— А есть ли среди них умелые моряки, умеющие обращаться с парусами, ведь скафа — это не насад и даже не ладья? Вижу, попал в больное место, а?
Ирландец досадливо скривился.
— Да думал я уже об этом, князь. Как раз сегодня хотел заняться отбором. Полагаю, не стоит посвящать воинов в игру. Чем больше людей знает о наших истинных целях, тем меньше шансов, что они останутся тайной.
Хельги молча кивнул — и в самом деле, Ирландец был прав. Что толку в логове врага от горстки преданных воинов, пусть даже умелых и хорошо вооруженных?
— Да ну вас, — махнул рукой Никифор. — Развели дискуссию, право слово! Ну, у кого могут вызвать подозрение двое не слишком удачливых купцов-сурожцев?
— Трое, Никифор! — неожиданно засмеялся Хельги.
— Что?! — Ирландец и инок недоуменно переглянулись. Одно дело они и совсем другое — киевский князь, которого каждая собака знает. Да и вообще, страшно подумать, что произойдет, если дружинники в одно прекрасное утро не увидят перед собой князя верхом на белом коне.
— Увидят. — Коротко кивнув, князь вдруг громко хлопнул в ладоши.
Тотчас же, колыхнувшись, отодвинулась скрывавшая вторую половину шатра портьера…
— Будьте здравы, други. Что смотрите? Никифор обалдело захлопал глазами, Ирландец же никак не проявил себя, но все же видно было — взволнован не меньше. Еще бы! Из-за портьеры к ним вышел… Хельги, киевский князь Олег Вещий. Совсем такой же, как и тот, кто сейчас покатывался со смеху рядом. Был один князь в Киеве, стало два. Абсолютно одинаковых, в красных плащах с золотым шитьем, в длинных темно-голубых туниках, коротких сафьяновых сапогах с узкими голенищами. Только у того, что справа, взгляд потусклей. Да и нос немного длинен… Вообще, есть отличия… Но все же — как похожи!
— Черт побери! — не выдержав, выругался Никифор и тут же перекрестился: — Прости, Господи.
Насладившись произведенным впечатлением, Хельги жестом отправил двойника за портьеру.
— Похож? Это мой рядович, Оженя. Он побудет тут за меня некоторое время.
— В своем ли ты уме, князь? Извини за резкость.
— В своем, в своем, Конхобар. — Хельги ухмыльнулся. — И полностью сознаю, что делаю. Ну, судите сами: брать город штурмом мы не собираемся, чем заняться князю? Правильно, верхом на белом коне объезжать войско, поднимая боевой дух. Иногда принимать посольства — если дойдет до того.
— Но…
— Понимаю вашу настороженность. Расслабьтесь, фальшивый князь ничего решать не будет, для этого найдется человек, который присмотрит за ним. Мой верный воевода Вятша!
— Вятша? — вскинул глаза Никифор. — О да. Ему можно вполне доверять. Но, князь, а что будет, если…
— Если я погибну? — Хельги усмехнулся. — Ничего. Тогда, якобы от рук вражьих лазутчиков, умрет и Оженя. Справив тризну, останется править княгиня. А затем — мой сын Ингвар.
— Ребенок от Ладиславы, — уточнил дотошный Ирландец. — Что ж, неплохо. Жаль, конечно…
— Хуже другое — если мы не отыщем друида.
— Отыщем, — уверил Никифор. — Обязательно отыщем, князь. Иначе зачем мы сюда явились?
— А уж когда отыщем… — Князь мечтательно посмотрел вверх, на полог шатра. — В конце концов, как говаривала когда-то ирландская колдунья Магн дуль Бресал, только я могу остановить черное дело друида. Именно так толкуют древние предания, к сожалению, незаписанные.
— Да, хранители законов и древних знаний — брегоны — не любят написанных слов. Буква убивает душу.
— Жуткое суеверие, — подтвердил Никифор, когда-то получивший образование в одном из монастырей Зеленого Эйрина. — Но чрезвычайно живучее. А в каком именно предании сказано о тебе, князь? Может быть, в том, где повествуется о Динн Ригг? Или о кровожадных фоморах? Или же о племенах богини Дану, что вышли из пены моря?
— Если честно, не ведаю, — глухо отозвался князь. — Со слов Магн знаю только, что есть такое.
— Дай Бог, оно исполнится, — набожно перекрестился Никифор.
Скафа «Гонец Гнева» представляла собой образец того распространенного типа «круглых» торговых судов, что так любили купцы за емкость трюмов, надежность и неприхотливость в обслуживании, — скафа, в отличие от дромонов и га-лей, не несла весла, а следовательно, и не нуждалась в гребцах — лишних ртах и обузе. Высокая мачта из крепкого ясеня, косой парус, позволявший лавировать против ветра, четыре якоря, кухня в носу, а в закругленной корме — каюты шкипера и пассажиров. И самое главное, трюмы — вместительные, закрытые от любой непогоды. Много чего можно привезти в таких трюмах — да хоть самого дьявола! Правда, качало судно изрядно, да и скорость была так себе — не сравниться с дромоном. Ну, тут уж выбирать — либо скорость, либо вместительность. «Гонец Гнева» не считался большим кораблем, скорее, относился к весьма многочисленному классу средних — с осадкой в три локтя и командой из десяти человек, включая шкипера. Десяток матросов вполне справлялся с управлением и обслуживанием судна. Правда, можно было бы и сказать несколько иначе — едва-едва справлялся. Что ж, на купеческом корабле никогда не держали излишних ртов. Даже воинов, опасаясь эвксинских пиратов, нанимали только до Гераклеи, а отдельные смельчаки — вообще только до Сипопа. Как, на свою голову, поступил и Никифор Амартис, так звали теперь скромного инока, вместе с компаньонами — варягом Хаки и танаисцем Конхом.
Они заметили сторожевой дромон сразу же, как только вынырнули из пролива. Узкое хищное тело военного судна быстро приближалось, уже были хорошо видны изящный, выскакивавший из волн таран и стройные ряды весел. Хельги велел спустить парус. Матросы — воины младшей дружины, — надо сказать, сделали это весьма умело, не зря неустанно тренировались под руководством строгого десятника Творимира.
Миг — и вот уже в борт скафы требовательно ткнулась разъездная шлюпка дромона. Сам боевой корабль покачивался на волнах совсем рядом. Узкий, вытянутый в длину корпус и хищные носовые обводы придавали судну чрезвычайно авторитетный и угрожающий вид, усугубленный установленными на носовой площадке стрелометом, баллистой и какой-то длинной трубой. Стоявшие у бортов дромона воины время от времени кидали на трубу благоговейно-горделивые взгляды.
«Метатель греческого огня», — догадался Твор, вспомнив рассказы Вятши.
На палубу скафы между тем поднялась целая делегация из пяти человек — важный багроволицый толстяк в богатом, надетом поверх туники таларе и мантии из плотной, расшитой золотыми картинками ткани, двое кудрявых мужчин помоложе и пара воинов в блестящих на солнце панцирях с короткими мечами.
Все трое — «хозяин» скафы Нйкифор и его «компаньоны» — низко поклонились.
— Таможенный чиновник Мелезий, — надменно представился толстяк. — Откуда, куда и зачем следуете?
Еще раз поклонившись, Нйкифор принялся запутанно объяснять, как почти у самой Гераклеи на них напали пираты — едва удалось унести ноги. Как потом в тумане чуть было не напоролись на многочисленные моноксилы русов, как…
— Довольно. — Махнув рукой, чиновник прервал излияния Никифора. — Я лично осмотрю корабль. Вели своим матросам открыть трюмы.
Досмотр занял немного времени. Таможенник и приказчики сноровисто описали товар — зерно в пузатых глиняных амфорах — и, назвав требующуюся к уплате сумму, оказавшуюся не такой уж и большой, вновь вышли на палубу.
— Вообще-то надо бы отогнать корабль на карантин, куда-нибудь в Никею, — вытерев со лба выступивший от жары пот, лениво заявил вдруг чиновник. — Ничего не поделаешь, такие уж правила.
Хельги незаметно ткнул Никифора кулаком в бок. Тот улыбнулся и, вытащив из-за спины пару собольих шкурок, протянул их таможеннику.
— Возьми, уважаемый господин, в знак самого искреннего признания заслуг таможни.
Ничуть не чинясь, чиновник взял шкурки, тщательно осмотрел каждую, подул на мех от хвоста к голове и, видимо оставшись вполне удовлетворенным, передал их одному из кудрявых приказчиков, строго предупредив:
— Смотри не замочи!
— Как можно, мой господин!
Вся компания, не прощаясь, полезла обратно в шлюпку, оставив «хозяина» и «компаньонов» в некотором недоумении.
— Эй, уважаемый, — наконец не выдержал Никифор. Поудобней устроившись в лодке, таможенник оглянулся:
— А, совсем про вас позабыл… Следуйте за дромоном в гавань Феодосия.
Вспенив воду взмахом левых весел — красиво, ничего не скажешь! — дромон развернулся на месте и направился к берегу, словно бы снисходительно дожидаясь медлительную скафу.
Гавань Феодосия, довольно-таки уютная и под завязку заполненная судами, находилась за небольшим полуостровом, примыкавшим непосредственно к городским стенам. На полуострове располагались какие-то приземистые здания, сложённые из мягкого серого камня, видимо, торговые склады. От городских ворот к складам вела мощеная дорога, по которой в обе стороны двигались запряженные волами повозки с тюками. Тут же, у причалов, ошивались и мелкие торговцы: водоносы, лепешечники, рыбники и продавцы совсем уж дешевых «девочек», самая молодая из которых, судя по изможденному виду, разменяла не иначе как пятый десяток. Хельги машинально попятился, когда подобная гетера вдруг протянула к нему дрожащие узловатые руки.
— Давай погадаю, красавчик.
— Да я и сам гадальщик хоть куда, — усмехнулся князь — «торговый компаньон Хаки Сурожец».
Едва «Гонец Гнева» пришвартовался у причала, вся троица — Хельги, Никифор и Конхобар Ирландец, — оставив судно под присмотром десятника Творимира, поспешно направилась в город — нужно было успеть как можно скорее, желательно до наступления ночи, отыскать постоялый двор Филофея Мамоны. Жаль, не догадались спросить о том у таможенника. Исправляя эту ошибку, все трое теперь старательно наводили справки у каждого встречного-поперечного. И пока безуспешно, что, вообще-то, было вполне объяснимо — порт все-таки, полно чужестранцев.
— Постоялый двор Филофея Мамоны? — блеющим козлиным голоском переспросил нищий — неприятного вида старик, беззубый, тощий и грязный, с волосами, сбившимися в плотный колтун. — А за-че-е-ем вам туда-а-а? Вы, ве-е-ерно, приезжие?
— Да, сугдейцы.
— О, Сугдея, Сугдея. — Старик мечтательно закатил глаза. — Там, наве-е-ерное, много хорошеньких славянских девок? Таких бе-е-еленьких, пухлозадых…
Старик подобрался, в ужасе взглянув на ворота, откуда вдруг показался небольшой хорошо вооруженный отряд воинов, направившийся в гавань быстрым, решительным шагом.
— Ой, нехорошо, — убегая, проблеял нищий. — Видно, опять облава.
Троица «компаньонов» озадаченно застыла на середине дороги.
— Не слушайте вы его, — подойдя, сказала красивая молодая девка, смуглявая, с напомаженным ртом и выбеленными, тщательно завитыми локонами, картинно падающими на лоб. Из одежды на ней был лишь короткий хитон до колен, почти не закрывающий грудь. Впрочем, груди-то как раз и не было!
— Так ты парень? — удивился князь.
— Ну да. — Незнакомец усмехнулся.
— Ты что-то сказал про старика?
— Про какого старика? А, Андромидис. Трус, каких мало. — Юноша проводил взглядом прошагавших мимо воинов и понизил голос: — Вы интересовались заведением Феофила Мамоны? Думаете, вам скажут?
— А ты, я вижу, знаешь, где это? — внезапно рассердился Ирландец, крепко схватив парня за плечо. — А ну, веди!
— Эй, полегче! Полегче, — вырвался незнакомец.
— Пусти его, Конх, — приказал князь и вытащил золотой солид с портретом императора Михаила Исавра. — Так ты и в самом деле знаешь, где тот постоялый двор?
— Ну, у него не совсем постоялый двор… но что-то вроде. — Солид исчез в складках туники. — Сейчас за воротами увидите улицу — на ней свернете налево, затем направо, увидите где — там большая площадь, форум Быка. От него все прямо и прямо, через форум Аркадия, до самой стены Константина. Потом по дороге к воротам Силиври. И там около статуи Афродиты Танаисской будет узкая дорожка, через сад и помойку… Ну, а как пройдете помойку, увидите трехэтажный дом за глухим забором. В заборе калитка с рисунком — синим сердечком, не перепутаете.
— Смотри, коли соврал…
— Ага, уже испугался… Найдете вы меня, как же! Пока, провинция! — Нагловато рассмеявшись, парень смешался с толпой грузчиков и матросов.
— Запомнил, Никифор? — оглянулся Хельги.
— Да запомнил, — пожал плечами тот. — Чего ту запоминать-то? Две площади, стена Константина, статуя… Я ж в этом городе жил целый год! Ну, что стоим-то? Идем.
У ворот пришлось сунуть стражникам по серебряному денарию — а как же, — и вскоре «компаньоны» оказались на просторной площади, щедро украшенной статуями из разноцветного мрамора. Галдящий народишко, почти весь, несмотря на жару, в плотных туниках и надетых поверх них талерах — накидках с широкими рукавами, с крайне деловым видом шатался от портика к портику.
— Мелкие чиновники, писцы, — кивнул в их сторону Никифор. — Здесь у них нечто вроде места для найма на службу.
— Ишь, шантрапа, а вырядились, будто бояре. — Ирландец презрительно усмехнулся. — И не жарко же им!
Путники миновали старинную стену Константина и, немного пройдя по прямой улице, свернули на запах помоев. Там уже начинались окраины, те еще райончики, напрочь лишенные респектабельности и блеска центральных или прилегавших ко дворцу базилевса кварталов. Да и народ попадался все реже — какие-то забулдыги, подмастерья, слуги. Дальше улица и вовсе стала безлюдной, постепенно превратившись в неухоженную аллею, по обеим сторонам которой буйно росли олеандры и колючие кусты акации.
— Дом! — Ирландец первым увидел прятавшийся за деревьями трехэтажный особняк за глухим забором. На небольшой ведущей во двор калитке было нарисовано синее сердце. — Смотри-ка, не обманул парень.
Пройдя вперед, Хельги постучал в дверь.
— Кто? — нелюбезно осведомились со двора.
— Из Сугдеи, с письмом к господину Филофею Мамоне.
— С письмом?! — Дверь отворилась, высунувшийся оттуда верзила в узкой темно-синей тунике посторонился, пропуская гостей.
— Что там такое, Наврис? — По мраморным ступенькам крыльца спускался вальяжный господин с черной окладистой бородою и благородной сединой на висках, одетый в изысканно расшитый талар, длинный, до самой земли.
— Говорят, что из Сугдеи, с письмом, — доложил верзила.
— Из Сугдеи? — Хозяин постоялого двора — а это, по всей видимости, был именно он — бросил на гостей быстрый пронзительный взгляд, очень-очень неприятный, так смотрят наемные убийцы, примериваясь нанести смертельный удар. — Давайте мне письмо…
Он недоверчиво развернул протянутый Никифором список, вчитался. Лицо его неожиданно подобрело.
— А, Евстафий Догорол… Слышал про такого, но не знаком лично. Однако слышал от хорошего человека, а его друзья — это и мои друзья. Что же вы стоите? Проходите в дом, сейчас все организуем.
Вслед за подобревшим хозяином гости поднялись по крыльцу в дом и оказались в небольшой полутемной зале, откуда вели лестницы вверх.
— Вам, господин, туда, в «золотые» покои. — Неожиданно обернувшись, Филофей Мамона улыбнулся Хельги. Потом взял за руку Никифора. — А вам — туда, в «розовые», ну а вам, мой господин, — он повернулся к Ирландцу, — в «голубые»…
«Компаньоны» переглянулись.
— А нельзя ли нам остаться вместе? — попросил осторожный Никифор.
— Вместе? — Хозяин удивленно вздернул левую бровь. — Никогда с таким не встречался. Ну что ж, желание гостей — закон. Ждите, мои господа. Думаю, ваше ожидание не будет слишком уж долгим.
С какой-то неприятной, чересчур уж сладкой, улыбкой хозяин постоялого двора поклонился в пояс и тихо исчез за портьерой. И почти сразу же где-то совсем рядом заиграла тихая музыка, появились, вплыли танцующие фигуры в просторных хламидах. Три — по числу гостей. Подняв тонкие руки кверху, закружились в хороводе, постепенно освобождаясь от одежд… Блеснули голые плечи… Одна из фигур вдруг уселась на колени Ирландца. Тот с довольной улыбкой обнял незнакомку, погладил… И вдруг возопил, вскакивая:
— Парень! Чтоб я провалился, это же парень!
— Похоже, среди них вообще нет ни одной девушки! — с возмущением поддержал его Хельги. — Где этот гад корчмарь?!
— Что за шум, что? — Хозяин постоялого двора выглянул из-за портьеры. — Что случилось?
— Он еще спрашивает! Да тут же одни содомиты!
— Содомиты? — ФилофёЙ Озадаченно заморгал глазами. — А вам что, не нравятся мальчики?
— Нет!!!
— Так чего же тогда вы сюда пришли?!
Они бросились из проклятого дома бегом, стараясь успеть в порт до наступления ночи. Ну, Евстафий, ну надо же так подставить! «Вам что, не нравятся мальчики?» Конечно, не нравятся, еще бы! Нам почему-то больше нравятся девочки. Такие вот извращенцы… Ну, пес с ним, с этим Мамоной и его притоном. Успеть бы до закрытия ворот — переночевать можно и на корабле, а уж завтра придумается что-нибудь…
Вот и форум Быка. «Компаньоны» рванули наперерез. Сейчас куда — направо, налево? Кажется, налево… Точно, налево… Вон оно, море! Гавань, склады, куртизанки, готовые отдаться за медный обол… Нет, мы не нуждаемся в твоей любви, милая, больно уж ты страшна, да и вообще, мы уважаем старость.
Вот и последний причал. Прогнившие, скрипящие под ногами доски. Темная дышащая громадина — море, алчные кричащие чайки. «Гонец Гнева», пузатый. Уютный, родной… Надо же, еще не убрали сходни! Однако где же все?
— Вот они! Все трое! Попались!
Хельги оглянулся и вздрогнул: палуба была окружена вооруженными воинами. Многие целились в вернувшихся «компаньонов» из луков. Влипли!
Глава 9
СВИДАНИЕ
Осень 873 г. Константинополь
Она не казалась застенчивой, холодной и далекой. Так чудесно было обнимать ее, и она была такая ласковая и чудесная…
Эрнест Хемингуэй. «По ком звонит колокол»
Хельги положил руку на меч, искоса взглянул на своих — Никифор с Ирландцем держались спокойно. Эх, жаль, не видать воинов во главе с Твором. Что с ними? Может быть, бились, не щадя живота своего, и все пали смертью героев? Да, но где тогда кровь? И вообще, даже при свете луны на палубе не было заметно никаких повреждений. Наоборот — доски сияли чистотой, словно их не так давно выскоблили. Да и не походило все это на захват, слишком уж важно держался среди воинов высокий худой человек в дорогой мантии с вышитым изображением сцен из Священного Писания. Он был немолод, густобров, с бритым, словно у скопца, лицом и быстрым взглядом. Однако нет, не скопец, просто до синевы выбрит. Лицо надменное, строгое. Вовсе не такое, как у тех, кто немедленно жаждет крови. Да и воины не предпринимали никаких попыток напасть, просто встали полукругом.
— Долго же мы вас искали, торговцы, — с усмешкой произнес незнакомец. — Нехорошо.
— Что «нехорошо», уважаемый? — переспросил Хельги, уже понимая, что они попали совсем не в ту ловушку, о которой подумали. Князь повеселел: «торговцы» — это значило, что их миссия по-прежнему оставалась тайной.
Густобровый с деланным возмущением обернулся к стоящим за ним неприметным людишкам, больше всего похожим на писцов и прочую канцелярскую теребень.
— Надеюсь, это ваш корабль? — язвительно осведомился он. — Мы не ошиблись?
— Наш, — утвердительно кивнул Хельги. — А вы кто такие, позвольте узнать?
Густобровый надменно вздернул подбородок.
— Овидий Тселл, первый помощник эпарха! Ага, значит, заместитель градоначальника, солидная шишка, все ясно… то есть ничего еще не ясно.
Хельги и, посмотрев на него, Ирландец с Никифором низенько, чуть ли не до самой палубы, поклонились. Помощник эпарха воспринял поклоны как должное и наконец-то соизволил снизойти до разъяснений.
— Раз вы признаете, что теперь это ваш корабль — «Гонец Гнева», не так ли? — тогда все гораздо проще, и совсем не требуется тащить вас в суд. — Овидий Тселл махнул воинам, и те убрали мечи в ножны.
— За что же в суд-то? — удивился Хельги, незаметно сделав знак Ирландцу с Никифором, чтоб пока помалкивали.
— Я вижу, ты иноземец, — усмехнулся чиновник, — и не знаешь наших законов, хотя и, живя в Сугдее, должен бы что-то знать об «Эклоге»… Поясняю специально для тебя и твоих, тоже, похоже, не очень-то сведущих в законодательстве компаньонов. — Овидий повысил голос и с нескрываемой насмешкой сообщил: — Этот корабль не так давно принадлежал некоему Михаилу Диаконису, злостно уклонявшемуся от уплаты налогов и задолжавшему в имперскую казну ровно тысячу триста шестьдесят восемь солидов и двенадцать денариев! И корабль этот — чему имеются свидетели — был описан у него за долги. Однако Диаконис, совершив беззаконие, самовольно увел его в море, теперь ясно куда — в Сугдею, где вам и продал, совершенно очевидно — вовсе не сообщив, что «де юре» это уже не его судно.
— Вот гад! — все же вставил словечко Ирландец.
— Помолчите, уважаемый. — Помощник эпарха недовольно передернул бровями. — Так вот, являясь представителем имперских властей и закона, учитывая вышеизложенное, объявляю данное судно конфискованным вместе с находящимися на нем товарами, выручка от которых будет пущена на покрытие судебных издержек.
— Каких таких издержек? Овидий усмехнулся:
— Ох уж мне эти провинциалы, привыкли там у себя к полнейшему беззаконию! Что же, по-вашему, я, мои секретари и все эти войны на ночь глядя приперлись сюда бесплатно, удовольствия ради? Напрасно вы так полагаете.
— Не спорь, — шепнул на ухо Хельги Никифор. — Товар мы потом отсудим.
Князь пожал плечами.
— И что же нам теперь делать, уважаемый?
— А что хотите! — засмеялся чиновник. — К вам лично со стороны закона больше никаких претензий нет. Хотя, сказать по правде, можно было бы попытаться доказать, что вы действовали в сговоре с бывшим хозяином судна, но, учитывая ваше простодушие и презумпцию невиновности, ладно, считайтесь добросовестно заблуждавшимися покупателями.
— Так нам покинуть корабль?
— Таки придется!
— А люди? Где наша команда?
Овидий Тселл кивнул секретарю.
— Выпусти их, Калликий.
Секретарь проворно подбежал к двери, запиравшей помещение для команды.
— Вызнав о том, что хозяева судна отсутствуют, мы решили запереть матросов в трюме, от греха подальше, — пояснил чиновник.
Калликий вдруг подбежал к нему с крайне озадаченным видом и что-то быстро проговорил.
— Как — нет? — изумленно переспросил Овидий. — Какая дыра? А ну-ка глянем…
Помощник эпарха в сопровождении свиты и воинов, а также троих «компаньонов», коим никто не препятствовал, с интересом заглянули в трюм, осветив его ярко горящими факелами. Как и говорил секретарь, трюм был пуст, а в борту, чуть выше ватерлинии, зияла большая дыра.
— Ну, вот, — развел руками чиновник. — Убежали, причинив ущерб городскому имуществу. — Он грустно посмотрел на дыру и обернулся к горе-купцам: — Придется вам оплатить ремонт.
— А вот уж это — нет, — усмехнулся Никифор. — Не по закону. Где в «Эклоге» сказано, что кто-то должен отвечать за чужие деяния? Мы ведь никого в трюме на запирали?
Хельги между тем подошел к борту судна и тихо сказал:
— Все в порядке, парни. Не надо злиться и метать стрелы.
— Не будем, — так же тихо отозвались откуда-то снизу. — Хотя уже собирались. Да только вот там, на мачте, — Ирса. Как ее-то предупредить?
Хельги оглянулся на внимательно прислушивающегося к разговору Ирландца, показал на верхушку мачты, где и впрямь, если хорошо всмотреться, угадывалась темная прильнувшая к перекладине фигура.
Конхобар, кивнув, подошел к мачте и что-то громко произнес по-хазарски.
— Что он говорит? — оглянулся Овидий.
— Молится, — кратко пояснил князь.
Все трое и примкнувшие к ним матросы покинули судно, испытывая весьма противоречивые чувства: огорчение от потери товара и корабля и радость оттого, что все так легко закончилось.
— Ну, что? — Проводив взглядом удаляющуюся процессию — помощника эпарха с секретарями — князь оглядел воинов.
— Они пришли внезапно, князь, — шмыгнул носом Твор. — Все, как ты и велел, работали в трюме, лишь у сходней стоял страж, Ждан. — Десятник бросил уничтожающий взгляд на безусого юношу, совсем еще отрока. Тот смутился, покраснел и, такое впечатление, вот-вот собирался заплакать.
— Они подошли, спросили, почему на мачте флаг, я повернулся, чтобы посмотреть, и…
— Тюря ты, тюря! — сплюнул на землю Твор. — «Посмотреть»! Хорошо хоть, все так закончилось…
Ждан уткнулся взглядом в землю и, казалось, готов был провалиться со стыда.
— Ладно, — Князь тихо засмеялся. — Чего встали? Разжигайте костер — обсушитесь, да и поедим, что послали боги.
Команда бросилась врассыпную — собирать пригодные для костра палки, обломки кораблей и бочек — мусора у причалов хватало. Вскоре между складами весело запылал костерок, забулькала в котелках вода — слава богам, догадались прихватить с покинутого судна кое-какие припасы. Тихо было кругом, темно, звездно. Прятавшаяся за кипарисами луна освещала полную кораблей гавань, где-то в отдалении вдруг зазвучала удалая песня — видно, возвращались на корабль подгулявшие матросы. Далеко в море виднелись огни — горели кормовые светильники стоявших на рейде дромонов. Один, два… десять… двадцать пять… сорок…. бессчетно!
— Силища, — с уважением произнес князь. — Надеюсь, Вятша с Хаснульфом сообразят, что суда могут высадить десант.
— Сообразят, — улыбнулся Твор. — Не знаю, как Хаснульф, а воевода Вятша — он умный.
Выставив часового — Ждана, пусть исправляется! — улеглись спать, подстелив под себя плащи. Лишь Хельги с «компаньонами» да примкнувший к ним Твор еще долго сидели у костра, размышляя. Честно говоря, они очень рассчитывали на выручку от продажи жита. Да и корабль тоже можно было бы продать, — впрочем, чего уж теперь рассуждать об упущенных возможностях? Думать надобно о другом — как быть дальше? Пока что-то ни с чем не везло — ни с постоялым двором, ни с судном. Можно было, конечно же, остановиться где угодно — уж чего-чего, а постоялых дворов в столице хватало, — однако хотелось сделать это, не привлекая особого внимания. Хельги сильно подозревал, что отыскать друида вряд ли удастся под личиной купцов — не так все просто, возможно, потребуется надевать новые маски, тогда придется менять постоялый двор — а это расходы, и самим что-то кушать надо, и воинам — бывшим матросам. А солидов, между прочим, осталось мало, да и те, как подозревал Хельги, возможно, уйдут на взятки алчным имперским чиновникам. Следовало придумать, как добыть средства. На первое-то время, конечно, должно было хватить, но потом… Никифор предложил пока поселиться в предместье, в монастыре Святого Мамы, где обычно жили купцы-русы.
— Держать руки в гнезде гадюк? — резко возразил Ирландец. — Да там наверняка соглядатай каждый второй, не считая каждого первого. Ведь за нашими купцами ведется неусыпный присмотр, и ты, князь, прекрасно о том знаешь.
— Сейчас там наших нет, сезон закончен, — пояснил Никифор. — Обитель открыта для паломников.
— Да уж, — подумав, согласился Хельги, — лучше всего прятать свечу под солнцем. К тому же там, верно, дешевле… Где бы только раздобыть рясы?
— Купим, — заверил Никифор. — Здесь все купить можно, звенели бы в кошеле монеты.
С раннего утра, когда первые лучи еще жаркого октябрьского солнца золотили кипарисы и оливы предместья, к стенам монастыря Святого Мамы подошла процессия из тринадцати монахов в длинных черных рясах с наброшенными на головы капюшонами. Остановившись у часовенки при обители, сняли капюшоны и принялись истово молиться, после чего поклонились и направились к воротам…
— Мир вам!
— И вам мир, Божьи странники, — ласково ответил вышедший навстречу монах. — Что привело вас в обитель?
— Ищем приюта и милости Господа, — скромно сообщил Хельги, стараясь не слишком шнырять вокруг любопытным взглядом.
— Мы из Каппадоккии, — пояснил Никифор. — Идем в Иерусалим, поклониться гробу Господню.
— Долгий путь, — закивал монашек. — И благостный.
Все перекрестились, лишь незадачливый Ждан забыл — засмотрелся на сидевших на кипарисе ворон, пришлось Твору хорошенько двинуть отрока кулаком в бок. Чтоб не забывался.
— Проклятые язычники-русы задержали нас на нашем пути, — продолжал Никифор. — Придется ждать, пока не изгонит их непобедимое воинство базилевса.
— Дай-то Бог, это случится скоро, — снова перекрестился привратник. — Что ж вы стоите? Проходите во двор, проведу вас к отцу-келарю.
Отец-келарь, бойкий жукоглазый чернец с круглым, как блин, лицом, хитрым и каким-то масляным, потряс висевшими на поясе ключами и пригласил представителей странников в свою достаточно просторную келью.
— Приюта? Конечно-конечно, Божьи люди. Предоставим вам гостевые покои, они все равно пустуют. Нет-нет, какая плата, что вы! Страждущего — приюти, так ведь сказано, нешто мы будем идти против Господних заповедей?
— Так, значит, не нужно ни за что платить, ни за кров, ни за пищу? — дотошно уточнил Ирландец.
— Ну конечно же, не нужно! — перекрестившись на висевшую в углу икону, истово заверил келарь. Масляные глазки его прищурились. — Только вот в чем дело… Обитель наша не богата, сами видите. Братия невелика, крыша прохудилась, и…
— Мы охотно пожертвуем все, что у нас есть, — тут же заверил Хельги. И, вытащив кошель, высыпал на стол солиды и денарии, мысленно хваля себя за предусмотрительность — большая часть денег находилась у Никифора.
— Вот и славненько! — бросив косой взгляд на монеты, обрадовался монах. — Прошу, идите за мной, покажу вам гостевые кельи.
Кельи оказались так себе — маленькие, сырые, темные, — впрочем, это было все же лучше, нежели ночевать на улице. Быстро расположившись, Хельги разрешил воинам отдыхать, строго-настрого наказав не забыть сходить к вечерне. Сам же улегся спать на узкое ложе, велев до утра не беспокоить. В соседней келье давно уж храпел Ирландец. Что же касается Никифора, тот, используя возможность, прошел в общую келью, где старательно поучал лже-монахов, как им надобно себя вести, чтобы не вызвать никаких подозрений, а заодно и просвещал, цитируя Святое Писание. Вообще-то он и сам не знал, кого сейчас признавать первосвященником — Римского Папу или константинопольского патриарха. И тот и другой являлись первыми епископами, только патриарх — на Востоке, а папа — на Западе. Решив вопрос для вящей конспирации в пользу патриарха, Никифор поведал воинам о десяти Христовых заповедях, научил нескольким молитвам, ну, и ближе к ночи принялся рассказывать историю живни Бога-Сына. Дошел уже до Его странствований по Святой земле, когда вдруг услыхал храп — все воины давно уже спали, кроме отрока Ждана, тот до утра должен был нести стражу, и желтолицей девушки Ирсы, телохранительницы Ирландца. Вообще, эта Ирса была не совсем обычной девушкой: явно из хазарских краев, с самого детства она была тренирована для убийств — поджарое тело, маленькая грудь, движения то стремительные, то мягкие, словно у рыси, и такие же рысьи глаза — чуть вытянутые к вискам, серовато-зеленые. Круглое лицо Ирсы, в общем-то, выглядело довольно приятным. Подумав так, Никифор тут же устыдился своих мыслей.
— Ты говоришь, Христос велел возлюбить своих врагов? — недоверчиво переспросила Ирса.
— Да, именно так.
— Какой же это Бог? Боги должны быть сильными, мстительными, страшными. Только тогда их будут уважать, бояться! — убежденно произнесла девушка.
— Ты думаешь, уважение и страх — это одно и то же? Вот взять твоего господина, Конхобара Ирландца. Ты его уважаешь?
— О да!
— И боишься?
— Ну… немного. — Ирса вдруг улыбнулась, и чуть смущенная улыбка ее словно бы осветила лицо. — Нельзя же вообще без страха. Ведь верно, Ждан? Она обернулась к отроку: — Эй, парень. Не спи!
— А? Что? — встрепенулся Ждан. — Я и не спал. Задумался только… Ты посмотри, Ирса, какие красивые храмы у распятого Бога, этого самого Христа. Куда как красивее и богаче наших капищ. Значит, и впрямь Христос — великий Бог, хоть и позволил себя распять!
— Я бы ни за что не позволила, — фыркнула Ирса.
Никифор бросил на нее строгий взгляд.
— Не кощунствуй, Господь наш искупил своей смертью грехи людские. Он умер за тебя, за меня, за всех нас. Умер — воскрес.
— А, ну, если воскрес, тогда конечно, — важно кивнул Ждан. — А то я уж думал — Он совсем умер.
Никифор мысленно плюнул. Поистине, с этими людьми нужно иметь ангельское терпение. Впрочем, они не так уж и плохи, жаль, что закоренелые язычники, хотя, может быть, когда-нибудь… кто знает…
Утром, оставив «братию» в обители, Хельги, Ирландец и Никифор двинулись к ипподрому — возникли уже планы насчет этого места. Нет, выиграть денег они не надеялись, да и не было сегодня бегов. Другие были задачи у разоренных городской канцелярией «компаньонов».
Шли долго — мимо церкви Апостолов, сквозь просторную Амастридскую площадь, по главным улицам, вымощенным мраморными плитами, мимо украшенных прекрасными статуями и портиками общественных зданий — магистратов, библиотек, терм. Да, это был Город! Богатый и красивый, убогий и грязный, полный огромных толп народа, он словно бы придавил провинциалов своим величием, восходящим к глубинам веков. Бывшая греческая колония Византии, блистательная столица Восточной империи Константина Великого, град Юстиниана, Вечный — поистине Вечный — город. То и дело по улицам проходили отряды хорошо вооруженных воинов в панцирях и блестящих шлемах, двигались возы с каменными ядрами для катапульт и припасами. А в общем-то, если бы не это, не очень-то похоже было, что город подвергался осаде. Все так же беспечно веселили народ жонглеры и мимы, все так же деловито сновала мелкая чиновная мелочь, присматриваясь, с кого б поживиться взяткой, все так же в тени портиков спорили друг с другом молодые бездельники.
«Компаньоны» остановились на просторной площади в виду ипподрома — форума Константина. По сторонам его отбрасывали тень портики из белого мрамора, слева от ипподрома высился храм с крестом на крыше — церковь Святой Ирины, за ней виднелся императорский дворец и огромный купол Святой Софии — собора, прекраснейшего из творений людских, выстроенного три века назад по приказу императора Юстиниана. Собравшиеся на форуме Константина люди азартно спорили между собой, разбившись на небольшие группы. Праздно шатающиеся зеваки, послушав одну группу, вскоре переходили к другой, потом — к следующим, делая большой круг, вновь возвращались к прежней. Движение, таким образом, было почти беспрерывным. «Компаньоны» тоже окунулись в этот водоворот, доверив роль провожатого Никифору — у него было больше знаний, для того чтобы отыскать нужных спорщиков.
— Сказано — кто желает быть принятым в число табулляриев, тот должен быть избран голосованием и подвергнут испытанию, иначе как же определить, обладает ли он необходимыми познаниями в праве? — важно поставив ногу на ступеньку портика, разорялся какой-то молодой щеголь в расшитом золотыми цветами таларе и мантии из невесомой паволоки. — К тому же необходимо знать, владеет ли он искусством письма в должной мере? Не болтлив ли? Не заносчив? А прошел ли все эти испытания Анемподист из Каллипога? Нет. Нет и нет! А ведь профессия нотариуса требует недюжинных познаний. И хочу вам напомнить, уважаемые: если кто-либо будет уличен в том, что при приеме в корпорацию обошел требуемые законом условия и постановления, то несут ответственность так же и те, кто за него свидетельствовал! И кто же свидетельствовал за Анемподиста?
— Идем дальше. — Никифор потянул за рукав Ирландца. — Здесь дискутируют законники-крючкотворы, а я в этом не очень силен.
У портика рядом спорили о красоте, чуть дальше — о небесных сферах. Никифор некоторое время постоял, прислушиваясь, потом махнул рукою. Так они и ходили до полудня, пока наконец не нашли то, что искали. Молодой монах в коричневой рясе, с некрасивым лицом фанатика, резко критиковал религиозную политику базилевсов, причем сразу обоих — нынешнего, Василия Македонца, и убитого им Михаила Исавра. Критиковал за отход от иконоборчества и делал это умело и вполне искренне.
— Скажите, зачем было давать монастырям возможность стяжать несметные богатства? Разве Христос был богат и не странствовал в бедности? Разве ж у святого апостола Павла была разукрашенная золотом повозка, на какой ездит настоятель обители святого апостола? Разве вообще нужны монастыри и монахи?
— Да ты еретик! — выкрикнули из толпы. — Хватайте его!
— Нет, пусть говорит, — закричали остальные. — Эй, что скажешь насчет икон, парень?
— Совсем не нужны эти раскрашенные доски! — заметно приободрился оратор.
— Стой! — Хельги не успел и глазом моргнуть, как рядом с некрасивым монахом оказался Никифор. — Дозвольте и мне молвить слово, ромеи!
— Говори, говори, послушаем!
Монах незаметно исчез за колоннами портика.
— Тут было нехорошо сказано об иконах, — усмехнувшись, заговорил Никифор. — Но если так ставить вопрос, можно спросить — зачем благолепие храмов, зачем золотая утварь, зачем… — Он неожиданно указал рукою на блистающий не так далеко купол: — Зачем тогда Святая София?
Слушатели глухо зароптали.
— И вправду, зачем? — весело подначил кто-то.
— Сейчас отвечу зачем, — улыбнулся Никифор. — Совсем недавно я беседовал с двумя варварами, язычниками, как вы и подумали. Они были настолько покорены внутренним убранством одного из провинциальных храмов, что забыли своих мерзких идолищ и почти повернулись к Христу. А что было бы, спрашиваю я вас, если б эти закоренелые в своем неверии варвары посетили Святую Софию?!
Толпа бурно выражала восторг. Едва Никифор спустился вниз со ступеней, как его место тут же занял новый вития. А к Никифору подошел неприметный человечек, монах в черной рясе.
— Твои слова восхитили меня, неизвестный друг, — молвил он с улыбкой, глаза же при этом оставались внимательными и серьезными. — Позволь же узнать, кто ты и откуда?
— Я и мои друзья из Каппадоккии. — Никифор жестом представил Хельги с Ирландцем. — Мы скромные иноки, держим путь в Иерусалим, поклониться гробу Господню.
— Истинный путь для христианина! Но и трудный, ведь вся Святая земля ныне в руках сарацин, поклонников Магомета.
— Мы все же надеемся дойти, — мягко улыбнулся Никифор. — А вышло так, что задержались, коль здесь из-за безбожных русов, мы бы очень хотели послушать высокоученые богословские диспуты, за тем и пришли на этот форум.
— На форум… — Монах скептически усмехнулся. — Вы нашли не совсем то место. — Он обвел площадь глазами. — Здесь много суетного.
— Мы видим, — согласно кивнул Никифор. — Но все же это лучше, чем ничего.
— Вы понравились мне своей верой, — неожиданно улыбнулся монах. — Завтра во дворце Магнавра как раз состоится ученейший диспут. Приходите.
— Во дворце?! — разом ахнули трое.
— Да, именно там, — коротко кивнул собеседник. — Скажете страже — вы гости брата Евтихия, таково мое скромное имя. Там будут изучающие богословие студенты, известные клирики, гости, как вы, и, может быть, диспут почтит своим присутствием сам базилевс-автократор!
— Базилевс?! Благодарим тебя, о Евтихий! Сам Господь благословил нашу встречу.
— Ну, надо же! — проводив глазами монаха, покачал головой Хельги. — Все случилось, как ты и предполагал.
— Просто я хорошо знаю местные обычаи, — улыбнулся Никифор. — Обратите внимание на нашего монаха.
— Давно уже обратил, — подал голос Ирландец. Покинув новых знакомцев, Евтихий еще немного покружил в толпе у портика, а затем отошел в тень. Оглянулся, словно кого-то ждал. Ага, вот к нему подошел кто-то — тоже монах, в коричневой рясе… тот самый, некрасивый, что так смело ругал политику императора! Оба монаха посмеялись над чем-то, а потом ушли в направлении церкви Святой Ирины, на ходу обсуждая что-то, словно делающие одно дело коллеги. Да, собственно, так оно и было.
— А базилевс отнюдь не дурак, — тихо заметил Хельги. — Работая с подставными лицами, ежедневно вычисляет возможных врагов… и друзей, которых можно использовать. Интересно, как он захочет использовать нас? Надеюсь, не так, как того уродливого монаха?
— Я полагаю, речь не идет непосредственно о базилевсе. — Никифор покачал головой. — Мы будем общаться лишь со слугами.
— Зато попадем во дворец, — тихонько засмеялся Ирландец. — И надеюсь, заведем там знакомства.
— Именно так, — кивнул Хельги. — Хороший заряд дворцовых сплетен — вот что нам сейчас нужно!
Переглянувшись, друзья покинули форум и, справившись у прохожих о ближайшем питейном заведении, направились в сторону форума Феодосия.
Назавтра после полудня — как и договаривались с Евтихием — вся троица уже в нетерпении переминалась-с ноги на ногу на небольшой, усаженной олеандрами площади меж Святой Софией и Магнаврой, где располагался императорский университет — высшая светская школа, основанная еще при покойном императоре Михаиле стараниями знаменитого Льва Математика.
Евтихий не обманул, встретил гостей лично и провел во дворец по длинному широкому коридору, украшенному разноцветной мозаикой и позолотой. Казавшийся непривычно огромным зал был полон народа, в основном «золотой» молодежи — детей сановников и богатых купцов, приехавших со всех концов империи получить знания в грамматике, риторике, арифметике, философии и прочих необходимых для управления государством науках. Как еще вчера разъяснил Никифор, университет этот был чисто светским заведением, богословы же учились рядом, частенько приходя в Магнавру для ученых диспутов. При прежнем епископе Фотии, ныне находившемся в опале, университет слыл прибежищем вольнодумцев, тот же Лев Математик чего стоил! Нынешний же владыка Игнатий был гораздо менее философического склада, нежели его предшественник. Человек в достаточной степени мягкий, Игнатий обычно быстро попадал под влияние того или иного царедворца, да и вообще иногда казалось, что у него просто нет своего мнения. Впрочем, императору нравились такие люди — слишком уж они были удобны.
В залу, поближе к трибуне, прошли несколько седовласых мужчин в богатых парчовых одеждах.
— Вон тот, с благообразной бородой и добрым лицом, — патриарх Игнатий, — тихо комментировал Евтихий, — Слева от него, чернобородый, — доместик схол Христофор, зять базилевса, не так давно разгромивший войско еретика Хрисохира. Рядом с ним, маленький веселый толстяк, — паракимомен Эвзарх, влиятельнейший чиновник, властью ничуть не уступит военной власти Христофора. Во-он там, подходит к Игнатию, — эпарх Никандр, градоначальник. Весь цвет столицы! К сожалению, базилевса сегодня не будет — плохо себя чувствует. — Монах, сожалея, почмокал губами.
— Тсс! — на них зашикали. Начинался диспут. Никифор весь подобрался, словно почуявший добычу охотничий пес. Хельги с Ирландцем переглянулись — необходимо было действовать, не зря же они сюда пришли.
Не проявляя ни малейшего интереса к выступающим студентам, оба «компаньона», оставив Никифора отвлекать Евтихия, незаметно пробрались вперед, поближе к мерцавшей переливами парчи знати.
— Скучно сегодня здесь, — повернувшись к чернобородому Христофору, вполголоса заметил толстый Эвзарх и, добродушно усмехнувшись, признался: — Ушел бы, да сегодня мой сын выступает. — Обернувшись, он вдруг поклонился портьере, вернее, скрывавшейся за ней женщине с красивым надменным лицом и властным взором. Женщина кивнула в ответ, обведя зал таким ледяным взором, будто собравшиеся здесь все, как один, являлись государственными преступниками.
— Будь рядом с толстяком, — шепнул Хельги Ирландцу. — Я же займусь женщиной.
Незаметно передвинувшись назад, он прислонился к колонне, искоса наблюдая за незнакомкой. Та явно заметила его, но не подала виду. Князь передвинулся ближе, прикидываясь, что полностью поглощен диспутом. Интересно было бы знать, нравится ли диспут неизвестной красавице, или она заглянула сюда просто со скуки. Хельги затаил дыхание, услыхав еле заметный раздраженный вздох.
— Думаю, зря мы сюда пришли, — прошептала красавица, по видимости, служанке. — Пошло и скучно. И похоже, ни одного нормального человека, кроме паракимомена и эпарха — ну, эти-то пришли по должности — пустить пыль в глаза, как, впрочем, и гордец Христофор.
Хельги отыскал в толпе Ирландца, подошел, незаметно кивнув — идем, мол. Молил — лишь бы красавица уже не ушла, лишь бы хоть ненадолго осталась. По всему видать, это была непростая женщина и, вероятно, много чего про всех знала.
— Друг мой, Конхий, куда привел ты меня? — подойдя к колоннам, громким шепотом пожаловался князь. — Я хотел отыскать здесь светочей мысли и слова, а вижу лишь пошлость да скуку. И ни одного нормального человека, все какие-то…
Портьера за колоннами шевельнулась.
— Да-да, — повторил Хельги уже громче. — Я бы, быть может, ушел, да неудобно. Вот если бы был какой-нибудь другой выход, чтобы можно было исчезнуть по возможности незаметно, не обижая невниманием этих, по-своему славных, людей.
Хельги подал Ирландцу знак — мол, можешь идти. Сам же томно прислонился к колонне. Неужели ничего? Неужели он так плохо знает женщин?
О нет, пожалуй, неплохо!
Князь услышал за спиной зовущий шепот:
— Эй, монах.
Обернулся, встретившись глазами с некрасивой чернавкой — видимо, служанкой. Ну, и в самом деле, какая нормальная женщина будет держать рядом с собой красивую и молодую?
— Коль хочешь незаметно уйти, пойди во-он в ту дверь. Там будет коридор, пойдешь по нему, потом увидишь развилку, налево — перистиль, сигма, направо — Мистерион. Встанешь у входа в Мистерион, подождешь — привратник откроет дверь. Он всегда так делает, выпуская недовольных. Надеюсь, у тебя найдется чем его отблагодарить?
— Найдется, — улыбнулся Хельги. — Но я должен поблагодарить и тебя.
— Не меня, — качнула головой служанка. — Благодари мою госпожу.
— А кто твоя госпожа?
Не ответив, служанка тихо исчезла.
Поставив в известность Ирландца — чтоб не беспокоился зря, — князь поступил так, как ему и посоветовали. Незаметно зашел за колонны — там уже никого не было, лишь висел в воздухе сладкий запах благовоний, отыскал чуть приоткрытую дверь, вышел и направился вперед по длинному темному коридору. Пол был мраморным, скользким, шаги отдавались под потолком гулким затухающим эхом. Вот и развилка — едва не проскочил. Так, направо — перистиль, налево — Мистерион. Кажется, там и велено ждать. Хельги сделал несколько шагов влево и замер, ясно услышав рядом с собой голос. Но ведь вокруг никого не было — одни статуи, не могут же они разговаривать! И тем не менее слышно было так отчетливо, словно бы шептали в ухо. Князь затаил дыхание — женский голос говорил явно о нем.
— Этот красивый монах, которого ты выпроводила, похоже, отыскал здесь лишь скуку.
— Полноте, госпожа, монах ли это?
— Какая разница кто. Видимо, он не глуп. Я бы побеседовала с ним… в своих покоях, если б он пришел ближе к вечеру к храму Сергия и Вакха, что совсем рядом, прямо напротив дворца. О, он не был бы разочарован.
Голоса вдруг исчезли. Послышался далекий звук захлопнувшейся двери. Князь ухмыльнулся — слыхал он про такое от Никифора. Дворец Мистерион был устроен так, что самое тихое слово, произнесенное в одном его конце, было отчетливо слышно в другом. Значит, все, что он слышал, было предназначено для него. Как сказали-то? К вечеру у храма Сергия и Вакха? Пожалуй, теперь можно и вернуться обратно.
— Эй, братец! — Хельги дотронулся до плеча привратника. — Я передумал и возвращаюсь обратно.
Привратник заворчал было, но тут же успокоился, получив серебряную монету — денарии еще водились у князя, правда, таяли с катастрофической быстротой.
Между тем ученейший диспут уже разгорелся в полную силу — спорщики катались по полу, вцепившись друг в друга. Стоящие вокруг них зрители азартно подначивали, студенты сбивались по углам в стаи — готовые вот-вот схлестнуться.
— Ну, хватит! — прозвучал вдруг звучный повелительный голос, услыхав который, все тут же попадали на колени.
— Базилевс! Базилевс! Божественный! — прошелестел громкий благоговейный шепот.
Хельги поднял глаза, внимательно посмотрел на поднявшегося к трибуне мужчину. Немолод, но и не очень стар, густые черные волосы, высокий, изборожденный морщинами лоб, лицо красивое, волевое, взгляд властный, так и хочется пригнуться. Базилевс. Император.
— Видно, здесь и в самом деле яростный спор, — позволил себе пошутить император. — Ну, продолжайте, продолжайте. — Он благодушно махнул рукой. — Я вот шел себе мимо…
К базилевсу, кланяясь, подошли сановники: эпарх, паракимомен, доместик схол с патриархом.
Диспут продолжился. Как понял Хельги, речь шла о сущности Христа — филиокве: исходит ли божественная благодать не только от Бога Отца, но еще и от Бога Сына?
Судя по всему, императора подобная тема в данный момент волновала мало — он не прислушивался к выступающим, шептался о чем-то с зятем, доместиком схол Христофором, с префектом столицы эпархом Никандром и паракимоменом Эвзархом. Как знал уже Хельги со слов Никифора, император Василий был неграмотен, но весьма неглуп. Интересно, что же он сам не замечает в своем окружении человека с черной душой друида? Ведь тот давно уже должен был выдать себя — не так, так этак. Друиду нужны человеческие жертвы — и зависимый от него сановник должен их приносить. Неужели он делает это так незаметно, искусно укрываясь от императорских соглядатаев, которыми, несомненно, заполнен весь город? Правда, Константинополь огромен, слишком огромен… В его дворцах и трущобах можно много чего спрятать.
По окончании диспута «компаньоны» расстались, как только вышли из дворца. Ирландец сумел познакомиться с одним из средней руки чиновников, протостратором Филимоном Варзой, курирующим дела, касающиеся леса, камня, извести и вообще всех стройматериалов. Филимон как раз недавно вернулся из Фракии, где инспектировал каменоломни, и прямо-таки жаждал пообщаться с собеседником. Ирландец, скромно потупив глаза, соврал, что и сам когда-то занимался поставками леса, — на том и спелись. И вот уже Конхобар пригласил нового приятеля в питейное заведение, куда они оба и намылились сразу после вечерни в ближайшей церкви Святой Ирины.