– Но у вас никогда не было своего фотоаппарата, как вы говорите?

– Правильно!

– Как же вы узнали в таком случае, что пленка в нем полностью отснята?

– Ну, вы знаете, на то есть номера, так ведь? По ним можно узнать, ну, когда пленка кончилась.

– Вы хотите сказать, когда там цифра \"десять\"?

– Да вроде того...

– А если в пленке двенадцать кадров?

– Не знаю. – Далея, казалось, не обеспокоил несколько более агрессивный тон вопроса. – Наверно, Филип сказал об этом. – Он снова повернулся к жене: – Там десять или двенадцать было, дорогая? Ты не помнишь?

Морс подвел итог:

– Так все-таки у него раньше был фотоаппарат?

– Да, дешевенький мы в свое время ему купили...

– Испанский, – миссис Далей прервала молчание.

– Мистер Далей, вы сможете вынуть пленку из аппарата?

– Ну нет, если только, вы знаете...

– Но в своих показаниях вы заявили... – Морс снова заглянул в копию показаний. – Здесь говорится, что вы сожгли пленку.

– Ну, конечно, это так, правда ведь, дорогая? Конечно, я знаю, нам надо было ее сохранить. Но я ведь говорил уже – все мы иногда неправильно действуем, правда ведь? И мы заявили, что извиняемся за это, мы же сказали, дорогая?

Морс начал понимать, что последние слова ответа были чисто риторическими: на какую-либо реакцию Далей и не рассчитывал.

– Где вы ее сожгли? – спокойно спросил Морс.

– Не знаю. Не помню. Просто бросил ее в огонь, – Далей неопределенно махнул правой рукой.

– Камин электрический, – сказал Морс, указав на него рукой.

– У нас есть угольная решетка в соседнем помещении. Довольны? – Далей наконец начал проявлять признаки волнения.

– Вы топили углем в тот день?

– Как я, к черту, могу помнить это?

– А вы помните, миссис Далей?

Она покачала головой:

– Это было больше года назад, не так ли? Вы могли бы помнить такую мелочь так долго?

– Я не пользовался углем в моей квартире вот уже пятнадцать лет, миссис Далей. Думаю, что вспомнил бы.

– Ну что ж, прошу прощения, – спокойно согласилась миссис Далей. – Я не запомнила.

– Вы знаете, что температура в Оксфордшире в тот день была двадцать три градуса тепла? – Морс думал, что не очень здорово ошибся.

– Что?! Это в десять-то часов вечера? – Видно было, что Далей выведен из равновесия, и Морс воспользовался своим преимуществом.

– Где вы храпите уголь? Ваш угольный сарай превращен в подсобное помещение – ваша жена показала...

– Ладно, если здесь огня не было, – значит, не было. Значит, был в саду, мог же быть?

– Что вы сжигаете в саду?

– Чего я сжигаю? Чего я сжигаю? Я сжигаю чертовы ветки, и листья, и...

– У вас нет деревьев. А если бы и были, июль для листьев, пожалуй, рановато.

– О, ради Христа! Послушайте...

– Нет! – Тон Морса внезапно стал жестким и властным. – Вы послушайте, мистер Далей. Если вы сжигаете ваш мусор в саду, пойдите и покажите мне – где?! – Вся мягкость слетела с Морса, и он продолжил: – И если вы по-прежнему будете лгать мне, я вызову экспертную группу, которая перекопает половину вашей лужайки!

Чета Далеев сидела молча, не глядя друг на друга.

– Вы проявили пленку, мистер Далей? Или ваш сын? – Голос Морса снова стал спокойным.

– Филип, – сказала наконец миссис Далей, с усилием подавив волнение. – Он дружит с мальчишкой, отец которого занимается фотографией и имеет фотолабораторию и все такое. Они, я думаю, и проявили.

Ее голос, как послышалось Морсу, потерял внешний лоск образованности, и он задумался, кто же из этой пары потенциально больший лжец.

– Вы должны сказать, где теперь эти фотографии. – Морсу пришлось сделать усилие, чтобы скрыть нетерпение, но голос подвел: он испугался, что фотографии уже утрачены.

– Насколько я знаю, он их не хранил... – начал Далей.

Но жена прервала его:

– Всего их было шесть или семь из двенадцати, я хочу сказать, которые получились. Несколько фотографий птиц – одна розовая с черным хвостом...

– Сойка! – подсказал Далей.

– ...и две карточки с мужчиной, молодым человеком, – наверно, ее приятелем. Но другие, я уже сказала... вы знаете, они не... просто не получились.

– Я должен их посмотреть, – сказал Морс просто, но непреклонно.

– Он выбросил их наверняка, – заявил Далей. – Какого черта он их будет хранить?

– Я должен их получить, – повторил Морс.

– Господи, Боже мой! Как же вы не поймете? Я никогда даже не видел их!

– Где ваш сын?

Муж и жена переглянулись, и заговорил муж:

– Поехал в Оксфорд, должно быть, – субботний вечер...

– Проводите, пожалуйста, меня в его комнату.

– Какого черта мы вас будем водить по дому! – зарычал Далей. – Если вы хотите его осмотреть, инспектор, сбегайте за ордером на обыск, лады?

– Мне не нужен ордер. Сразу же за входной дверью у вас стоит ружье, мистер Далей, и я готов поспорить, что где-то в доме валяется коробка с патронами. Для того чтобы вскрыть у вас полы, если потребуется, я должен сделать только одно: прочитать вам – всего лишь прочитать, обратите внимание – государственный акт об опасных предметах от 1991 года, № 1531. Поняли? Вы оба? Это единственное, что по закону я обязан сделать.

Но Морсу не было нужды продолжать импровизации на тему недавно принятого закона о взрывчатых веществах. Маргарет Далей встала и направилась к двери гостиной:

– Вы не получите моего разрешения на обыск комнаты Филипа, инспектор. Но если он сохранил эти фотографии, я думаю, что, возможно, знаю...

Морс прислушивался к ее шагам по лестнице, и сердце его неистово колотилось о ребра: пожалуйста! пожалуйста! пожалуйста!

Двое мужчин, сидящих напротив друг друга, не проронили ни слова, вслушиваясь в потрескивание половиц в комнате наверху. Почти ничего не было сказано и тогда, когда Маргарет Далей вернулась в гостиную спустя несколько минут, неся семь цветных снимков, которые она безмолвно передала Морсу.

– Благодарю вас. Еще есть?

Она отрицательно замотала головой.

* * *

После того как Морс ушел, Маргарет Далей вошла в кухню, где поставила на плиту чайник и приготовила растворимый кофе.

– Полагаю, ты сейчас пойдешь пьянствовать, – бесстрастным тоном обратилась она к входящему мужу.

– Какого черта ты не сказала мне об этих фотографиях?

– Заткнись! – Она злобно выплюнула это слово и повернулась к нему.

– Где, черт возьми, ты нашла их, ты...

– Заткнись! И слушай, понял? Если ты уж хочешь знать, Джордж Далей, я обыскиваю его комнату, потому что если мы не разберемся, что происходит, и не попытаемся что-то сделать, то он очень скоро окажется в вонючей тюрьме, за решеткой или еще чего похуже, вот почему! Понял теперь? Там было двенадцать фотографий, на пяти была девушка...

– Ты глупая сука!

– Слушай! – взвизгнула она. – Я никогда не отдала бы их им! Я прятала их! А теперь собираюсь избавиться от них. И не собираюсь показывать их тебе. Тебе же в любом случае последнее время на все стало наплевать!

Угрюмый Далей с плотно сжатыми губами двинулся к дверям.

– Хватит стонать, несчастная потаскуха!

Его жена вытащила из тумбочки большие кухонные ножницы.

– Попробуй еще только раз обратиться так ко мне снова, Джордж Далей! – голос ее дрожал от ярости.

Через несколько минут после того, как за ним захлопнулась входная дверь, она поднялась в их спальню и достала из ящика, где хранилось постельное белье, пять фотографий. На каждой из них была запечатлена Карин Эрикссон, голая или полуголая, в различных сексуальных позах. Можно было только догадываться, как часто ее сын пожирал глазами эти и подобные им фотографии, которые он держал в коробке, спрятанной в его гардеробе, и которые она обнаружила во время общей весенней приборки дома в апреле этого года. Она вошла в туалет и, стоя над унитазом, последовательно отрывала от фотографий лицо, плечи, грудь, бедра и ноги прекрасной Карин Эрикссон, тут же смывая поблескивающие кусочки в бегброкскую канализацию.

Глава тридцатая

Кровать мужчины – место его отдыха; кровать женщины – часто ее дыба. Джеймс Тербер.
Еще несколько басен нашего времени

В 21.15 \"скорая помощь\" со включенной сиреной, сверкая синей мигалкой, подъехала к приемному отделению второго корпуса больницы Джона Радклиффа. Серое лицо человека, которого торопливо катили через автоматические двери на носилках – лоб покрыт испариной, дыхание учащенное и затрудненное, – подсказало старшей сестре с красным поясом безошибочный диагноз, и она немедленно позвонила дежурному врачу, а затем присоединилась к своей коллеге, которая снимала с мужчины одежду и натягивала на него больничную пижаму. Серия торопливых проверок – электрокардиограф, давление, рентген грудной клетки – скоро подтвердила и так очевидное – обширный коронарный тромбоз, почти смертельный.

Два санитара прокатили носилки в кардиологическое отделение, где переложили тяжелого пациента на кровать, быстро задернули занавески вокруг него и приладили пять датчиков, соединивших его грудь с монитором, начавшим выдавать на экран у кровати непрерывные кривые его сердечного ритма, давления и пульса. Молодая, хорошенькая толстушка-сестра внимательно наблюдала, как дежурный врач сделал укол морфия.

– Есть надежда? – спокойно поинтересовалась она через одну-две минуты, когда они стояли у центрального пульта, с которым были соединены мониторы каждой из шести кроватей отделения.

– Никогда не знаешь, но...

– Я училась у него, когда была студенткой. На его лекции мы ходили. Кровь – он специализировался по крови и был ведущим специалистом по венерическим заболеваниям! Его полиция еще всегда вызывала – патологоанатомия – для разного рода заключений.

Сестра взглянула на монитор – кривые сейчас приобрели более устойчивый характер – и вдруг поняла: она очень хочет, чтобы старикан выжил.

– Дайте ему фруземид, сестра, – да побольше. Я чрезвычайно обеспокоен наличием жидкости в легких.

Когда дежурный врач ушел, сестра Шелик посидела у кровати больного, глядя на него с острой жалостью, которую всегда испытывала по отношению к своим пациентам. Хотя ей не исполнилось еще тридцати, она была скорее настоящей медсестрой старой школы, верившей, что, несмотря на любую супертехнологию, уход и простое человеческое внимание по-прежнему остаются незаменимыми. Она положила ладонь правой руки на влажный холодный лоб и несколько минут бережно протирала лицо больного теплой влажной салфеткой. Внезапно глаза его открылись, и он посмотрел на нее:

– Сестра?

– Я слышу вас – что?

– Вы... вы... не свяжетесь от моего имени с одним человеком?

– Конечно! Конечно! – Она наклонилась к нему, но так и не поняла, что он говорит. – Простите?

– Морс!

– Извините, пожалуйста, скажите снова. Я не уверена, что...

– Морс!

– Я все еще... Извините, пожалуйста...

Но его глаза снова закрылись, и ответа на ее мягко повторяемый вопрос так и не последовало.

Случилось это в 23.15.

* * *

Красавица жена главного лесничего в это время лежала в кровати, тоже на спине, но с широко открытыми глазами, и ждала, пока наконец в 23.35 не услыхала звук открываемой входной двери, затем щелчок замка и лязг засова. Несмотря на четыре пинты пива «Бартон» и два виски в «Белом олене», Дэвид Майклс знал: он совершенно трезв, слишком трезв, а еще он знал, что с ним творится нечто неладное. Если мужчина не может напиться – плохи его дела. Почистив зубы, он сбросил одежду и скользнул под легкое одеяло. Жена всегда спала обнаженной, и после женитьбы он последовал ее примеру, – возбуждаясь часто не только от вида ее обнаженного тела, но и от мысли о нем. Сейчас, когда он тихо лег рядом с ней в темной комнате, ему стало ясно, что она вдруг опять чудесно и неожиданно нужна ему. Он повернулся, протянул руку и стал нежно ласкать ее грудь. Но она с заметной силой взялась за его запястье и отвела от себя ласкающую руку.

– Нет. Не сегодня.

– Что-нибудь не так?

– Я просто ничего не хочу сейчас – надеюсь, ты можешь это понять?

– Думаю, что могу, – согласился Майклс скучным голосом и повернулся на спину.

– Почему ты им сказал? – яростно спросила она.

– Потому что я знаю это чертово место лучше, чем кто-либо другой, вот почему!

– Но сознаешь ли ты, что...

– Я должен был что-нибудь сказать. Боже! Как же ты не видишь очевидного? Я же не знал, так?

Она села в кровати, наклонилась к нему.

– Но они подумают, что это сделал ты, Дэвид.

– Не будь такой глупой! Я не стал бы ничего говорить им, если бы это был я. Разве ты этого не понимаешь? Меня заподозрят в самую последнюю очередь. Вот если бы я не согласился помочь...

Больше она ничего не сказала, и он подумал: \"Не сделать ли две чашки очень горячего кофе, а затем, может быть, зажечь лампу и посмотреть на свою красавицу?\" Но в этом не было необходимости. Видимо, Кэти Майклс согласилась с логикой его слов и успокоилась, поскольку снова улеглась и повернулась к нему. Он почувствовал шелковистую кожу внутренней части ее бедра на своей ноге.

Глава тридцать первая

Предыстория и фон раскрывают истинную суть человека или вещи. Если я не владею предысторией и фоном, то человек передо мною бесплотен, вещь – бесплотна. Хуан Хименес. Избранное
Это похоже на поиск решения в особо трудном кроссворде, подумал Морс, когда в одиннадцать часов тем же вечером сидел в своей гостиной в северном Оксфорде, увенчав все выпитое за день несколькими глотками «Гленфидича» и снова и снова вглядываясь в фотографии, которые Маргарет Далей отдала ему. Чем больше он разглядывал новую улику, тем меньше понимал ее. Необходимо отстраниться, посмотреть на вещи в перспективе, конспективно охватить всю проблему.

Мужчина, изображенный на двух фотографиях, полностью завладел его вниманием. Невысокий либо среднего роста, чуть меньше тридцати лет, длинные белокурые волосы, одет в футболку и линялые синие джинсы, загорелый, с легкой тенью на скулах, предполагающей наличие однодневной щетины. Но эти детали не поддавались точному определению, чтобы считать их абсолютно надежными, чтобы быть абсолютно в чем-то уверенным; видимо, нажимающий на спуск камеры – почти наверняка нажимающая – не имел опыта работы при ярком солнце, заливавшем ярким светом садик, где были сделаны снимки. Хотя Морс знал очень мало (ну, если честно, то вообще ничего не знал) о фотографии, он тем не менее начал подозревать, что снимающий был более компетентен в организации \"предмета\" относительно \"фона\", чем ему показалось сначала.

Человек был сфотографирован под углом, слева отчетливо виднелся дом: трехэтажный, светло-красного кирпича, со слегка приоткрытым французским окном на первом этаже, с другим окном, сразу над первым, а над ним еще одно окно. Все оконные переплеты выкрашены в белый цвет, а труба водостока, тянущаяся от крыши до первого этажа, – в черный. Справа – невысокое дерево с большими резными листьями, опознать которое Морс не мог по причине малых (практически отсутствующих) знаний о такого рода вещах. Но фотография говорила еще кое о чем. Несомненно, фотограф или сидел, или присел на корточки, или встал на колени, поскольку голова человека оказалась несколько выше уровня ограды садика (ограда отчетливо просматривалась за листвой и кустами). Немного выгнутая (так казалось) линия крыши простиралась над головой мужчины и обрывалась посередине, обрезанная краем кадра; но все же позволяла догадаться, что дом, возможно, представляет собой дом-террасу[12]?

Потрясающе, сказал себе Морс, как много он умудрился прохлопать при первом взгляде на фотографию. Со странным убеждением, что отыщет окончательную разгадку тайны, если достаточно долго будет смотреть на фотографии, он уставился на них, пока не стал различать два дома вместо одного. Он не смог точно определить, было ли то внутреннее прозрение или опьянение. Хотя, ну и что с того? Ну и что с того, что дом есть часть дома-террасы? Трехэтажных домов-террас из красного кирпича в Великобритании насчитывается великое множество; только в Оксфорде их должно быть... Морс потряс головой и перетряхнул заодно и свои мысли. Нет. Найти дом и садик за ним практически невозможно; фактически остается только одно – лицо молодого человека.

Или?

Внезапно промелькнула мысль, поразившая его. Прямую линию можно увидеть как выгнутую, так он предполагал, или из-за особого угла нацеленности камеры или из-за того, что в панораме существует особого рода круговая перспектива. Но подобное объяснение является менее вероятным по сравнению с очевидным фактом, который буквально лез ему в глаза; простой факт – линия крыши дома-террасы здесь может выглядеть так, как будто выгибается, по одной простой и совершенно очевидной причине: потому что она действительно выгибается!

Может ли такое быть? Может ли такое быть? Он почувствовал столь знакомое покалывание в основании затылка, и волосы у него буквально зашевелились. Он встал с кресла и подошел к книжным полкам, извлек том \"Оксфордшир\" из серии \"Здания Великобритании\" издательства \"Пингвин\"; его рука немного тряслась, когда он вел пальцем по алфавитному указателю – стр. 320. На этой странице он прочел:

Заложены в 1853 – 1855 годах. Первое большое строительство в северном Оксфорде. Здания разместили на территории, первоначально предназначенной для работных домов. Для обеспечения строительства был создан трест, который обещал построить элегантные виллы и (глаза Морса застыли на мгновение на двух следующих словах) дома-террасы. Получилось следующее: два полумесяца (снова покалывание в затылке) – северный и южный – с эллиптическим центральным сквером, каменные фронтоны в позднем классическом стиле, кирпичная задняя стенка (!) с красивыми французскими окнами (!), обращенными в маленькие огороженные садики (!).


– У-ух!.. Есть Бог на свете! Сто тысяч чертей!

Если бы он захотел (Морс это знал), то пошел бы и сию же минуту опознал дом! Он должен быть в южном полумесяце – солнце исключает возможность северного; по этому дереву с его большими, мохнатыми, скошенными (прекрасными!) листьями; по водостоку, по ограде, по траве...

Когда Морс снова оказался в черном кожаном кресле, его лицо светилось от самодовольства. Именно в этот момент зазвонил телефон. Было без четверти двенадцать, голос в трубке был женский – охрипший, слегка застенчивый, с северным акцентом.

Она назвалась доктором Лаурой Хобсон, новой сотрудницей патологоанатомической лаборатории; одной из протеже Макса. Она работала допоздна с Максом, но где-то около девяти часов вечера нашла его лежащим на полу в лаборатории. Сердечный приступ – сильнейший сердечный приступ. Он был без сознания почти все время, пока его везли в больницу. Потом Хобсон звонили из больницы: Макс хотел видеть Морса...

– В каком он отделении?

– В кардиологии...

– Да! Но где?

– Второй корпус. Но вы его сейчас не увидите. Сестра говорит...

– Увижу, – отрезал Морс.

– Пожалуйста! Есть еще одно, инспектор. Он работал над костями целый день и...

– К черту кости!

– Но...

– Послушайте. Я вам очень благодарен, доктор, э-э...

– Хобсон.

– ...но, пожалуйста, простите, если я положу трубку. Понимаете, – внезапно голос Морса стал мягче, – понимаете, Макс и я – ну, мы... можно сказать, каждый из нас имел не столь уж много друзей и... Я хочу обязательно повидать старого негодяя, если он при смерти.

Но Морс уже положил трубку телефона, и доктор Хобсон не слыхала последних слов. Она была очень расстроена. Она знала Макса всего шесть недель. Вместе с тем было в этом человеке что-то очень доброе; и неделю назад она даже видела немного эротический сон об этом безобразном, бесцеремонном и надменном патологоанатоме.

Но, по крайней мере в данный момент, патологоанатом, кажется, чувствовал себя неплохо, поскольку хотя и медленно, но вполне осмысленно беседовал с сестрой Шелик. Услышав о посетителе, он пригрозил дежурному врачу выгнать его из медицинского сословия, если Морса (а это был именно он) немедленно не пропустят.

Но одна из пациенток, только что доставленная в корпус два больницы, не оправилась. Марион Брайдвелл, восьмилетняя девочка вест-индийского происхождения, была сбита украденным автомобилем в семь часов вечера в Бродмур-Ли. Она получила очень серьезные ранения.

Она умерла сразу после полуночи.

Глава тридцать вторая

И нести повелел Аполлон послам и безмолвным и быстрым, Смерти и Сну близнецам, и они Сарпедона мгновенно В край перенесли плодоносный, в пространное Ликии царство. Гомер. Илиада. Песнь 1
– Как ты, старина? – с напускной веселостью спросил Морс.

– Умираю.

– Однажды ты сказал, что все мы движемся к смерти со стандартной скоростью двадцать четыре часа per diem.

– Я всегда был точен, Морс. Воображение у меня не слишком богатое, согласен; но зато всегда точен.

– Ты все еще не сказал мне, как...

– Кто-то сказал... кто-то сказал: \"Нет таких вещей, которые имели бы очень большое значение...\" А в конце... \"ничто, по сути, не имеет значения вообще\".

– Лорд Бальфур.

– Ты всегда все знаешь, негодник.

– Доктор Хобсон позвонила...

– А-а. Прекрасная Лаура. Не знаю, почему мужчины еще не положили на нее глаз.

– Может быть, уже и положили.

– Я как раз думал о ней сейчас... Морс, у тебя еще случаются эротические мечтания средь бела дня?

– Почти все время.

– Будь добр, будь добр к ней, если она думала обо мне...

– Этого никогда не поймешь сразу.

Макс меланхолически улыбнулся, но лицо его оставалось усталым и пепельно-серым.

– Ты прав. Жизнь полна неопределенностей. Я говорил тебе это раньше?

– Много раз.

– Я всегда... Меня всегда интересовала смерть, ты знаешь. Почти что хобби у меня было такое. Даже когда я был подростком...

– Я знаю... Послушай, Макс, они сказали, что разрешат повидать тебя, только если...

– А \"бриджей\"-то[13] нет – ты знаешь об этом?

– Что? О чем ты, Макс?

– Кости, Морс!

– Что кости?

– Ты веришь в Бога?

– Эх! Большинство епископов не верит в Бога.

– И ты всегда обвинял меня в том, что я никогда не отвечаю на вопрос!

Морс заколебался. Затем посмотрел на старого друга и ответил:

– Нет.

Может быть, это и парадокс, но полицейского врача, видимо, утешила искренность твердого односложного слова, его мысли теперь пытались пробиться по разомкнутому кругу.

– Ты удивлен, Морс?

– Не понял?

– Ты удивился, не так ли? Признайся!

– Удивился?

– Кости! Они оказались не женскими, видишь как?

Морс почувствовал, как бешено застучало сердце – повсюду в теле; как кровь отхлынула от лица. Кости не женские – разве не это только что сказал Макс?

Этот разговор потребовал от горбуна-врача больших усилий и занял много времени. Морса тронули за плечо, он обернулся и увидел сестру Шелик, чьи губы почти беззвучно произнесли:

– Пожалуйста! – Смотрела она при этом на усталое лицо больного, глаза которого время от времени приоткрывались.

Но прежде чем выйти из палаты, Морс наклонился и прошептал в ухо умирающего:

– Я принесу бутылочку мальта утром, Макс, и мы пропустим пару капель, старина. Так что держись – пожалуйста, держись!.. Хотя бы ради меня!

Морс с радостью увидел, что глаза Макса на мгновение блеснули. Но сразу после этого он повернул голову и уставился в свежеокрашенную бледно-зеленую стену больничной палаты. Казалось, он засыпает.

* * *

Максимилиан Теодор Зигфриг де Брин (средние имена оказались сюрпризом даже для немногих друзей) сдался накатывающейся на него почти желанной слабости через два часа после ухода Морса; и окончательно его пальцы разжались в три часа утра. Он завещал свои останки Фонду медицинских исследований больницы Джона Радклиффа. Он твердо желал этого. И решено было так и сделать.

Многие знали Макса, хотя немногие понимали его странные поступки. И многие испытали мимолетную печаль при известии о его смерти. Но у него было (как мы уже поняли) мало друзей. И нашелся только один человек, который, получив известие по телефону, молча заплакал в своем кабинете в полицейском управлении \"Темз-Вэлли\" в Кидлингтоне в девять утра в воскресенье 19 июля 1992 года.

Глава тридцать третья

Что такое комитет? Группа нежелающих, выбранная среди непригодных, чтобы делать ненужное. Ричард Харкнесс.
«Нью-Йорк геральд трибюн»,

15 июня 1960 г.

Воскресенье не самый подходящий день для работы. В этот день нелегко найти человека, занятого серьезным делом – или просто хотя бы вставшего с постели рано утром. Но доктор Лаура Хобсон поднялась довольно рано и ожидала Морса в (пустынном) здании Школы патологии Вильяма Данна в 9.30.

– Инспектор Морс?

– Главный инспектор Морс.

– Извините!

– А вы доктор Хобсон?

– Она самая.

Морс слабо улыбнулся.

– Аплодирую вашим знаниям грамматики, моя дорогая.

– Я не ваша \"дорогая\". Вы должны простить меня за прямоту, но я не ваша \"прелесть\", или \"дорогая\", или \"дорогуша\", или \"драгоценнейшая\". У меня есть имя. Если я на работе, то предпочитаю \"доктор Хобсон\", а в кафе за бокалом вина с распущенными волосами могу быть Лаурой. Вот моя маленькая речь, главный инспектор! Вы не единственный, кто ее выслушал.

Однако, говоря все это, она улыбалась, показывая мелкие, очень белые зубы, – женщина чуть больше тридцати лет, хорошо сложенная, с непропорционально большими очками на хорошеньком носике, миниатюрная женщина – чуть выше пяти футов. Морса заинтересовало ее произношение: широкие северные гласные в \"прелести\" и \"прямоте\"; приятное грассирование – и, может быть, довольно заманчивая перспектива встретиться когда-нибудь с ней за бокалом вина, волосы распущены...

Они сидели на высоких табуретах в комнате, напоминавшей Морсу ненавидимую им в школе физическую лабораторию, и она рассказывала ему о простых, но вместе с тем совершенно экстраординарных вещах. Отчет, над которым работал Макс, хотя и не законченный, содержал неоспоримые выводы: кости, найденные в Витхэме, были костями взрослого мужчины, белой расы, ростом около пяти футов шести дюймов, худощавого телосложения, брахицефальный череп, белокурые волосы...

Но мысли Морса уже забежали на много миль вперед. Он-то был уверен, что это кости Карин Эрикссон. Хорошо, пусть ошибся. Но сейчас он уже точно знал, чьи это кости – на него глядело лицо с фотографии, – ошибки быть не могло. Он попросил копию короткого, предварительного отчета доктора Хобсон и встал.

Они молча прошли до запертой входной двери, смерть Макса тяжелым грузом давила и на нее.

– Вы хорошо его знали?

Морс кивнул.

– Я была так опечалена, – сказала она просто.

Морс снова кивнул.

– \"Телега рассыпалась на куски, и ухабистая дорога кончилась\".

Она наблюдала за ним – слегка лысеющим седым мужчиной, когда он уходил, а затем немного помешкал у своего \"ягуара\". В руке он сжимал фотографию отчета и приподнял ее в прощальном жесте. Она повернулась и задумчиво направилась обратно в лабораторию.

* * *

Морс хотел было поехать в больницу, но раздумал. Слишком мало времени. Срочное совещание старших полицейских офицеров было назначено на одиннадцать в здании управления, и в любом случае он уже ничем не мог помочь. Он поехал по Парк-роуд, миновал Кебл-Колледж, а затем повернул направо на Бербери-роуд, медленно въехал в Парк-таун. Немного шансов, что в этот день удастся проделать большую работу, и в любом случае лучше отложить дела на двадцать четыре часа или около того.

Старший персонал городской полиции и полиции графства собрали на совещание по причине значительных общественных волнений, соответственно вызвавших волну критики в адрес полиции. Сложилось общее впечатление, что хулиганствующая молодежь угоняет автомашины и бьет витрины практически безнаказанно; что полиция ничего не делает для предотвращения вандализма подростков, терроризирующих многие кварталы Бродмур-Ли-Эстейт. Подобные обвинения были отчасти справедливы, поскольку полиция постоянно попадала впросак из-за отказа местных жителей называть имена и оказывать помощь в деле очистки от особо злостных нарушителей порядка. Но смерть Марион Брайдвелл, похоже, истощила у всех последние остатки терпения.

В это воскресенье, 19 июля, были приняты жесткие, принципиальные решения и спланировано их претворение в жизнь: следующим утром будет проведена тщательно организованная облава и аресты. На следующие два вечера назначаются специальные заседания судов магистрата. Несколько ближайших дней муниципальные рабочие будут заняты только устройством постов и заграждений поперек нескольких особо важных улиц. Количество полицейских в этом районе на следующей неделе будет удвоено. Немедленно организуется координирующий комитет из полицейских офицеров, местных учителей, социальных работников и священников здешнего прихода.

Совещание оказалось долгим и довольно мрачным; Морс извлек из него мало пользы и не высказал сколько-нибудь важных предложений, да и, по правде говоря, мысли его витали далеко от предмета рассмотрения, и только один раз он несколько заинтересовался происходящим. Закоренелый цинизм Стрейнджа по отношению к комитетам и комиссиям стал причиной неожиданного обострения разговора.

– Через неделю или две, – прорычал он, – у нас при таких темпах окажется постоянный комитет, руководящий комитет, вспомогательная комиссия – короче, куча комитетов, которым только нужно придумать имя. Что мы должны делать на самом деле? Мы должны бить там, где больно. Штрафовать их, штрафовать отцов, вычитать штраф из зарплаты отца. Вот как надо действовать, по моему мнению!

Главный констебль спокойно согласился:

– Замечательная идея – и новое законодательство, я думаю, здесь нам очень поможет. Но есть одна зацепка, мне кажется, вы согласитесь. Видите ли, многие из этих подростков не имеют отцов.

Стрейндж слегка смутился.

Морс улыбнулся во второй раз за этот день.

Глава тридцать четвертая

Новосел северного Оксфорда, вероятно, обнаружит, что, хотя его ближайший сосед обладает первоклассными степенями самых престижных университетов, он далеко не столь умен, как его жена. «Жизнь в деревне». Январь 1992 года
Наконец Морс был предоставлен самому себе. Утром следующего дня он направился в Парк-таун и снова медленно объехал два полумесяца, охватывающих центральный сквер эллиптической формы, густо засаженный деревьями и цветущими кустами. Стоянок было много, и после второго круга он пришвартовался у южной стороны сквера. Он прошел мимо десятка фасадов в итальянском стиле, которые вместе составляли красивую, облицованную камнем террасу. Затем он свернул на боковую аллею и наконец вышел на неширокий тротуар. Справа тянулась кирпичная ограда маленьких задних садиков. Она оказалась высотой всего в пять футов, и он понял, что для опознания места нет необходимости даже заходить внутрь. Детская забава, а не задача – интеллекта Шерлока Холмса здесь явно не требовалось. После короткой уотсоновской рекогносцировки место будет установлено почти немедленно. Так и произошло. Уже через пару минут Морс сличал детали на фотографии с реальностью, полностью им отвечавшей: конфигурация черной трубы водостока, телевизионная антенна и, главное, дерево, к нижней ветви которого сейчас были привязаны красные детские качели. Слева в садике Морс разглядел деревянную садовую скамейку с распадающимися планками – точно! – он был уверен, что именно с этой скамейки, в этом самом садике кто-то, скорее всего, сама Карин Эрикссон, сделала два снимка белокурого, брахицефального, худощавого телосложения... что еще сказала там доктор Хобсон? Он не мог вспомнить. И не имело это значения. Никакого значения.

Он подошел к импозантной парадной двери крайнего дома-террасы, обозначенного как вилла \"Секхэм\" на маленькой табличке с правой стороны портика. Под ней выстроились вертикальной линией три звонка: третий этаж – доктор С. Леви, второй этаж – мисс Дженнифер Коомбс, первый этаж – доктор Алистер Мак-Брайд. Район, без сомнения, перенасыщен докторами философии и филологии. Он нажал на нижнюю кнопку.

Дверь открыл высокий густобородый мужчина около тридцати пяти лет, который прежде всего тщательно изучил удостоверение Морса и только затем согласился ответить на вопросы. Он приехал из Остралии (как он сказал) с женой, чтобы провести исследования по микробиологии; они живут здесь с середины августа прошлого года; об этой квартире он узнал от друга из колледжа Мансфильда, который по его просьбе специально следил прошлым летом за освобождающимися квартирами.

Август прошлого года...

Наверно, это удачный для Морса день?

– Вы знали людей – вы встречались с людьми, которые жили здесь до вас?

– Боюсь, что нет, – ответил австралиец.

– Можно на минуту заглянуть в квартиру?

Несколько неохотно, судя по выражению лица, Мак-Брайд провел его в гостиную. Морс быстро оглядел просторную комнату с высокими потолками и попытался уловить малейшие колебания своих чувств, если они возникнут. Без успеха. Только взглянув через французское окно на залитую солнцем часть садика, он почувствовал возбуждение: маленькая черноволосая девочка в розовом платье качалась под деревом на качелях, едва доставая ножками в белых носочках до земли.

– Ваша дочь, сэр?

– Да. У вас есть дети, инспектор?

Морс отрицательно покачал головой.

– Еще только один вопрос, сэр. У вас есть расчетная арендная книжка или что-нибудь в этом роде? Мне нужно разыскать людей, которые жили здесь непосредственно перед вами в прошлом году...

Мак-Брайд подошел к секретеру у французского окна и нашел свою расчетную книжку, на обложке которой значилось название фирмы – \"Файндерс киперс\".

– Недоимок у меня нет, – сказал Мак-Брайд и в первый раз улыбнулся.

– Я вижу, а я, кстати, не сборщик налогов, сэр, – отозвался Морс, протягивая ему книжку.

Они вместе прошли к выходу, и Мак-Брайд очень мягко постучал в правую дверь, затем приложил ухо к панели.

– Дорогая? Дорогая?

Ответа не последовало. У входной двери Морс задал свой последний вопрос:

– \"Файндерс киперс\" – их контора на Бенбери-роуд, не так ли?

– Да. Вы сразу туда?

– Я думаю, что заскочу сразу.

– Автомобиль вы поставили здесь?

Морс показал на \"ягуар\".

– На вашем месте я бы здесь его и оставил. Идти всего пять минут, а на Норт-Парад совершенно негде поставить машину.

Морс кивнул. Хорошая мысль. Как раз на Норт-Парад находится и паб \"Роза и корона\".

Прежде чем покинуть Парк-таун, Морс прошел в центр овального сквера, разделяющего полумесяцы, где прочитал надпись на пластинке, прикрепленной к стволу кедра:

ЭТОТ СКВЕР, ЗАЛОЖЕННЫЙ В 1850 ГОДУ, ПОДДЕРЖИВАЕТСЯ В ЧИСТОТЕ И ПОРЯДКЕ МЕСТНЫМИ ЖИТЕЛЯМИ ДЛЯ УДОВОЛЬСТВИЯ И СПОКОЙСТВИЯ. ПОЖАЛУЙСТА, УВАЖАЙТЕ ИХ ТРУД. ЗАПРЕЩЕНЫ: СОБАКИ, ВЕЛОСИПЕДЫ, ИГРЫ В МЯЧ И ТРАНЗИСТОРЫ.


Морс на несколько минут присел на деревянную скамейку, на которой раньше, видимо, сидел кто-то, не уважающий труд, поскольку овальная пластинка, несомненно увековечивающая имя бывшего владельца скамейки, была совсем недавно безжалостно оторвана от спинки. Место для отдыха, однако, было приятное, и Морс медленно обошел сквер по периметру, думая то о смерти Макса, то о фотографиях, сделанных в заднем садике квартиры первого этажа виллы «Секхэм».

Повернув на западном углу сквера, он увидел, что вилла \"Секхэм\" находится прямо напротив через дорогу, а его коричневый \"ягуар\" припаркован слева от нее. Когда он еще раз решил обозреть прекрасный фасад здания, ему показалось, что бородатое лицо медленно скрылось за довольно потрепанными шторами в передней комнате виллы \"Секхэм\", где миссис кто-то Мак-Брайд страдала от Бог знает чего. Был ли ее муж несколько более любопытен, чем хотел показаться? Или это \"ягуар\" – он часто привлекает заинтересованные взгляды?

Из Парк-тауна Морс вышел в задумчивости. Вскоре он завернул на Бербери-роуд. \"Файндерс киперс\" была совсем рядом. Близко была улица Норт-Парад. Близко был и паб \"Роза и корона\".

Глава тридцать пятая

Заниматься бизнесом без рекламы подобно подмигиванию девушке в темноте. Вы знаете, что вы делаете, но кроме вас – никто. Стюарт Хендерсон Бритт.
«Нью-Йорк геральд трибюн»,

30 октября 1956 года

После двух пинт бочкового эля в \"Розе и короне\" Морс направился в контору \"Файндерс киперс\", где был препровожден через приемную мимо двух молодых леди, напряженно уставившихся на мониторы компьютеров, во внутреннее святилище мистера Мартина Бикби, смуглого, безукоризненно одетого менеджера по сдаче жилья внаем. Хотя пора уже было делать перерыв на ланч, менеджер был рад помочь – разумеется, он поможет.

Да, его отделение фирмы занимается сдачей внаем жилых помещений в Парк-тауне. Жилищный фонд, как правило, представляет собой бывшие отдельные дома, где теперь устроены две или более квартиры, которые мы сдаем обычно аспирантам, иногда студентам. Естественно, квартиры имеются разные, но некоторые из них, особенно расположенные на первом этаже, очень хорошие, просторные и поддерживаются в идеальном порядке. Сдача жилья обычно проходит в два основных периода: с октября по июнь, что соответствует академическому году в Оксфордском университете; затем с июня – июля по сентябрь – в этот период многие иностранцы хотят снять квартиру на короткий срок. Объявления о наличии такого рода жилья регулярно помещаются в \"Оксфорд таймс\" и временами в \"Пропети уикли\". Объявления публикуются всего один раз, поскольку квартиры занимают мгновенно. В таких объявлениях дается краткое описание сдаваемой площади и запрашиваемая цена: обычно около двухсот – двухсот пятидесяти фунтов стерлингов в неделю при сдаче на короткий срок (цена на настоящий момент) и немного меньше при долгосрочном найме. На первом этапе дело обычно ведется путем телефонных переговоров, иногда через агентов; и кто-нибудь – или сам клиент, или представитель агентства – осматривает жилые помещения (очень важно, инспектор!) перед составлением контракта, который подписывают либо здесь, в конторе, либо заключают путем обмена факсами с клиентами из других государств. Обязательно должно быть подписано соглашение о найме и внесен залог – вот так ведутся дела. Конечно, гарантий bona fide[14] нет, и следует полагаться на интуицию, но фирма очень редко сталкивается с такими проблемами. Когда клиент собирается въезжать, приходит представитель, чтобы открыть квартиру, передать ключи, объяснить правила обращения с газом, электричеством, кранами, центральным отоплением, пробками, термостатами и всем прочим, а также предоставить клиенту полный перечень получаемого во владение – перечень должен быть проверен и возвращен через семь дней во избежание последующих споров о комплектах рыбных ножей или перьевых подушек. Система работает хорошо. Единственным примером странного поведения за прошлый год может служить бесследное исчезновение южноамериканского джентльмена, который забрал с собой ключ – и абсолютно ничего больше. Поскольку аренда оплачивается авансом, как при краткосрочном найме, и принимая также во внимание залог в пятьсот фунтов, убытков фирма не претерпела, за исключением необходимости сменить замок на парадной двери.

– Вы сообщили об этом полиции, сэр?

– Нет. А надо было?

Морс пожал плечами.

Теперь он хорошо понял процедуру найма квартиры, но вместе с тем всегда предпочитал работать с конкретной информацией, а не с общими правилами (так он объяснил) – поэтому позволительно ли ему узнать, например, сколько платит доктор Мак-Брайд за квартиру на первом этаже виллы \"Секхэм\"?

Бикби разыскал зеленую папку в картотечного типа шкафу, стоящем за его спиной, и быстро просмотрел ее.

– Тринадцать сотен фунтов в месяц.

– Ого! Не слишком ли?

– Таковы в настоящий момент сложившиеся цены – но и квартира хороша, не правда ли? Одна из лучших во всем \"полумесяце\", – Бикби выдернул листок из папки и прочитал перечень вслух.

Но Морс уже почти не обращал на него внимания. В конечном итоге это же его работа, не так ли? Раскрутить на полную катушку квартиру, которая, как Морс видел собственными глазами, имеет довольно ограниченное \"жизненное пространство\", особенно для супружеской пары с ребенком – по меньшей мере, с одним ребенком.

– Вы только сейчас сказали, что максимальная стоимость найма на короткий срок составляет двести пятьдесят фунтов в неделю?

Бикби усмехнулся:

– Но не для этой квартиры – вы же видели ее. А почему вы решили, что это краткосрочный наем, инспектор?

Снова Морс ощутил покалывание в затылке, и перечень, который только что зачитал Бикби, начал всплывать в его мозгу. Он перегнулся через стол и схватил листок.