«Не оставляй попыток», — сказал он себе, потом подхватил под плечи Джиллиан, поднял ее и повел к ближайшей лестнице.



Холодный воздух во дворе был как благодать Божья. Невадо упал на колени в снег, чтобы загасить последние язычки пламени в подоле одеяния и остудить ноги, саднящие от ожогов. Уго неуверенно посматривал на него.

— Загасить огонь? — спросил он.

Невадо оглянулся. Снаружи адское пламя, бушующее внутри башни, было почти невидимо. Окна в башне давно были заделаны. Только запах дыма, почти утешительный в такую снежную ночь, свидетельствовал о пожаре. Облака дыма, вырывающиеся из крыши, терялись в темноте.

— Вы не пострадали, монсеньор?

Невадо вдруг понял, что его трясет. Он планировал совсем другой конец — не такой поспешный и скомканный, вышедший из-под контроля. Поручение Папы Пия все еще оставалось выполненным не до конца. И вид всех этих книг, охваченных пламенем — какое бы зло ни таили они в себе, — потряс его сильнее, чем он мог ожидать.

Но пути Господни неисповедимы. Может быть, подумал он, это была мягкая поправка, предупреждение его гордыне: совершенным может быть только Бог. Его план все еще воплощался в жизнь.

Он повернулся к Уго.

— Дай мне твой пистолет.

Уго удивленно посмотрел на него, но без колебаний протянул пистолет. Невадо ощутил его тяжесть в руке — он был намного меньше пистолетов, которыми он пользовался в юности, защищая себя от республиканских банд, что прятались в лесах вокруг церкви его отца в Андалузии. Но механизм был таким же. Он проверил затвор и предохранитель.

— Упокой, Господи.

Он два раза выстрелил Уго в грудь. Итальянец, не проронив ни звука, рухнул на землю, его кровь, словно чернила, потекла на снег.

«Они подавили сопротивление охранников, и остановить их не удалось».

Жаль, но это было необходимо. Никто не посмеет обвинить его в чрезмерной предосторожности.

Невадо выстрелил в Уго еще раз — чтобы уж наверняка, потом швырнул пистолет в снег у башни. Пусть тот, кто будет расследовать это, делает собственные выводы. После этого он поспешил к конюшням, где была запаркована машина.



Задняя стена башни была охвачена огнем, и это напоминало игру красок в витражном окне. Туда подсасывало воздух, и вся башня от этого становилась огромной духовкой. Ник в другой стороне, хоть и разделся до футболки, был мокрый от пота. Рубашкой он обвязал ногу Джиллиан, приладив к ней импровизированный лубок из двух обломков шкафа. Она шла хромая, опираясь на шкафы.

Мостки были металлические — литая решетка, глядя сквозь нее вниз, ты точно видел, с какой высоты тебе придется падать. Сгореть она не могла, но зажарить их — вполне. Ник уже через подошвы чувствовал, насколько она раскалилась. Пока что каменные колонны не позволяли огню распространиться на их часть библиотеки, но долго это продолжаться не могло. В потоках дыма и обжигающего воздуха кружились горящие клочки бумаги.

Тот, кто сооружал эту библиотеку, не очень заботился об удобствах — лестницы-трапы располагались на противоположных концах каждой галереи, так что приходилось зигзагами пробираться по каждому уровню, чтобы перейти до следующего. Это напомнило Нику примитивную видеоигру, в которой нужно добраться до верха под прицелом гориллы, мечущей в тебя бананы и шаровые молнии. Только тут шаровые молнии были почти как настоящие.

Самыми трудными были лестницы. Первой шла Эмили. Потом она ложилась на живот и вытягивала руки вниз, а Ник тем временем подталкивал Джиллиан, поддерживая ее за бедра. Она пыталась помогать, подтягиваясь на ступенях, но от дыма, боли и кровопотери у нее кружилась голова.

Один раз она поскользнулась, не удержалась и, еще немного — упала бы вниз. Ник с трудом удержал ее.

— Оставь меня. — Она протянула руку и погладила его по щеке. — Спасайся сам.

Если бы была хоть какая-то надежда спастись, он, может быть, поддался бы искушению. Но вместо этого он подсадил ее себе на плечи и продолжил подъем. Она не противилась.

Эмили прокричала что-то Нику, но ее голос потонул в реве огня. Она не стала кричать еще раз — просто показала вниз. Пламя плясало вокруг колонн, жадные языки лизали шкафы под ними.

И тут они пустились наперегонки со смертью. Они вдвоем подхватили Джиллиан и, спотыкаясь, потащили к следующему пролету. Дым поднимался вокруг них, просачивался сквозь пазы в чугунном литье, как ядовитый газ. Легкие у Ника болели, кожа начинала трескаться от жара.

Наконец они оказались на верхней галерее. Ник посмотрел вниз, и ему показалось, что он стоит на вершине огненной колонны. Дым приглушал цвет, делал его тускловатым, кроваво-красным и был таким густым, что сквозь него почти ничего не просматривалось.

Но Эмили была права: дым поднимался наверх. Прищурившись сквозь слезы, Ник разглядел темное отверстие в потолке. Оно было слишком высоко — не дотянуться, и слишком далеко от стены, чтобы удалось воспользоваться шкафами.

— Ждите здесь.

Ник опустился на пол и пополз по мосткам на четвереньках. Горячий металл обжигал ему руки. Он схватил две книжки, словно это были рукавицы, и двинулся дальше, защищая ими ладони. В конце ряда шкафов, засунутый за колонну, стоял, собирая пыль, старый школьный стол. Может быть, его назначение состояло в том, чтобы тому, кто добрался сюда, не пришлось нести книгу для чтения вниз. Ник схватил стол и потащил его назад по мосткам, зажмуривая глаза от дыма. Книги валились с полок; один раз стол развернулся, и его заклинило между шкафами и перилами. Отчаянным рывком Ник высвободил его.

Он даже не сообразил, что добрался до Эмили, пока не почувствовал ее руки у себя на спине. Она сразу же поняла. Забралась на стол, вытянула руки, но ей все равно было не дотянуться до люка в потолке. Ник присел, обхватил ее ноги руками и приподнял.

Она покачнулась. Было одно ужасное мгновение, когда ему казалось: сейчас она рухнет и они оба полетят вниз. Но она выровнялась, ухватившись за края люка. Потом он почувствовал, как исчезла тяжесть ее тела. Когда она оказалась наверху, Ник поднял Джиллиан и затем поднялся сам. Стоило его голове просунуться наверх, и он тут же ощутил приток свежего воздуха. Он глубоко вздохнул и сразу закашлялся, потому что в легкие ему попал сгусток дыма. Он оглянулся.

Наверху наступила оттепель. Огонь растапливал снег, и он стекал с крыши на каменные мостки, где они стояли. Ник набрал немного талого снега в ладонь, чтобы протереть глаза, и почувствовал, что тот теплый. От луж начинал идти пар.

Он оставил Джиллиан и Эмили и побежал по периметру башни, разбрызгивая перед собой воду со снегом и перегибаясь через ограду, чтобы разглядеть, нет ли там лестницы, обычной или пожарной, да хотя бы неровной кирпичной стены, по которой можно было бы спуститься. Ничего такого не нашлось.

Вода на крыше начинала булькать. Он вдруг с ужасом понял, что это не только вода. Плавиться начал и свинец, он отслаивался от крыши и стекал по перегруженным водостокам. Еще немного — и вся крыша обвалится. Ник придвинул Джиллиан поближе к ограждению, чтобы на нее не попал расплавленный металл. Молча прижал к себе Эмили. Сказать было нечего.

Потом он услышал биение в ушах, стук, набиравший силу и вскоре перекрывший даже рев пламени в библиотеке. Наверху в небе появился ослепительный белый луч, прошедшийся по ним, как око Судного дня.



Я был в шаге от смерти. На меня давил такой громадный груз, что мне казалось, он разорвет мою кожу и сокрушит сердце. К голове моей словно притекла кровь из всего тела, и теперь череп раздулся, как пузырь. Я балансировал на грани жизни и смерти, словно на тончайших весах ювелира. На одной чаше лежали камни, на другой — моя жизнь. Добавь одну монетку — и я буду раздавлен, отправлюсь в небытие.

— Каков смысл другого бестиария, что мы нашли в твоем доме?

Вопросы никогда не прекращались. Груз на моей груди давно лишил меня возможности отвечать. Но мне приходилось стонать, хватать ртом воздух, бормотать бессмысленные слова, чтобы убедить их, что я пытаюсь. Если бы я не делал этого, они бы просто добавляли камни.

— Кто еще тебе помогал?

Я ничего не сказал. Несмотря на все мучения, я ни разу не ответил на этот вопрос.

Мое молчание вывело из себя инквизитора. Я услышал знакомую команду: «Alium» — «Еще». Послушные шаги. Хруст камня.

Потом хлопок, приглушенные крики, которые внезапно стали громче. Неужели доска, которая почти расплющила меня, сломалась и груз с нее свалился? Нет, не похоже. Может быть, я умер?

Я постарался услышать, что говорят. После инквизитора любой новый голос был словно холодный ручей в пустыне.

— Вы должны немедленно прекратить это, — сказал кто-то. — Снимите камни.

— Это замок архиепископа. Вы здесь не обладаете властью, епископ.

— Кардинал, — поправил его новый, но знакомый голос. — Я высоко поднялся в этом мире. И если ты немедленно не освободишь моего друга, то полетишь, как один из твоих камней, в очень глубокий колодец.

— Этот человек еретик.

— Он верный слуга Господа, каким ты никогда не будешь.

Последовала пауза, наполненная надеждой более сокрушительной, чем все перенесенные мной мучения. А потом — хвала Господу — звук камня, снимаемого с моей груди. Я попытался вздохнуть и обнаружил, что моя грудь обрела чуть большую степень свободы.

— Быстрее, — потребовал кардинал. — Если он умрет сейчас, его место займешь ты.

Ручеек камней превратился в водопад, рухнувший на пол, как башня, сброшенная с фундамента. Каменные осколки посекли мне щеку, но я почти не заметил этого.

Доску сняли с меня, словно открыли дверь. Пальцы завозились с узлами у меня на шее, распутывая их.

Яркий свет ослепил меня — как утреннее солнце на Рейне. Он образовал что-то вроде нимба вокруг лица, склонившегося надо мной. Даже в этой жестокой камере ему удалось улыбнуться своей обычной улыбкой, впрочем, теперь в ней присутствовала и тревога.

— Воистину, ты необыкновеннейший человек.



Когда Невадо входил в следующий поворот, машину занесло. Он знал, что едет слишком быстро. Дорога меняла направление и петляла по лесу, резкие повороты на крутых подъемах внезапно переходили в прямые обледенелые участки, втиснутые между деревьями. В свете фар мир превратился в гофрированный туннель из деревьев и снега. Он не отрывал глаз от дороги впереди.

Дорога стала прямее, и Невадо немного расслабился. Шоссе на Майнц было закрыто, но его катер был причален у Обервинтера. К рассвету он уже может быть во Франкфурте. Потом скорый поезд до Базеля, к другу, который под присягой покажет, что Невадо два дня не покидал Швейцарию. Позвонят из полиции, и он неохотно сообщит в Ватикан об ужасной новости.

Он понял, что отвлекается, и снова сосредоточился на дороге. Он приближался к повороту, где оползень снес деревья, открыв вид на замок за ущельем. Он мягко нажал на тормоза и почувствовал, как машина, завибрировав, остановилась. Он оглянулся. Огромный столб дыма и пламени затмевал звезды, прорываясь сквозь оставленный им открытым фонарь на крыше, чтобы можно было полюбоваться зрелищем. Он улыбнулся, стараясь выровнять дыхание. Все получилось.

Яркий белый свет, словно ангел, прорезал мрак над ним. Машину сотрясла дрожь от близости пролетающего вертолета. Кто бы это мог быть? Заметили ли его? Внезапно весь его план оказался под угрозой.

Охваченный паникой, он нажал на педаль газа. Слишком сильно — колеса забуксовали, протестующе визжа и бросая снег назад. Он ударил по педали еще сильнее, со скрежетом переключив передачу. Колеса взвыли, потом вгрызлись в мерзлую землю. Машина рванулась вперед. Все еще ослепленный светом прожектора, он не заметил поворота впереди, а когда заметил, было слишком поздно. Он попытался повернуть, ударил ногой по педали, думая, что бьет по тормозам, но это была педаль газа.

Здесь не было ограждения или деревьев, которые задержали бы его, и машина слетела носом вниз прямо в ущелье. Последнее, что увидел Невадо, были лучи фар, отражающиеся от снега, две точки света, набегающие на него, глаза мстительного Бога. Он закричал.

На южном склоне ущелья из леса вырвался небольшой столб огня. Некоторое время он светился, словно горящий бумажный ком, а потом погас, оставив черное пятно в девственно-белом снегу.



Ник, вглядываясь в небо, ладонью заслонил глаза от яркого света. Сквозь вихрь снежинок он видел лопасти вертолета, клацающие, как гигантские ножницы, сверкание стеклянного фонаря кабины и квадрат света в том месте, где открылась дверь. В проеме кто-то стоял, глядя на них. Ник бешено замахал руками, прося о помощи. Шум винтов заглушал его крики, отшвыривая их в темноту.

Но кто-то, видимо, заметил его. Вниз упал трос. Мгновение спустя Ник увидел, что по тросу, словно паук, спускается человек. Оказавшись на крыше, он вразвалочку направился к ним троим. Одет он был как спортсмен-парашютист, но слегка на военный манер, лицо его скрывал огромный шлем.

Ник показал на Джиллиан. Кровь пропитала импровизированные бинты у нее на ноге и закрасила лужи расплавленного снега вокруг. Человек в одежде парашютиста поднял руку с выставленным вверх большим пальцем. Вдвоем с Ником они подняли Джиллиан и усадили ее в подвесную систему.

Эмили приложила ладони трубочкой к уху Ника.

— Кто это?

Ник пожал плечами. Луч прожектора слепил его, и он не мог разглядеть опознавательные знаки на вертолете. Ему пришло в голову, что, возможно, это люди Невадо и сейчас они заберут Джиллиан, а его оставят гореть на крыше. Но минуту спустя — она показалась ему вечностью — он увидел, что человек-паук возвращается. На этот раз он нес две подвесные системы и защитные наушники. Ник и Эмили пристегнулись и скоро оказались наверху. А под ними из рушащейся крыши уже прорывались языки пламени. Они словно летели над вулканом.

Когда они добрались до вертолета, шум мотора стал еще громче. Сам воздух, казалось, отторгал Ника, на его плечи давил тяжелый груз, словно стремясь отправить его назад. Трос раскачивался, но наверху уже ждали сильные руки, затащившие его внутрь.

В конце кабины лежала привязанная к носилкам Джиллиан. Санитар подсоединил капельницу к ее руке и надел кислородную маску. Лицо у нее посинело, но, когда маска прижалась ко рту, он увидел, что прозрачная пластмасса запотевает изнутри. Джиллиан дышала.

Он почувствовал, как чья-то рука постучала его по плечу, и повернулся. На сиденье против него сидели два человека. Один казался встревоженным и немного нездоровым, у другого на лице гуляла мрачная улыбка. Ник меньше всего ожидал увидеть их.

LXXXV

Я лежал на кровати в гостинице — не знаю где. В жестком матрасе было мало соломы, чтобы облегчить боль в моих членах, но все равно после перенесенных мучений мне казалось, что я лежу на мешке с перьями. Эней поднес к моим губам чашу с водой. Я едва мог пить — половину расплескал на грудь.

— Ты уже стал кардиналом?

Он приложил палец к губам, хотя подслушать нас никто не мог.

— Скоро буду. Но пока эти идиоты все равно не смогут дознаться.

— Спасибо.

— Когда-то ты спас мою жизнь. Теперь я отдал тебе долг.

Он поднял книгу, которую взял у инквизитора, и некоторое время молча читал ее. Блеск в его глазах потускнел.

— Как они ее обнаружили? — спросил я.

Из допросов я знал, что экземпляра, который завалился за мою кровать, они не нашли. Если бы нашли — я бы уже, наверное, был мертв.

— Она была оставлена на ступеньках собора для архиепископа. Он увидел страницы из твоей Библии и узнал твое искусство. Он сразу же решил, что ты, вероятно, и сделал ее. — Эней посмотрел на меня взглядом, который проник, казалось, в самую душу. — Ты?

— Она была сделана в моем доме. Моими инструментами.

— Но не тобой?

Я отрицательно покачал головой.

— Не спрашивай меня кем.

Это не понравилось Энею, и он нахмурился. Через несколько мгновений его гнев прошел, и на лице появилось выражение усталой покорности.

— Если тебе и пытка не развязала язык, то я не буду пользоваться дружбой как рычагом, чтобы выдавить из тебя ответ. Мы найдем его сами.

Я подумал о Драхе, о его изменчивом характере и быстро меняющихся привязанностях. Если на свете и был человек, который мог исчезнуть, то именно он.

— Вы его никогда не найдете.

— Лучше бы нам его найти. Многие будут думать, что он самый опасный еретик после Гуса. А может, еще опаснее. Гус, по крайней мере, мог писать свои подстрекательские воззвания лишь по одному зараз.

Он отложил книгу в сторону.

— Помнишь, что я сказал тебе во Франкфурте? Твое искусство — это способ взывать к людским сердцам. А эта книга — она заразная болезнь. Силой твоего искусства она может разнести чуму ереси дальше и глубже, чем когда-либо прежде. Она разорвет на части христианский мир.

— Или свяжет его воедино. — Я приподнялся и ухватил его за руку. — То, что открыл я, уже нельзя отменить. Ты не изведешь ересь, уничтожив мое искусство. Оно всего лишь инструмент. Наверное, я был бы осторожнее, если бы представлял себе всю его силу, но оно все равно остается только инструментом. Слова отпечатываются на странице, но сочиняют их люди. Лучше бороться с их идеями, чем с инструментами, которыми они пользуются.

Мой слабый голос замер, когда я увидел, что он кивает мне.

— Вот почему мы должны защитить его, твое искусство. — Он сунул книгу в кожаный мешок и крепко перевязал его тесьмой. — Мы искореним это зло и полностью его уничтожим. Найдем человека, который сделал это, и сотрем его имя со страниц истории. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя — как видишь, я обладаю некоторым влиянием, — и ты никому ни слова не скажешь об этом.

То был единственный раз, когда он говорил так серьезно, и я увидел проблеск той внутренней силы, которая вознесла его столь высоко.

— Я уверен, ты заслужил большего, чем то, что получил от своих друзей. И подумаю, как облегчить тебе жизнь.

Он взял что-то с прикроватного столика и сунул мне в руку. Книгу. На мгновение мне показалось, что это книга Каспара. Дрожь пробрала меня, когда я прикоснулся к ней. Но тут я понял: это мой бестиарий с приклеенной мною картой. Эти две книги было легко перепутать.

— Она была у инквизитора. Я возвращаю ее тебе. Постараюсь вернуть тебе и другое твое состояние.

На его лице появилась ироническая улыбка.

— Хотя ты и узнаешь, что церковь — не единственный твой враг.



Ник смотрел на лица против него. Он никак не ожидал, что спасение придет в лице двух этих людей. Ательдин, нелепо выглядящий в шерстяном пальто, а рядом с ним в синей куртке и бейсболке с надписью «Н.-Й. П.» человек, которого Ник оставил в Нью-Йорке, и, хотелось ему думать, надолго.

— Детектив Ройс?

Он мог не напрягать связки — шум в кабине стоял такой, что он и себя едва слышал. Один из пилотов протянул ему наушники.

— Вы прилетели, чтобы меня арестовать?

Ройс покачал головой и показал в сторону носилок.

— Вашу подружку.

— Джиллиан? Она…

— Она воришка.

Ник не мог в это поверить.

— Вы хотите предать ее суду за то, что она украла карту в Париже? После всего этого ужаса?

— Тут дело не в карте. Вот Саймон несколько месяцев вел ее.

Ник посмотрел на Ательдина. Нет, он не был похож на сыщика.

— Вы что — полицейский?

— Я аукционер. Но у меня есть друзья в художественном отделе Скотланд-Ярда. Иногда я оказываю им услуги. Несколько месяцев назад они попросили меня присмотреть за Джиллиан. В нью-йоркском Клойстерсе пропали кое-какие вещи, а потом они были выставлены на продажу в Лондоне. Но музей так ничего и не смог доказать. В конечном счете музей выдал ей превосходное рекомендательное письмо и отправил в аукционный дом Стивенса Матисона. Вскоре такие же вещи начали происходить и у нас.

Ник ткнул большим пальцем в сторону Ройса.

— А он участвовал в расследовании?

— Только после того, как вы появились в Париже. — Ройс улыбнулся ему ослепительной улыбкой. Она теперь показалась Нику не такой неприятной, как в комнате для допросов. — Саймон позвонил в Лондон, а там уже о вас были предупреждены через Интерпол. Они позвонили мне. И тут чутье меня не подвело. Вместо того чтобы задержать вас по подозрению в убийстве и за противодействие правосудию, я решил понаблюдать за вами.

— А Ательдин? Его чуть не убили в Брюсселе. Это что — тоже было частью плана?

Ательдин принялся теребить пуговицу на пальто.

— Это было по-настоящему. Я был в ужасе. Обычно меня вызывают как эксперта, если есть подозрение, что кто-то продает вещи, ему не принадлежащие. Или чтобы подтвердить подлинность предмета, по которому предъявляются страховые требования. А к таким штукам я не привык.

Вертолет обогнул гору. Тучи на небе рассеялись, и появилась луна.

— Что это там? — Ательдин показал на склон горы внизу. Среди деревьев полыхал огонь, золотая бусина в серебряном лесу.

В наушниках раздался голос пилота, говорившего с немецким акцентом:

— Может быть, авария? Позвоню в Обервинтер, пусть пришлют полицию.

— А пожарную машину они могут выслать?

Ательдин выгнул голову, чтобы видеть замок. Крыша, вероятно, уже обрушилась — пламя теперь беспрепятственно вырывалось над башней.

— На такой дороге — это невозможно. Разве что утром.

— Библиотека дьявола, — пробормотал Ательдин. — Хотя бы на полчасика в ней оказаться.

— Я бы мог с вами поменяться, — проговорил Ник. — Библиотекарь вам бы точно не понравился.

— Понятно. Однако жаль — все книги погибли.

Эмили залезла под рубашку и вытащила видавшую виды книгу в кожаном переплете.

— Не все.

Ательдин чуть не бросился к ней через всю кабину, но потом вспомнил правила хорошего тона.

— Это та самая?..

— Нет, та была прикована к стене — у меня не получилось. Но я сумела схватить эту. Мне она больше нравится. — Она передала книгу Нику. — Это тебе.

Ник покачал головой. С его места ему была видна Джиллиан — она спала, неровно дыша под одеялом.

— Я нашел то, что искал.

КОЛОФОН

Что говорю вам в темноте, говорите при свете; и что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях. От Матфея, 10:27
Странные чувства испытывал я, вернувшись в Хумбрехтхоф. Стук прессов, клацанье литер в верстатках, крики и шутки учеников, орущих через двор: принеси еще бумаги, еще чернил, еще пива. Но это уже было не мое. Та цель, которой жил дом, изменилась: целеустремленная рутина, больше не заряженная эйфорией открытия. Каспар и я, Готц, Киффер и другие — мы создавали новую страну. Теперь прибыло второе поколение, чтобы прокладывать дороги, строить жилье, осушать болота, сажать растения, укрощать стихию. Лиц многих я не видел прежде: они посматривали на меня, но без всякого интереса. Некоторые узнавали меня и отворачивались или пожимали мне руку, как позволяла их совесть. Петера Шеффера среди них я не нашел.

— Он уехал во Франкфурт, — сказал Фуст, принимая меня в своем кабинете. — У него там дела с одним книгопродавцем. Он должен был уже вернуться и будет жалеть, что не увидел тебя. Наверняка его задержала какая-нибудь женщина.

Я пропустил эту ложь между ушей, спрашивая себя, знает ли Фуст, что Шеффер спит с его дочерью. Фуст неправильно понял выражение моего лица.

— Он был о тебе очень высокого мнения. Как о художнике и изобретателе. Это был самый трудный выбор в его жизни — между тобой и мной. Он не только мой наследник, но еще и твой.

Он взял со стола маленький металлический предмет и передал мне. Тот начал разваливаться в моих руках. Я начал извиняться, но тут же понял, что так оно и было задумано. Одна часть, меньшая, представляла собой выпуклую букву «В» с замысловатой гравировкой внутри — там росли цветы, занимались бутоны на ветках, а на лугу гончая преследовала утку. Эта часть входила в щель во второй, на которой была выгравирована листва, образующая единое целое.

— Это изобретение Петера. Внутреннюю часть покрываешь красными чернилами, внешнюю — синими, потом закрепляешь ее среди черных литер и печатаешь буквицу. Мы используем это на псалтыре для собора.

Он показал мне отпечаток на листе бумаги — куда более резкий, чем мог сделать любой иллюминатор или рубрикатор.

— Красиво, — признал я. Может быть, я ошибался и не все еще открытия были сделаны в этом доме.

— Все пока делается очень медленно. Петер в этом смысле похож на тебя, он одержим качеством и не задумывается о цене.

Затем между нами воцарилось неловкое молчание. Фуст, чтобы скрыть замешательство, принялся рыться в бумагах на столе, наконец нашел то, что искал.

— Я полагаю, мы должны закончить наше дело. — Он дал мне документ на подпись. — Мне жаль, но это необходимо. Мы с псалтырем запаздываем, церковь платить не торопится, поэтому мне приходится брать взаймы. Еврей узнал о наших разногласиях и потребовал в качестве гарантии, чтобы ты принял все условия приговора, вынесенного судом. Это всего лишь формальность. — Он зажег свечку и достал воск для печати.

— Я надеюсь, ты меня простишь, но я должен десять раз подумать, прежде чем подписывать любую бумагу, какую предлагаешь ты.

— Конечно. — Он улыбнулся хищной улыбкой. Нет, уязвить его было непросто.

Я прочел документ. Фуст забирал себе все содержимое Хумбрехтхофа, прессы и литеры, чернила и бумагу, мебель — все вплоть до последней верстатки. Ему также доставались напечатанные Библии для продажи и получения прибыли. Гутенбергхоф, его пресс и все в доме оставалось в моей собственности. Было время, когда несправедливость этого решения возмущала меня, теперь мой гнев остыл. Все осталось в прошлом.

Я расписался внизу и приложил мою печать в мягкий воск. Форма и оттиск. Фуст сделал то же самое.

— У тебя новая печать, — заметил я.

Черная птица в ошейнике держала два щита, украшенные буквами и звездами.

— «Книжная мастерская Фуста и Шеффера». Петер сделал. Мы будем ставить эту печать на все наши работы — знак нашего качества. Клиенты будут знать, что приобретают.

Мне это не понравилось. В некотором роде это казалось еще большим богохульством, чем то, которое совершил Каспар. Ставить свое клеймо на произведение искусства, заявлять свои права на него означало отчуждать его от Бога.

И снова Фуст неправильно меня понял, увидев, что я нахмурился.

— Мне жаль, — повторил он. Ему хотелось, чтобы я поверил в это. — Улица между нашими домами не так уж длинна. Мы, несомненно, будем видеться. Надеюсь, мы сможем быть друзьями.

Я был достаточно стар, и солгать мне не составило труда.

— Надеюсь. Но не теперь. Я на некоторое время уезжаю из Майнца.

Он не мог скрыть облегчение.

— И куда ты направляешься?

— У меня есть дела в Штрасбурге.



Город купался в лучах апрельского солнца. Деревянно-кирпичные дома и готические башни сияли теплым светом; площадь сверкала яркими цветами там, где стояли стеллажи с кухонными полотенцами, почтовыми открытками и путеводителями, которые словно прорезались сквозь асфальт. Вокруг толклись толпы туристов, радуясь Пасхе, а с каменных карнизов за всем этим наблюдали ангелы, львы, рыцари и змеи.

Никто не обращал никакого внимания на молодую пару, которая, держась за руки, шла по площади. Они вошли в собор через западную дверь под монументальным фасадом и оказались в сумерках, постоянно царивших внутри. Слева на северной стене ряд царей на витражном стекле сиял в ярком свете, проникавшем снаружи. Ник почувствовал, как сердце забилось быстрее, и сжал руку Эмили.

Ательдин ждал в средней части нефа, в том месте, где боковой придел вторгался в процессию царей. Поверх костюма на Ательдине был небрежно наброшенный светоотражающий жилет, на голове — каска. За Ательдином, у основания колонны, в гидравлическом подъемнике стоял каменщик.

— Надеюсь, вы не ошибаетесь. Вы и представить себе не можете, сколько всяких бумажек нужно написать, чтобы вам позволили разобрать один из шедевров готической архитектуры. В особенности если люди, которые хотят это сделать, — все как один персоны нон грата среди церковников. Мне пришлось просить людей об услугах, за которые мне в жизни не расплатиться, и беззастенчиво врать.

Ник вытащил бестиарий из рюкзака. Уголок потертой карты торчал из-за последней страницы. Он засунул карту назад. Вскоре ему придется проститься с обеими — карта присоединится к колоде в Национальной библиотеке в Париже, а книга отправится в Британскую библиотеку в Лондоне. Все это было организовано аукционным домом Стивенса Матисона. Ник, никогда не державший в руках книги старее, чем 61-й выпуск «Супермена»,[57] печалился при мысли о том, что ему придется расстаться с ними.

Но бестиарий еще хранил последнюю тайну. Ник раскрыл книгу на восстановленной первой странице, вырезанной Джиллиан, но теперь умело возвращенной на место реставраторами. В нижнем углу находился набросок прямоугольного здания, стоящего на поперечинах креста, на которое они не обратили внимания на пароме по пути в Обервинтер.

Разгадала загадку в конечном счете Эмили.

— Это не здание с крестом, — сказала она как-то вечером в Нью-Йорке. — Это здание на перекрестке дорог.

На Ника это не произвело впечатления.

— Нам это вообще ничего не дает.

— Дает, если знаешь что-нибудь о жизни Гутенберга. — Взволнованный вздох. — Страсбург — это перекрестье дорог. Перекресток Европы.

— А это здание…

— Собор.

Это было бездоказательно — рисунок мог подразумевать любое здание со сводчатой дверью. Оно даже на башню особенно не походило.

— Смотри — все совпадает. Перекресток. Короли на стене и «Записи царей Израилевых». Гутенберг.

И вот они вернулись в церковь на перекрестке, где были увековечены в стекле две дюжины королей давно канувших в небытие царств.

— Манассия был шестнадцатым царем Израилевым. — Эмили пересчитала царей на витраже по четыре и остановилась на фигуре против того места, где они стояли. — Людовик Благочестивый.

— Подходяще.

— Джиллиан сон потеряет, если мы окажемся правы, — сказал Ательдин.

Ник смолк. Он проехал чуть не всю Европу, разыскивая Джиллиан, и — невероятно, но он спас ее. Он все еще не знал толком, что же нашел. Он больше не лежал бессонными ночами, размышляя о том, что могло бы произойти. Он уже не хотел, чтобы она обнимала его, шепотом прося прощения за все, умоляя дать ей еще один шанс. Но на некоторые вопросы он не находил ответа. Она навсегда останется сумасбродкой, необузданной, непостижимой женщиной, которая ходит по краю.

Ник и Эмили надели каски и светоотражающие жилеты. Подъемник понес их вверх вдоль колонны, и скоро они оказались высоко над головами туристов. Один или двое посмотрели вверх, но при виде светоотражающей одежды решили, что ничего интересного не происходит. Маскировочная одежда, бросающаяся в глаза.

— Как Гутенберг мог подняться сюда? — недоумевал Ник.

— Собор все еще строили и перестраивали, когда он был здесь. Возможно, вокруг колонн были какие-то леса.

Подъемник остановился. Они теперь находились почти на уровне королевских голов перед резьбой на колонне. Сквозь густую листву на них смотрело человеческое лицо. Орел со змеей в клюве. И…

— Медведь, роющийся в земле.

Ник знал, что увидит его здесь: Ательдин разглядел его снизу и прислал фотографию. Но все равно он испытал что-то вроде благоговейного трепета. С такого расстояния было видно, насколько этот медведь похож на того, который был изображен на карте. Чуть более приплюснутый, чтобы уместиться в ограниченное пространство на колонне, с более плоской спиной, более резким выгибом лапы, и от этого кажущийся более целеустремленным. Рядом с его зарывающейся в землю мордой в нижнем углу в камне было просверлено маленькое отверстие.

«Ключ — медведь».

Каменщик взял тонкий металлический крюк, похожий на инструмент дантиста.

— Если это на цементе, то я ничего делать не буду, — предупредил он.

Но каменную плитку ничто не удерживало на месте, кроме скопившихся слоев грязи и сажи, спекшихся в липкий черный сгусток. Каменщик высвободил плитку с помощью своего инструмента, который оставил по периметру узкую трещинку.

— Ну, волнующее мгновение, — сказал Ательдин.

Он ухватил медведя за морду и потянул на себя. Плитка сошла легко, словно только и ждала этого. Ательдин с каменщиком положили ее на пол подъемника. Под плиткой обнаружилось прямоугольное отверстие.

— Там что-то есть.

Эмили сунула туда руку и вытащила ржавую металлическую коробочку размером с банку из-под печенья; в такую вполне могла поместиться книга. Дрожащей рукой Ательдин засунул лезвие под крышку и поднял ее. Их головы сомкнулись над коробочкой.

— Оно все… рассыпалось.

В коробке были одни лишь хлопья, похожие на мыльную стружку или осенние листья, собранные для костра. На большинстве виднелись следы букв, некоторые сверкали золотым или красным цветом, где на фрагменты иллюминации попадал свет из витражного стекла. Размер фрагментов не превышал и дюйма.

— Наверное, туда попали водяные пары. Если пергамент перед этим какое-то время находился на солнце, то влага должна была разрушить его.

Эмили надела резиновую перчатку и взяла один из фрагментов. Даже теперь чернила оставались черными, блестящими.

— Вполне подходящий шрифт для «Liber Bonasi».

— Но тут есть еще.

Ательдин показал на другой фрагмент, где чернила были коричневыми. Даже Ник видел, что это написано от руки — не напечатано.

— … много имен… гусиное мясо… — Ательдин убрал фрагмент назад в коробочку. — Не знаю, что это такое.

Эмили быстро перебрала еще несколько фрагментов.

— Похоже, здесь были две разные книги — «Liber Bonasi» и гораздо более объемная рукопись. Они перемешались.

Ник смотрел в коробку. Он даже представить себе не мог, сколько там отдельных фрагментов. Тысячи? Миллионы? Некоторые, возможно, совсем превратились в прах, другие оставались разборчивыми. Но время у него было.

Он улыбнулся Эмили.

— Мы сможем собрать это в одно целое.



Я в последний раз перешагнул порог Гутенбергхофа, как всегда бросив взгляд на паломника на замковом камне. Я стал больше похож на него после испытаний у инквизитора. Спина моя сутулилась, голова поникла. В холодные дни мне даже дышать было трудно. Но тот груз, что я так долго нес, пряча под плащом, больше почти не тяготил меня.

Остальные ждали меня наверху. Саспах и Готц, Гюнтер, Киффер и Руппель, и еще с полдюжины других, чьи имена не фигурировали в моей хронике, хотя я видел их почти ежедневно, когда работал станок. Писец Ментелин, который начал работать над новыми литерами, когда Фуст забрал мои; Нумейстер, Швайнхайм, Сенсеншмидт и Ульрих Хан. Не было только Каспара. В середине, возвышаясь над всеми ними, стоял станок. Он постарел, как и все мы: был заляпан чернилами, помят — нам случалось молотками выбивать заклинки, винты утратили прямизну, но в умелых руках он все еще был в состоянии выдавать шестнадцать страниц в час.

— Я ухожу, — без всякого вступления сказал я.

Послышался разочарованный шепот, но никаких потрясенных вскриков. Они видели: после процесса и всего, что последовало за ним, я понемногу выходил из дела. После громадного труда по созданию Библии мне было неинтересно печатать календари и грамматики.

— В мое отсутствие мастерскую будет возглавлять Киффер. Пока он сосредоточится на уже набранных текстах — индульгенциях и всем таком, а потом мы накопим капитал и наймем новых учеников. Все остальные могут оставаться в моем доме, сколько пожелают. Однако не тратьте попусту время. Обучайтесь ремеслу, которое вам неизвестно. Если ты наборщик, научись отливать литеры. Если ты пока только варил чернила, научись наносить их на литеры, чтобы отпечатки каждый раз были ровные. Не бойтесь делиться знаниями. А потом возвращайтесь в свои родные местечки или уезжайте в большие города, о которых мечтали, и открывайте там мастерские. Обучайте учеников, а те пусть обучают своих учеников. Не входите ни в какие гильдии, но старайтесь создавать шедевры. Распространяйте это мастерство по всем уголкам христианского мира, чтобы все могли читать, учиться, понимать и расти. Вы будете ошибаться. Совершенен только Господь. Некоторые люди, может быть даже кто-то из вас, будут использовать изобретенное нами искусство в дурных целях. Это неизбежно. Этот инструмент обладает слишком большой силой, чтобы оставаться в руках одного или двух человек. Пока мы своей работой добавляем в этот мир больше добра, чем было бы без нас, это искусство будет благодатью.

Я оставил их в доме и вышел на улицу, под теплое апрельское солнышко. Я уверился в безнадежности своей мечты: мне не создать ничего совершенного. Я ведь был всего лишь человеком. Будь я помоложе, случившееся уничтожило бы меня, а теперь я испытывал только облегчение — тяжкий груз сняли с моих плеч. Я примирился с несовершенным миром.

Я не отошел и пяти миль от Майнца, как меня посетила мысль о том, что мой пресс можно усовершенствовать.



ИСТОРИЧЕСКАЯ ЗАПИСКА

Иоганн Гутенберг был человеком, который изменил мир, но при этом оставил на удивление мало следов в истории: несколько расписок, пару упоминаний в гражданских документах и отрывочные записи о четырех судебных процессах, ссылки на которые есть в этом романе. В основном они порождают больше вопросов, чем дают ответов. Реальность, о которой они свидетельствуют (промышленный шпионаж, соглашения о нераспространении, права на интеллектуальную собственность, идущие на риск инвесторы, нестабильное финансирование, судебные иски), знакома многим предпринимателям сегодняшней Силиконовой долины. Они напоминают нам, что печатное дело было чрезвычайно сложным и дорогостоящим предприятием, которое требовало огромных вложений без отдачи на протяжении нескольких лет, а также управленческого мастерства и организации поточного производства, практически неизвестного в Средние века. Гутенберг, видимо, обладал гениальными способностями в области финансового инжиниринга и логистики, а кроме того, он разработал технологии изготовления чернил, разбирался в металлургии, механике и производстве бумаги. В этой книге я отпустил свое воображение в свободное плавание в том, что касается ранних лет Гутенберга. Главы, где действие происходит в Страсбурге и Майнце, более основаны на общепризнанных фактах.

Но жизнь Гутенберга — это открытая книга в сравнении с жизнью Мастера игральных карт. О нем ничего не известно — мы знаем только его работы и имеем смутное представление о времени и месте его жизни. Историки искусства сходятся во мнении, что он был первым в истории, кто печатал изображения с медной гравировальной доски. Как и другие революционные открытия в искусстве (и не в последнюю очередь Библия Гутенберга), карты представляют собой не только свидетельство технологического прорыва, но и подлинный шедевр.

Мысль о том, что два этих титана раннего периода книгопечатания могли знать друг друга и сотрудничать, хоть и бездоказательная, захватила меня. Наиболее активные годы жизни этих двоих людей, живших в Рейнской области, приходятся на первую половину пятнадцатого века, оба они в числе первых использовали печатные станки для организации поточного производства. Как об этом говорится в романе, несколько картинок Мастера имеются в Библии Гутенберга, хранящейся в Принстонском университете, а другие можно увидеть в гигантской рукописной Библии, изготовленной, видимо, в Майнце в то же время, когда печатал свои Библии Гутенберг.

Если цель средневекового художника состояла в том, чтобы не оставить никаких сведений о себе в работе, вдохновленной исключительно Богом, то и Гутенберг, и Мастер игральных карт превосходно в этом преуспели. Имя мастера не сохранилось. В равной мере под завалами пропаганды Фуста и Шеффера почти на два столетия был забыт и Гутенберг. Но нынешний мир являет собой памятник их страсти к текстам и образам, произведенным поточным способом.



БЛАГОДАРНОСТИ

Я хочу поблагодарить всех тех, кто оказывал мне помощь и поддержку в написании этой книги. Доктора Наталью Новаковски из Соммервильского колледжа Оксфорда за возможность познакомиться с ее исследованиями по истории раннего книгопечатания; Максима Прео из Парижской Bibliotheque nationale, который любезно позволил мне увидеть оригиналы игральных карт; доктора Алена и форум авторов, пишущих в детективном жанре; Оливера Джонсона, соавтора и редактора; семью Бане и Изабеллу Пол за их гостеприимство в Германии и многое другое; мою семью, в особенности моего отца за его немецкий опыт; Джона, Сару и Агнессу Хокинс, для которых «Заветы Рейнской области» остаются одной из величайших упущенных возможностей, хотя и вымышленных; моего агента Джейн Конуэй-Гордон, несмотря на ее угрозу лишить меня шоколадного торта; литературное агентство «Интерконтинентал»; Джона Келли; Шарлотту Хэйкок и всех остальных в издательстве «Рэндом хаус»; персонал Британской библиотеки в Лондоне и Бостон-Спа; библиотеку Йоркминстерского собора и библиотеку Дж. Б. Моррела в Йоркском университете.

После написания восьми книг я мог бы принять как нечто само собой разумеющееся терпение и поддержку моей жены Эммы, но они тем не менее представляются мне еще более удивительными. Она создала мне самые благоприятные и спокойные условия для работы, какие были в моей жизни.

Мой сын Оуэн родился месяц спустя после начала моей работы над этой книгой. Он появился на свет во время моего исследовательского путешествия и, покоряя своим обаянием Европу, подвергался воздействию готической архитектуры в гораздо большей мере, чем это безопасно в пятимесячном возрасте. Кроме того, он вносил свой вклад в произвольную пунктуацию в те моменты, когда, преодолев все эшелоны обороны, добирался до клавиатуры моего компьютера. Эта книга посвящается ему, родившемуся в мире, где коммуникационная революция, начатая Гутенбергом, распространяется на новые невообразимые измерения.