По своей глупости я не понимал, что у меня удивительно счастливая жизнь. Да, меня разрывали гормоны, я прогуливал уроки и нетерпеливо ждал, когда Джулия подрастет и станет моей. Тайный клуб выпивох помогал скоротать время, но именно он и стал причиной моих бед. Я превратился в отщепенца, изгоя, которого сторонились нормальные дети.
— Абсолютно, — ответил он.
Мы собирались несколько раз в неделю в разных местах — на автобусной остановке, у реки или в фермерском амбаре, смотря какая погода. Каждый член клуба должен был принести хотя бы порцию любого алкогольного напитка. Если человек дважды нарушал это правило, его изгоняли. Разумеется, я, как глава клуба, получал долю приношений и принимал в наше элитарное общество новых членов, позволяя им на время забыть о школьных неприятностях.
Клуб просуществовал четыре месяца, две недели и три дня. Я это хорошо запомнил, потому что после того, как количество членов клуба сильно уменьшилось, мне пришлось совершать регулярные набеги на родительский бар. Деревенские ребята больше не хотели поставлять мне спиртное. Некоторые сами одумались, других на путь истинный наставили предки. Что касается меня, то одно из двух: либо я на редкость искусно врал, либо мои родители были слепы. Спиртным я заливался меньше, зато стал раздражительным, беспокойным, вечно пребывал в депрессии, меня мучили бессонница и мигрени, изо рта у меня воняло, и я всем действовал на нервы.
Какие пустяки, если глядеть из сегодняшнего дня! Но теперь я жалею, что связался тогда со спиртным.
Утром в среду я позвонила Мейбл Бэрроу, в надежде выманить ее из дома. Я пригласила ее в магазин, чтобы посмотреть новую партию вещей, которые ей могли бы понравиться. Но она ответила, что у нее назначена встреча и поэтому она не сможет прийти.
Сделал я это потому, что хотел произвести впечатление на девушку. Нет, не на Джулию. Она была совсем ребенком, нас разделяли миллионы лет. Нет, то была другая. Она училась в моем классе, я даже не помню, как ее звали. Но это она виновата в том, что я выпил первый бокал. Меня заворожили обещания, что спиртное придаст мне уверенности и мужественности, а детская худоба и россыпи прыщей отступят на задний план. Все так и произошло — алкоголь сделал меня сильным и решительным. Мы целовались. Мы танцевали. Мы встречались некоторое время. Она меня бросила, но алкоголь я не бросил. Есть у меня девушка, нет у меня девушки, спиртное всегда было под рукой. И я организовал клуб.
Когда Джессика и Вилли приехали ко мне в „Хашбим\", я поведала им о нашем разговоре.
— Но она сказала, что будет отсутствовать весь день, — добавила я, — поэтому нет необходимости менять наши планы.
Дик Порше в соседнем кабинете громко разговаривает по телефону, а я думаю, что больше не возьму в рот ни капли. Никогда. Что отняла у меня выпивка? Жену, детей, дом, достоинство, деньги, а если я не соберусь с силами, отнимет и работу.
— Весьма неплохо, — произнес Вилли. — По крайней мере, в течение какого-то времени малыш будет предоставлен сам себе.
Я ищу ручку в ящике письменного стола и натыкаюсь на плоскую бутылку из-под виски. Вытаскиваю ее из-под бумаг и какого-то хлама, куда засунул в тщетной попытке скрыть улики. Да, именно это и нужно сделать для алкаша, убившего маленькую девочку. Скрыть улики. Я долго пялюсь на пустую бутылку и к середине дня понимаю, что вряд ли справлюсь.
— Послушайте, — сказала я, — я не хочу сидеть здесь весь день в полном неведении. Позвоните мне, когда все закончится, и расскажите, как все прошло.
Джулия
— Обязательно, — пообещала Джесс. — Теперь дай мне ключи от „тауруса\". Там достаточно бензина?
Мне пришлось взять неделю за свой счет. Ладно, пусть это будет отпуск, говорю я им по телефону, как хотите. Но несколько дней я не смогу вести уроки. Объясняю, что отпуск нужен для ухода за мамой. Так и есть, но в последнее время столько всего свалилось, что при мысли о классе, переполненном шумными подростками, меня одолевает ужас.
— Полный бак, — уверила я ее. — Ну, что ж, ребята, желаю вам удачи.
— Меня подменит внештатный учитель, — говорю я маме, расчесывая ей волосы. — А что касается Бренны и Грэдина… — Я отчаянно надеюсь, что она отзовется. Попросит не отступать перед новым вызовом. — Наверное, им придется вернуться домой. — Я замолкаю, щетка замирает на середине длинных волос, но мама безучастно смотрит в зеркало, равнодушная к судьбе несчастных детей. — Это очень печально, — заключаю я.
Мне вовсе не хочется звонить в службу опеки и отдавать детей чиновникам. Я все еще надеюсь, что однажды утром мама проснется и примется готовить завтрак, звать коз, собирать простыни, сохнущие во дворе, и болтать как ни в чем не бывало. И я бы никогда не спросила, что случилось. Мы бы продолжили с того момента, на котором остановились.
— Все будет нормально, — сказал Вилли.
Я понимаю, что нет никакого смысла говорить ей об этом.
Я надеялась, что он окажется прав.
— Так что, позвонить? Насчет Бренны и Грэдина?
Но и эта попытка безуспешна.
Представления Грэдина о реальности весьма размыты, а его сестра поразительно решительна и отважна. Мне будет не хватать их. Если бы они имели право голоса, то наверняка стали бы умолять не отсылать их. Несмотря на катастрофу, перевернувшую уклад Нортмира, здесь они чувствуют себя вольготно. Впрочем, им и бродяжничество было бы в радость по сравнению с жизнью в отчем доме. Мама успела мне рассказать их печальную историю.
Щетка в моей руке вновь замирает, потому что я осознаю, что забыла мамин голос.
В среду утром, после того как мама уехала на работу, я перенесла все свои вещи, приготовленные для побега, в гараж Бэрроу. Сумка с вещами Чета уже была здесь, поэтому теперь мы действительно могли сделать то, что собирались. Но миссис Бэрроу все еще находилась в доме, и мы стали кумекать, как же нам убежать, если она никуда не уйдет.
— В конце концов их поселят в дешевой гостинице, рядом с домом родителей. Или отправят к другой опекунше. — Я разговариваю скорее с собой, чем с мамой.
Эти двое пережили немало, и новые потрясения вряд ли будут им на пользу. Нет, пускай живут в Нортмире, пока я смогу о них заботиться. В службе опеки не знают о том, что мама заболела, надо попросить Дэвида, чтобы он не распространялся об этом.
— Этот момент мы не продумали, — сказал Чет. — Как мы с тобой можем вызвать такси, если мама в доме? Она захочет узнать, что происходит.
На моих губах появляется улыбка — невесомая, как седые мамины волосы.
— На прошлой неделе у меня было свидание с твоим врачом.
Затем мы увидели моего отца, который, помахав нам рукой, сел в машину и уехал.
Я не сообщила ей эту новость в тот день, когда мы ездили в больницу, но теперь, после того как Дэвид пригласил меня на ужин к себе домой, я поделилась бы радостным известием даже с козами, выкажи они желание слушать.
Мама вдруг резко вдыхает воздух и приоткрывает рот.
— Ну, теперь мы можем перетащить вещи ко мне домой и позвонить оттуда, — предложила я.
— Ну же, говори, — подстегиваю я.
Она кашляет, и в глазах ее опять застывает безразличие. Мама смотрит куда-то через плечо. Тело ее обмякло, словно кашель забрал у нее все силы. Я опускаю голову. Как заставить ее говорить?
— Даже и не знаю, — промямлил Чет.
— Миссис Мэри Маршалл?
Я видела, что он начал волноваться.
— Да, — отвечаю я за нее.
— Дата рождения?
— Двенадцатое февраля тысяча девятьсот сорок девятого года.
— Мама может посмотреть в окно и увидеть, что мы уходим, — добавил он.
— Адрес?
— Ферма Нортмир, Бэк-лейн, Уизерли.
— Как зовут ее врача?
Мы все еще обсуждали, что нам делать, когда миссис Бэрроу крикнула нам, что она уезжает за покупками, но непременно вернется к ужину. Итак, мы подождали, пока она не уехала, и затем отправились к ним на кухню, чтобы позвонить.
— Доктор Карлайл, — медленно отвечаю я, смакуя имя, — Дэвид.
Медсестра уводит маму. Ее провожают в комнату для переодевания, и я думаю о том, сумеет ли она когда-нибудь сама надеть больничный халат. Она оглядывается на меня за секунду до того, как медсестра задергивает занавеску. Мне следовало быть рядом, чтобы ей помочь.
— Джулия, до чего же я рад тебя видеть! — раздается сзади голос Дэвида.
Я оборачиваюсь, к щекам приливает краска. Я улыбаюсь, несмотря на тревогу за маму. Хоть бы ресницы накрасила.
Я вела машину Лауры. Вилли-проныра сидел на пассажирском сиденье. Он почти всю дорогу молчал, и поэтому я пришла к выводу, что он прокручивает в голове план наших дальнейших действий.
— Что ты здесь делаешь? — Вопрос мой звучит так, словно я недовольна.
Приподнимаюсь на цыпочках, целую его в щеку. Я не собиралась этого делать, но на секунду мне становится легче. Да и ему, похоже, понравилось.
— Никаких грубостей, Вилли, — предупредила его я.
— Я же врач, Джулия. А это больница. — Он улыбается, и я изображаю беззаботность. — По понедельникам я принимаю больных.
— О! — Мой взгляд устремлен на занавеску в конце коридора, за которой находится мама.
— Боже мой, Джессика, это не мой стиль. Я просто хочу, чтобы все сработало. Малыш знает меня и думает, что я друг его отца. Поэтому я собираюсь сказать ему, что его старик получил небольшую травму в лаборатории и просит его приехать.
— Я работаю с беременными несовершеннолетними. Эта тема меня особенно волнует.
— Вот как? — Я слушаю рассеянно. Маму вот-вот засунут в трубу, а она ненавидит замкнутые пространства. Я разрываюсь на части. Остаться с Дэвидом? Или побежать к маме?
— Ты думаешь, он клюнет на это?
— Все происходит конфиденциально. Мы консультируем девушек, помогаем принять решение, предлагаем убежище.
— Маму сейчас сканируют. — Я его почти не слушаю.
— Обязательно. А как только он окажется в машине, я сумею приструнить его.
— Джулия. Сейчас ты ничего не можешь сделать. Остается только ждать. — Дэвид кладет мне руку на спину. — Все будет хорошо. Давай выпьем чего-нибудь горячего, посидим, поговорим. Я побуду с тобой, пока она не выйдет оттуда в целости и сохранности. Согласна?
Запах, исходящий от него, дурманит, и я покорно соглашаюсь. Дэвид уводит меня от кабинета МРТ и ведет в столовую для сотрудников. Там он покупает мне кофе.
— Надеюсь, ты прав.
— Скажи, что самое худшее? — спрашиваю я. — Какой результат, по-твоему, самый ужасный и безнадежный? Может, тогда, получив реальные результаты, я подумаю, что все не так уж плохо.
Дэвид спокоен, мой мрачный настрой, похоже, его не огорчает.
— Поверь мне. А когда мы приедем к тебе на квартиру, я тотчас же позвоню Бэрроу в лабораторию.
— Должен признаться, случай твоей матери — настоящая загадка. — Он смотрит в сторону. — Могу лишь сказать, что хочу ей помочь. Я всей душой хочу, чтобы она снова заговорила. Есть столько…
— Дэвид, скажи, какой диагноз самый худший?
— И все же это рискованно, Вилли.
Он смотрит на меня, вздыхает.
— Опухоль мозга. Повреждение первичного слухового центра головного мозга, — например, в результате травмы головы. Удар, результатом которого стали патологические изменения и поражение тканей речевых центров мозга. Аневризма сосуда мозга. Возможно, сейчас она ее не убьет, но в случае кровотечения…
— Это абсолютно надежно, — не согласился он.
— Пожалуйста, хватит… — Я вскидываю руки. Не верю. Я не хочу, чтобы маму положили в гроб и похоронили еще до того, как она сдаст анализ. — Ладно, а лучший результат, на который можно надеяться?
— Если не выявятся патологические изменения. Мы все на это надеемся, Джулия. — Дэвид тянется над липким столом и берет меня за руку. — Я с нетерпением жду нашего свидания…
— Последний раз, когда кое-кто сказал мне эти слова, меня избили, мне надо было платить громадный штраф, и просто счастье, что я вообще осталась в живых.
Да, будет огромным облегчением хотя бы один вечер не думать о маме.
— Ты слишком волнуешься, — последовал его ответ.
— Так ты умеешь готовить? — улыбаюсь я. — Надеюсь, когда я приду к тебе в гости, меня ожидает пир, а также буйное веселье, насколько…
— Насколько это доступно для старика, да? — Взгляд Дэвида серьезен. Но тут же на его лице расплывается улыбка. Интересно, зачем он называет себя стариком? Ведь он вовсе не старик!
— Для зрелого мужчины, — поправляю я. Честно говоря, меня это даже возбуждает. — По-моему, это здорово, — признаюсь я, краснея, потому что у нас было всего одно свидание и легкий, словно бабочка, поцелуй. Вряд ли он считается.
— Пойдем, — нежно говорит он. — Посмотрим, может, они уже закончили. Наверное, Мэри немного растеряна.
Мы снова идем длинными коридорами. Меня вдруг осеняет.
Таня и я ждали в гараже, пока моя мама не уехала. Затем мы направились в кухню и позвонили в компанию, где можно было заказать такси. Таня очень хотела сама сделать заказ, поэтому я не стал возражать. Она продиктовала наш адрес и попросила, чтобы машину прислали как можно быстрее. Таня в самом деле выглядела очень озабоченной и серьезной.
— Раз уж я здесь, то, пожалуй, надо навестить Грейс Коватту. Ты слышал об этом случае?
В душе я надеюсь, что Дэвид пойдет со мной.
— Диспетчер сказал, что такси будет минут через двадцать, — сообщила она мне. — Поэтому нам придется подождать.
— Надо быть глухим и слепым, чтобы не слышать, — замечает Дэвид и добавляет: — Прости. Бесчувственно с моей стороны. Ужасный случай. — Он сокрушенно качает головой.
— Интересно, как продвигается расследование? — вопрошаю я.
— Может быть, нам следует вытащить все наши вещи из гаража?
Иногда Эд рассказывает о своей работе. Поразительно, как много информации можно извлечь из невидимых глазу пятнышек и крупинок.
— Грейс так и не заговорила, и пока им больше нечем заняться. Полиция прочесала то место, где я ее нашла, но ничего не обнаружила.
— Нет, кто-нибудь может увидеть нас и начнет спрашивать, чем мы занимаемся. Лучше мы это сделаем, когда такси будет уже возле нашего дома.
Надо бы позвонить Эду, расспросить на правах родственницы. Пусть почти бывшей.
— Ну вот, видишь? С ней все в порядке, — говорит Дэвид, кивая.
— Послушай, Таня, я думаю, что тебе следует позвонить твоему дяде и предупредить его, что мы приедем. Вдруг он отсутствует.
Мама стоит посередине длинного белого коридора. Она смотрит в одну сторону, потом в другую. Она не знает, куда идти.
— Дэвид, — я трогаю его за локоть, — как мама вела себя, когда приходила к тебе на прием? Не показалось, что ее что-то беспокоит? Что-то более серьезное, чем нарыв на пальце? — Я давно хотела задать ему этот вопрос.
— Он не может отсутствовать, — ответила она. — Он в инвалидной коляске и никогда никуда не выбирается. Но, пожалуй, я все равно ему позвоню и скажу, что мы скоро заедем к нему.
Дэвид какое-то время размышляет.
— Да вроде нет. Если бы я заметил что-то необычное, я бы расспросил ее. Она больше молчала, немного нервничала, пожалуй, но многие люди не любят ходить к врачам. Она и пробыла-то у меня всего пару минут. Словно ей не терпелось уйти.
Она так и сделала. Поговорив со своим дядей в течение нескольких минут, Таня повесила трубку и сказала:
— Да, это на нее похоже, — соглашаюсь я, припомнив, с каким трудом уговорила ее сходить к врачу, когда она заболела бронхитом.
— Он ждет нас. Все в порядке.
Я бегу к ней по коридору, обнимаю и подталкиваю в сторону Дэвида. Мама невесома, она будто парит в паре дюймов над полом.
— Доктор Карлайл пришел узнать, как у тебя дела. Очень мило с его стороны, правда?
— А ты уверена, что он даст нам эти деньги?
Вдруг мамина рука — хрупкая и тонкая — превращается в связку мускулов. Ее глаза расширяются. Она реагирует. Шея, плечи напрягаются, в походке появляется твердость, и мне кажется, она вот-вот заговорит: «Здравствуйте, доктор. Спасибо, что пришли. Вы столько для меня сделали».
— Я знаю, что он даст, — ответила она. — Он обещал, и я верю ему.
После чего мама, все еще облаченная в больничный халат с открытой спиной, разворачивается и энергично удаляется по коридору. Я и опомниться не успеваю, как она исчезает за поворотом. Следующие полчаса я мечусь по больнице, разыскивая ее.
Мама обнаруживается у палаты Грейс. Она стоит у окна, отделяющего девушку от остального мира, вычерчивает что-то пальцем по стеклу, затем безвольно роняет руку.
В ожидании такси мы стояли внутри нашего садика, когда возле нашего дома остановился „форд-таурус\". Из машины вышли мужчина и женщина и медленно пошли в нашем направлении. Я узнал мужчину. Это был тот парень, который сказал, что является старым другом моего отца.
Грейс медленно поворачивает голову. И в ту минуту, когда я увожу маму прочь, ее ничего не выражающие глаза встречаются с мамиными и между ними будто проскакивает какая-то искра.
— Сейчас у нас нет времени, чтобы посидеть с ней, — шепчу я маме, вдруг осознав, что она и Грейс заперты в одинаковом молчаливом мире, хоть и находятся в противоположных концах жизни. Интересно, что они пытались друг другу сказать?
В машине я пристегиваю маму ремнем и направляюсь к Дэвиду, который беседует у крыльца с невропатологом мистером Рэдклиффом.
Таня позвонила мне за несколько минут до полудня в среду и сообщила, что она и Честер Бэрроу полностью готовы к тому, чтобы отправиться в путь, и что она уже вызвала такси. А также она сказала, что они приедут ко мне домой примерно через полчаса, для того чтобы забрать обещанные сто долларов.
— Нам нужен точный результат. — Голос Дэвида тверд. — Мэри Маршалл…
— Дэвид, — перебиваю я, — мы уезжаем. Мама нашлась в травматологическом отделении.
Он быстро поворачивается, улыбается, и мое сердце тает, как таяло когда-то от улыбки Марри.
Это была ужасная новость. Я планировал рассказать Герману о намерениях детей в четверг, когда он должен был прийти ко мне на ленч. Но теперь в моем распоряжении было только тридцать минут, чтобы принять какое-то решение. И я признаю, что был полностью дезорганизован. Конечно же, я тут же позвонил Черри и объяснил ей всю ситуацию.
— Ты говорил о маме? Результаты уже готовы?
Мистер Рэдклифф и Дэвид растерянно смотрят на меня, словно не решаясь объявить ужасную новость.
— Как мне контролировать то, что происходит? — спросил я ее. — Дать им деньги или попытаться отговорить от всего этого? Мне нужен быстрый совет, док.
— Рентгенологу нужно просмотреть десятки снимков. Мы узнаем, что происходит в мозгу Мэри, через день или два. Я в этом деле не специалист, но мы с Энди давно знакомы, и он, без сомнения, сообщит мне, если появятся новости. Верно, Энди? — Дэвид, приподняв брови, смотрит на мистера Рэдклиффа, и на секунду повисает напряженная пауза. — Я верю, что результаты будут самыми обнадеживающими.
В течение какого-то времени она молчала, затем произнесла:
— Посмотрим, — отвечает мистер Рэдклифф.
— Дэвид, ты позвонишь мне, если что-то узнаешь?
— Я могу отменить мои послеполуденные встречи, Чес. Я попрошу мою секретаршу сказать пациентам, что у меня возникла причина семейного плана. Это будет наполовину правда. Я думаю, мне лучше самой подъехать к тебе. Может быть, я сумею чем-то помочь.
— Даю слово. — Он наклоняется, чтобы меня поцеловать, и пасмурный день наполняется солнечным светом.
— Слава Богу, — вздохнул я. — Я пишу книги для детей, но все, что происходит, совершенно выше моего понимания.
Мэри
Я слышала, что, умирая, человек летит по длинному туннелю, в конце которого сияет нестерпимо яркий свет. А мой туннель темный и шумный. Это самое страшное место, где мне приходилось бывать, не считая того, другого. Тут нет ни ангелов-хранителей, ни арф, ни труб. Только лязг и рев огромной металлической машины. Меня засунули внутрь. Всосали, будто в коктейльную соломинку.
— Скоро приеду, — сказала Черри.
Мне дали наушники с музыкой и сказали, что обследование длится чуть дольше получаса. Чтобы время бежало быстрее, я считала в такт музыке. Добралась только до сорока трех, когда меня перестали занимать цифры и жалкая мелодия, — возможно, мысли сбились с курса из-за сильных магнитных волн, пронзающих мое тело. Перед зажмуренными глазами вся жизнь пронеслась, словно на пленке. Говорят, так бывает после смерти. В молодости я была хорошенькой. О да, очень хорошенькой, и фигура прекрасная, и я это сознавала. Я пользовалась успехом. А может, мне так казалось. Если бы вы взглянули на меня тогда, зная, в кого я превращусь, вы бы вряд ли поверили, что это один и тот же человек.
Я повесил трубку, думая, какая она все-таки изумительная женщина. Я теперь понял, как во многом завишу от нее. Не только потому, что она предложила помочь с Таней и Четом, но и потому, что она сделала из меня, безногого инвалида, настоящего целого мужчину. И я весь наполнился радостью от того, что увижу ее вновь.
Взять хотя бы волосы. Они спускались ниже лопаток и привлекали не меньше внимания, чем фигура. Волосы укрывали мое лицо, стекали по плечам. Скромница пополам с блудницей. А одежда — она не столько скрывала мое тело, сколько выставляла напоказ — пурпурные, желтые и коричневые мини-платья с глубоким вырезом и сапоги до колена. Я была красавицей, это точно, и радовалась жизни, хотя мои мечты не сбылись. В восемнадцать лет я отчаянно хотела поступить в университет, стать зоологом, или морским биологом, или врачом, или адвокатом, или преподавателем какого-нибудь редкого языка.
К тому времени я уже принял решение. Она может, конечно, ответить „нет\", но, если я даже не попытаюсь, я никогда не узнаю, что, возможно, она сказала бы „да\".
Я была умна, даже слишком умна, но, хотя училась я отлично, студенткой так и не стала. Я подала документы в Кембридж, который находился в двух шагах от дома. Меня отвергли на первом же этапе, вычеркнули из списка. Я пыталась объяснить им, что они теряют, ведь это, должно быть, ошибка, потому что я лучше Руперта, Тарквина, Джереми и всех остальных, которым после окончания школы места в университете были обеспечены. Двери Кембриджа с грохотом захлопнулись перед моим носом.
В середине шестидесятых в престижных университетах еще не практиковали систему квот для деревенских девочек-отличниц. Тыкве следовало оставаться тыквой. Возможно, они боялись, что я вломлюсь в это последнее прибежище аристократов в резиновых сапогах, благоухая навозом. Или забеременею.
И вот я со своими высшими баллами по математике, физике, биологии и английскому осталась без надежд на будущее. Я говорила на трех языках, с детства читала классику, штудировала с дедушкой древнегреческий и латынь, прекрасно танцевала. Потерпев неудачу в Кембридже, я подавала документы еще в дюжину других университетов. Меня никуда не приняли.
Отец предложил поступить на курсы секретарш. Мама намекнула, что на ферме ей требуется помощница, и, поскольку я умею водить трактор, в страду без меня не обойтись. Кроме того, сказала она, вскоре я наверняка познакомлюсь с хорошим парнем, у которого есть своя ферма, и он сведет меня с ума.
Джессика и я вылезли из машины, и я увидел Честера Бэрроу, который стоял во внутреннем дворике своего дома. С ним была маленькая девочка.
Я решила на время оставить мечты об университете и переехать в город. Если бы я продолжала жить дома, на ферме в Нортмире, затерявшейся меж каналов, на лоскутном одеяле зеленых, золотистых и коричневых полей, мне бы пришлось час ездить на автобусе до Кембриджа. Но я была твердо настроена найти работу, иначе в течение года неизбежно превратилась бы в чью-то жену. А у меня были другие планы: начать работать, подкопить денег, учиться, а через год снова подать документы в университет. Они не смогут вечно меня игнорировать.
— Вот этот мальчик, — сказал я Джесс.
Автобусы ходили в город редко, и, если мне повезет и я найду работу, дорога съест большую часть моей зарплаты. Кроме того, я не хотела оставаться дома. Жизнь в Нортмире меня не привлекала. В городе было очень весело — ведь на дворе стояли шестидесятые, — а я мечтала как следует повеселиться.
Я продолжаю считать… Пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь… Вдруг в наушниках раздается голос лаборанта:
— А что за девочка? — спросила она.
— Миссис Маршалл, расслабьтесь. Вы услышите сильный шум, но скоро все закончится. Пожалуйста, не двигайтесь.
Мисс Маршалл, беззвучно поправляю я.
— Никогда не видел ее раньше. Осложнение, но я справлюсь с этим. Пойдем.
Свобода, независимость и развлечения плохо уживались с сожалением, гневом и завистью к студентам, что наводняли город, шагали по его улицам, прижимая к груди стопки книг. Ведь я не принадлежала к их числу. Иногда я тоже прогуливалась по городу, нагрузившись пачкой книг, демонстрируя миру, что я — из числа счастливчиков, изучающих в Кембридже медицину или естественные науки. Я заходила в модное кафе и, жуя сэндвич, горбилась над книгой, меня было не отличить от студентов, собиравшихся там. Часто я бывала и в городской библиотеке, где отыскивала самые зубодробительные книги. Особенно полюбилась мне психология, и я читала все, что попадалось. Я ничем не отличалась от студентов и пару раз даже подумывала, а не проскользнуть ли на лекцию, хотя бы для того, чтобы проверить: заметят меня или нет?
Мне было восемнадцать, и я выглядела вполне естественно, бродя по колледжу Ньюнхэм, вслед за группой девушек заворачивая в студенческую столовую. Нет, меня интересовала не еда, а компания, мой аппетит подстегивала недоступность знаний. О да, меня терзал голод. Я алкала образования. Но двери передо мной были закрыты. Годы шли, я становилась старше, и мое притворство уже бросалось в глаза. Из подростка я превратилась в двадцатилетнюю девушку, шестидесятые перетекли в семидесятые, и никто больше не принимал меня за студентку. Со стопкой книг под мышкой, в очках с простыми стеклами я больше не казалась студенткой, скорее меня принимали за учительницу или секретаршу, а быть может, видели во мне ту, кем я и была с тех пор, как окончила школу. Официантку.
Мы подошли к детям, и я взял мальчика за локоть.
— Привет, Чет, — улыбнулся я. — Как дела?
Внезапно в ушах раздается оглушительный грохот, точно где-то рядом стучит отбойник, шум такой сильный, что не спасают наушники, я ощущаю его всем телом. Это аппарат вгрызается в меня, пытаясь разузнать, что со мной такое. Мне доступно, как ребенку, объяснили, что с помощью магнитного поля сфотографируют мое тело, дабы посмотреть, не заболела ли я и какая проблема у меня в мозгу. Они полагают, что раз я не разговариваю, значит, совсем отупела.
Им невдомек, что я прочитала десятки учебников и прекрасно знаю, что ядра атомов водорода в моем теле отклоняются под воздействием магнитного поля. Радиоволны рассеивают ядра больных клеток, и, когда поле отключается, ядра занимают прежнюю позицию, испуская при этом сигналы. Затем эти сигналы регистрируют, анализируют и преобразовывают в снимки моего мозга.
Если бы меня спросили, я бы объяснила, что они не там ищут. Я бы все сказала, если бы могла говорить.
В начале семидесятых я снимала крошечную квартирку. В одиночку. Иногда мне было скучно, но я не хотела делить жилье с другими девушками. Я была замкнута, серьезна, целиком сосредоточена на том, чтобы пробиться в науку, но это вовсе не значит, что развлечения были мне не по душе. Очень быстро я обзавелась друзьями, а уж вечеринки в Кембридже устраивали чуть ли не ежедневно.
— Все в порядке, — ответил он, глядя на меня.
Студенты из Королевского колледжа и Корпус-Кристи обожали кафе «Делисио». Это было не первое место моей работы. Меня уже успели выставить из нескольких заведений — слишком уж много я мечтала, читала и записывала в блокнот. Но в «Делисио» мне очень нравилось, и я старалась изо всех сил, чтобы меня не уволили. К нам заглядывали не только студенты, в обеденный перерыв заходили бизнесмены и преподаватели. Я с удовольствием обслуживала этих людей, прислушиваясь к их разговорам.
— Послушай, у меня нехорошие новости. Твой отец пострадал в небольшом происшествии в его лаборатории, его отвезли в госпиталь, и он просит, чтобы приехала твоя мать.
— Вы готовы сделать заказ, сэр? Кстати, мне кажется, что в середине платоновской «Апологии Сократа» говорится о том, как осужденный противостоит суду. К сожалению, у него нет ни единого шанса.
Они заказывали спагетти и мясные тефтели, и я накладывала им огромные порции.
— Ее нет дома, — сообщил он.
— Тебе что, негде жить? — спросил владелец кафе Эйб через неделю после моего появления.
— Есть, но здесь мне больше нравится, — ответила я, складывая полотенца.
— Тогда тебе лучше пойти вместе со мной, — сказал я, потихонечку дергая его за руку. — Твой отец нуждается в том, чтобы кто-то из родных был рядом.
Моя смена закончилась двадцать минут назад. Я улыбнулась Эйбу, дабы убедить, что я самая обычная девушка, а не какая-то чудачка со странностями и клиентов не распугаю. Сказала, что мне просто нравится здесь. Нравится быть среди образованных людей. Что мечтаю стать такой, как они, и мне кажется, что, если вертеться поблизости, я нахватаюсь хоть каких-то знаний.
— Ну, надеюсь, ты будешь чувствовать себя здесь как дома, — сказал Эйб.
— Не ходи, Чет, — встряла девочка. — Прежде позвони в лабораторию и узнай, правда ли то, что говорит этот человек.
В этот момент я понял, что дела пошли не так хорошо, как следовало бы.
С того дня он платил мне сверхурочные и щедро делился чаевыми.
— Джессика, — сказал я, — заткни рот девчонке, пока я не запихну этого парня в машину.
Через три месяца я уже была старейшей работницей в кафе. Обычно Эйб нанимал студентов, которые попросту не выдерживали сумасшедшего темпа. Я же не только старалась изо всех сил, но предложила слегка модернизировать интерьер и даже уломала на авантюру, на новое меню, и вскоре была у Эйба на хорошем счету.
А еще через какое-то время я удостоилась титула менеджера. Это означало, что отныне на груди у меня будет красоваться бейджик с именем и посетители смогут называть меня Мэри. И один человек, с которым я обменяюсь парой остроумных фраз, принимая заказ на омлет с беконом, или вручая сдачу, или вытирая лужицу чая, быть может, запомнит меня.
Джессика очень крепко обхватила девочку, а я потащил Чета по направлению к „таурусу\".
Мэри Маршалл, девушка с длинными светлыми волосами из кафе «Делисио». Я точно помню, что он приходил к нам несколько раз. Молодое лицо, белые зубы. Один зуб рос слегка криво, и оттого улыбка казалась обаятельно плутовской. У него была чудесная кожа, а темно-русые волосы спадали на лицо длинными небрежными прядями.
— Это похищение? — спросил он меня.
Иногда он приходил один, но обычно вместе с компанией студентов, и от их сумок с книгами, раздутого самомнения и излишков знаний в кафе мигом становилось тесно. Я их всех обожала и всегда обслуживала сама.
Особенно его.
Я чуть было не рассмеялся. Мальчишка насмотрелся по телевизору слишком много преступлений.
В первый раз он сунул пятидесятипенсовик в карман моего фартука.
— Отличный чай, — сказал он голосом, который мог соперничать с голосом любой кинозвезды. И со значением прищурился, словно это я была чаем.
— Да, похищение, — рявкнул я. — И у меня есть большой пистолет, которым я снесу тебе голову, если ты доставишь мне хотя бы одну проблему.
— Спасибо, — наконец выдавила я. — Хотите еще? — Чайник задрожал в моих руках.
Он кивнул. Его друзья вскоре ушли, а он остался. Пил чай из белой фарфоровой чашки, время от времени оглядывал кафе, наблюдал за тем, как я работаю. Я чувствовала его взгляд на своей спине, видела, как он смотрит на меня в большое зеркало в позолоченной раме. Он просидел почти два часа, и все это время пил чай, и каждый раз, когда я подливала ему еще, всовывал мне в руку монету. Я принесла еду, когда мне показалось, что он проголодался, и вытерла стол, чтобы он мог разложить учебники.
Толкнув парня на заднее сиденье, я плюхнулся рядом с ним. Джессика отпустила девчонку и побежала к машине. Она села за руль, завела двигатель, и мы, выехав с боковой дороги на главную, помчались прочь.
— «Анатомия» Грэя?
— Да, я учусь на первом курсе медицинского факультета, — ответил он. И его стремительная улыбка осветила мою жизнь. Стоило ему протянуть руку, и я почувствовала, что принадлежу другому миру, куда он меня приглашал. Его миру. — Меня зовут Дэвид. Приятно познакомиться с тобой и твоим чайником.
— Какой выкуп вы запросите за меня? — поинтересовался малыш.
Дело было в 1976 году, и я с самого начала поняла, что лето будет длинным и жарким.
— Миссис Маршалл, мы закончили. Сейчас вынем вас из машины. Расслабьтесь. Все прошло прекрасно. — Невидимый человек по-прежнему разговаривает со мной как с несмышленышем.
У меня кружится голова, а медсестра, которая присматривала за мной, ушла на перерыв. Никто не замечает, что мне нужно в туалет, никто не помогает мне слезть с кушетки.
Я была в своей лаборатории, работала над улучшением „Объятий\". После того как Грег сказал мне о возможных возражениях со стороны МПМ, я поняла, что духи или одеколон, в состав которых входит половой гормон, никогда не будут допущены к массовому употреблению. Это, конечно, не означало, что я не могу воспользоваться данной продукцией в личных целях. Если только образец, который я дала Герману, окажет воздействие на его поведение.
Выхожу из комнаты с прибором и обнаруживаю, что в кабинете никого нет. Они взяли то, что хотели, и забыли про меня, словно о пустой шелухе, из которой гигантский магнит высосал жизнь. Если бы все было так просто.
Я стою в коридоре и вдруг вижу перед собой Джулию. Всплеск цвета в белом туннеле. Но рядом с ней мрачная темная тень. Я тычусь в одну сторону, в другую. Выхода нет, но за долгие годы я успела к этому привыкнуть.
Я как раз собиралась спускаться в столовую для сотрудников, чтобы пообедать, когда зазвонил телефон. Это была моя дочка, такая возбужденная, что почти находилась в состоянии невменяемости.
— Доктор Карлайл пришел узнать, как ты себя чувствуешь. Очень мило с его стороны, правда? — Джулия берет меня за руку и тащит туда, куда я не хочу идти.
Я снова молодая женщина, и, не успев понять, что происходит, я шагаю по коридору прочь, как мне следовало сделать тридцать лет назад.
— Таня, — терпеливо сказала я, — я не поняла ни слова из того, что ты говоришь. Пожалуйста, успокойся и расскажи все по порядку.
Джулия
— Они только что забрали Чета Бэрроу!
Чистый и аккуратный домик Надин и Эда Хэллит стоит на окраине Кембриджа. Им все тут нравится. И правильный полумесяц улицы, и березы, высаженные вдоль тротуара через идеально равные промежутки. Им нравится молочник с тележкой, и магазинчик на углу, и мальчик, разносящий газеты. Надин как-то сказала, что этот район напоминает ей биение пульса здорового пациента. Идеальная жизнь, к которой они с Эдом стремились. Они ее получили, если не считать зияющую дыру размером с планету. Алекс и Флора пытаются заполнить эту пустоту. Поэтому я не допущу, чтобы мой разрыв с Марри разлучил детей с любимыми дядей и тетей. Для Эда и Надин станет ударом, если прекратятся регулярные визиты детей. Хотя, возможно, после того как Флора украсила свежие обои жирной карандашной линией, Надин огорчится уже не так сильно.
— Кто? Кто забрал его?
— Ох, Флора! — воскликнула Надин, обнаружив пунктир от телефонного столика в прихожей до столовой, потом в кухню и обратно в коридор. Очень разумный маршрут. Флора печется о своей безопасности. Она не отправится в опасное путешествие, не оставив знака, который поможет ей найти путь домой.
Тогда она рассказала мне, что мужчина и женщина затолкали Чета в машину и уехали.
— Что она наделала? — спрашиваю я, выходя из гостиной.
Надин трет стену мокрой тряпкой.
— Ты только посмотри!
— Они похитили его! — воскликнула она. И я поняла, что моя дочь еле сдерживает слезы. — Женщина держала меня так крепко, что, хотя я и пыталась ударить ее ногой или укусить, у меня ничего не вышло. Она так вцепилась в меня, что, скорее всего, у меня будут синяки.
— О господи, — качаю головой я, поражаясь удивительной прямизне линии.
— Вот глупая девчонка, — скрывая улыбку, ворчит Надин, когда в холле появляется Флора с чудищем, сооруженным из конструктора.
— Где ты сейчас?
— Надин, — я трогаю ее за плечо, — сделай вот так. — И принимаюсь порхать руками, показывая, как нужно ругаться на мою дочь.
— Прости. Все это такая ерунда. — Может, Надин поняла, что глухота Флоры намного трагичнее, чем след карандаша на обоях? — Вчера мы получили результаты анализов. Поэтому я немного расстроена.
— В нашем доме, на кухне.
Я обнимаю Надин. Похоже, наступила окончательная ясность: у них с Эдом никогда не будет детей.
— Я хочу, чтобы ты оставалась внутри. Закрой все двери и окна, никуда не выходи и не позволяй никаким незнакомцам входить в дом. Что бы они тебе ни говорили. Ты меня понимаешь?
Надин была моей первой подругой. Будучи младшей сестрой Марри, она частенько получала тумаки и росла, играя в футбол, катаясь на велосипеде и изводя брата. Мы с ней были на пять лет младше Марри и развлекались, спуская шины его велосипеда, пряча ключи от дома, чтобы ему досадить, и размазывая зубную пасту по его пижаме. Все это было весело и очень по-детски: коллаж восхитительных воспоминаний о том, как мы водились с большими мальчишками.
— Да, мама. Может, мне позвонить по 9-11 и сказать, что случилось с Четом?
В общем, Надин выросла крепкой и храброй. Она обзавелась прочным панцирем, оказавшимся очень кстати, ибо во взрослой жизни испытания посыпались на нее дождем.
— Даже не знаю, что сказать. Мне очень жаль, родная.
— Я сама позабочусь об этом, дорогая. Ты просто оставайся дома.
Надин отодвигает чай, который я для нее приготовила.
— Мало сахара? — спрашиваю я.
— А можно, я позвоню папе?
— Нет, слишком много.
— Конечно. А я немедленно сообщу о случившемся мистеру Бэрроу. Мы вернемся домой, как только сможем.
Надин наблюдает, как Флора возится с «Лего». Самые ходовые детали конфискует у нее Алекс. Протестуя, Флора начинает отчаянно жестикулировать, но Алекс отворачивается, притворяясь, будто не видит.
— Как там Мэри? — спрашивает Надин.
Я повесила трубку и со всех ног понеслась к Грегу в его личную лабораторию.
— Не очень. Завтра поедем узнавать результаты МРТ. Сейчас с ней подруга из деревни. Но нельзя рассчитывать, что люди будут вечно мне помогать. — Хотела бы я знать, вернется ли когда-нибудь жизнь в нормальное русло? — Хорошо, что Бренна и Грэдин начали ходить в школу. Иначе не знаю, как бы я справилась.
Я смотрю на часы. Повидать Надин мы заехали после школы. Скоро автобус доставит в Нортмир Бренну с Грэдином. Кроме того, я знаю, что рано или поздно Надин обязательно заведет речь о Марри. Она упорно пытается склеить осколки нашего брака.
— Джулия, ты совсем вымоталась. — Склонив голову, Надин сочувственно смотрит на меня. Она права.
Алекс нехотя делится с Флорой детальками конструктора.
Все утро в среду я работал над окончанием отчета по ЖАВ-проекту. Я заполнял множество специальных бланков, описывая состав препарата и все опыты, которые проводил во время исследований. Единственное, что я не записал, это то, что у меня дома, в кабинете, спрятано несколько тестостероновых таблеток. Я собирался в очень скором времени проверить, какое воздействие оказывает тестостерон на людей.
— После того, что случилось с твоей ученицей и матерью, — продолжает Надин, — тебе необходим отдых. А на тебе еще и парочка непутевых подростков. Вряд ли это то, что доктор прописал.
— Все не так просто. Надин, если ты хочешь поговорить о результатах теста, я умею слушать.
— Не увиливай.
Около двенадцати тридцати раздался телефонный звонок. Голос звонившего мне человека был явно незнакомым.
— Это я увиливаю? Ведь это ты…
— А как поживает мой старший братец?
— Мистер Грегори Бэрроу?
В улыбке Надин заметно напряжение. Я бросила ее брата, а может, даже собираюсь сражаться с ним в суде за детей, дом, деньги, — и Надин желает услышать ответ. Мы любим друг друга, как любят настоящие подруги. Мы знакомы всю жизнь, и происходящее нелегко и для нее.
— Я рассказывала тебе о Дэвиде?
— Да. Кто меня спрашивает?
Напрасно я упомянула о нем. Но Надин — моя подруга. Она знает, через что я прошла из-за Марри, — она каждый день видит подобных ему людей, их пагубные привычки и составляют суть ее работы. Конечно, Надин все понимает. Я снова смотрю на детей. Маяки света. Они придают мне сил.
— Дэвид, — задумчиво отвечает Надин. — Нет, вряд ли.
— Это не так уж и важно. Гораздо важнее то, что у нас ваш сын, Честер.
Я дважды вскользь упоминала его имя. Надин подбирает под себя ноги в теплых носках и после секундного размышления достает из коробки конфету. Потом передает коробку мне, и я выбираю клубнику со сливками.
— Он врач. Недавно мы ужинали вместе. В четверг я иду к нему в гости. Он обещал что-нибудь приготовить. — Я говорю с набитым ртом, стараясь, чтобы мои слова не звучали слишком серьезно. Не вынесу, если мы с Надин поссоримся.