кривича. Глаза их недобро поблескивали из-под мохнатых шапок, и багровый свет костра отражался на остриях сабель.
– Не обязательно. Он может быть хирургом, анатомом, или забойщиком, или мясником. Но ходят слухи, что вы, возможно, уже схватили этого человека.
— Этот парень еще нужен мне, — не доставая из ножен меча, твердо произнес Хельги. — По крайней мере, до Саркела, — тихо добавил он.
— Боюсь, Хуслай будет не очень доволен, — покачал головой кривич.
– Что? – в замешательстве переспросил Смолак.
— Что я слышу, Радимир? — Хельги подавил рвущуюся наружу насмешку. — Ты чего-то боишься?
– Некий ученик мясника из еврейской лавки, как я слышал. Этот парень схватил женщину на железнодорожной станции Мазарик и угрожал ей ножом, пока его не подстрелил один из ваших ребят.
— Понимаешь, моя супруга, Юкинджа... — Радимир замялся. — К тому же мы тщетно искали в кочевьях предателя Сармака — он ведь вместе с этим презренным приказчиком обманул нас. Что же я скажу Юкин... князю?
Смолак покачал головой.
— Скажешь всё, как есть. — Хельги чувствовал, что Радимир не хочет идти на конфликт из-за вороватого купеческого приказчика, опасается только реакции своих воинов. Ярл улыбнулся: — А если ты боишься, что из-за этого красавица Юкинджа не накормит тебя ужином, — так поужинай сейчас с нами!
– Он не был евреем, не знаю даже, откуда берутся такие слухи. Во всяком случае, это не тот, кто орудовал здесь. Просто безумец с ножом.
Радимир обернулся к своим:
– Простите, вы не считаете, что совершивший подобное – сумасшедший? – недоверчиво спросил Бартош, кивая в сторону расчлененного тела.
— Князь Хельги очень хвалит Хуслая и Юкинджу, — перевел он. — И, помня наше гостеприимство, приглашает разделить с ним трапезу.
– Конечно, он сумасшедший, но… другой. Его безумие другого рода. Тот, кто сделал это, живет в нашем мире, а не в Зазеркалье. Как вы сами сказали, он точно знает, что делает. Единственное, чего я пока не могу понять, почему он выбрал именно эту женщину.
Печенеги расслабились. Видно было, что они давно уже не ели.
— А как с этим? — Один из воинов — самый юный — небрежно кивнул на валяющегося в снегу Езекию.
Смолак снова огляделся. Комната была дорого обставлена, а сам дом в стиле барокко располагался на одной из извилистых террас холма в районе Мала-Страна. Это была богатая часть города, где традиционно жили немцы, за что ее называли также Прагер Кляйнзейт. Проходя через квартиру к спальне, Смолак заметил на столе гостиной газету Prager Tagblatt на немецком языке, и почти все книги в библиотеке были на немецком. Жертву звали, как ему сообщили, Мария Леманн. Немка. Все предыдущие жертвы также носили чешско-немецкие фамилии, но Смолак до сих пор случая не обращал внимания на это совпадение, полагая, что этническая принадлежность никак не могла стать мотивом. Вернее, последнее, о чем хотелось думать Смолаку, что убийца руководствуется националистическими мотивами.
— Успеется, — недовольно буркнул кривич, но сразу повеселел, увидев в руках Хельги большой серебристый кувшин, явно не пустой.
— Мы хотели перестрелять вас внезапно, — изрядно испив доброго ромейского вина, разоткровенничался Радимир. — Не знали, что ты здесь. Банщик говорил только про приказчика бен Кубрата. Подкрались, натянули луки... Тут-то я и услыхал знакомые вопли Никифора.
– Как бы там ни было, – сказал Вацлав Бартош уже в дверях, – я напишу отчет и пришлю его.