и потом, у меня здесь четыре секрета зарыто — один под буком, один под дубом, и два под казуариной

Он двинулся вперед, намереваясь перейти дорогу, чтобы посмотреть на здание поближе, когда ужасный шум разорвал воздух. Ничего подобного Тристану раньше не приходилось слышать. Ревущий, грохочущий звук, будто огромное чудовище выбиралось из-под земли. Закричав от страха, Тристан выбежал на дорогу, и его тут же сбила машина.







сентябрь, 16, ночь

Беатрис больше не работала в лаборатории. Она решила, что и сейчас не работает, а просто сделает Стирлингу одолжение, а потом пойдет домой. Причина же состояла в том, что в настоящий момент по меньшей мере трое ее экс-коллег отсутствовали на работе из-за гриппа, и Стерлинг, благослови его господи, воплощал собой отчаяние. Как и ожидала Беатрис, он позвонил ей. Поводом для ее отставки послужило подозрение в пьянстве, так как патологоанатом с трясущимися руками никому не нравится. Тем не менее вышло так, что Стирлингу позарез понадобился кто-то, чтобы сопроводить пару трупов из больничного морга на Сент-Мэри-стрит. Не очень далеко, но, как обычно при таких процедурах, требовалась подпись и сопровождающее лицо.

еще есть у меня претензия, что я не ковер, не гортензия[129]



Чтобы занять себя, пока закончат бумажную волокиту, Беатрис сосала мятные леденцы и пыталась читать потрепанный журнал «Хэлло», в котором описывалась свадьба леди такой-то и лорда такого-то. Но журнал был слишком старым, они уже давно развелись.

доктор толкует о раздробленности моего времени и — как это он сказал? — о враждебности моего пространства, но это просто прозрачные слова, такой же бессмысленный желатин, как капсулы сестры франки

мое время не антипод пространства, а его испорченное дитя, развлекающееся тем, что перебирает бельевые веревки, натянутые между двумя балконами, они натянуты или провисают, оттого издают разный звук или вообще никакого

— Привет, Беатрис. Неужели это ты? Что тебя привело сюда? Она подняла глаза. Рядом с нею стоял Кэл Бакстер. Сержант Кэл Бакстер. Беатрис улыбнулась, с ужасом вспоминая, что совсем не накрашена и на голове полнейший беспорядок.

если верить лоренцо, я провел на барселонском балконе весь две тысячи пятый год, а на мальтийском балконе был не я, а кто-то еще

— Ты же знаешь меня, Кэл, я всегда там, где трупы, — вяло пошутила она. — Стерлинг попросил меня сопроводить пару трупов на Сент-Мэри-стрит. А ты что здесь делаешь?

ну как если бы марк аврелий в своей дунайской палатке на границе покинутой империи вел дневник за того, кто остался в риме и ведет переговоры с квадами, маркоманнами и язигами



— Да просто рутинная работа.



сентябрь, 19

Он сел рядом с ней, и Беатрис нервно заерзала на своем месте, пытаясь вспомнить, причесывалась ли сегодня утром. Она убегала в такой спешке.

люцидное окно



— Хотя случай довольно забавный, — нахмурился Кэл, — этот маленький человечек. На самом деле маленький, почти карлик. Так все их называют, но, по-моему, это не очень вежливо… Так или иначе, на Хай-стрит сбили человека, очевидцы говорят, он испугался звука пневматической дрели и выскочил прямо на дорогу. Интересный парень. Тебе следовало бы на него посмотреть…

когда умираешь — присоединяешься к большинству, а во сне ты один

но как объяснить это доктору? к тому же теперь их двое, появился еще один испанец, похоже, испанцы колонизируют мальту, натешившись гайдами, ирокезами и добродушными пуэбло

— И что там особенного?

второго зовут хоакин, он не приходит в мою палату, а присылает за мной сестру франку или андреа, свою ассистентку, андреа подарила мне зеркальце — наверное, прочитала список необходимых потерь до того, как кто-то снял его с моей двери, — точнее, это пудреница из черного пластика, пудры в ней нет, но театральная пыльца еще взвивается, когда щелкаешь крышкой



— Хочешь посмотреть?



сентябрь, 19, вечер

— Конечно. Не думаю, что бумаги будут скоро готовы.



сегодня утром я ждал хоакина в его кабинете, андреа дала мне журнал с тугими розовыми девицами, подмигнула и ушла

Беа бросила взгляд на стол служащего, двигавшегося со спокойной деловитостью человека, у которого ген торопливости отсутствует в ДНК.

на столе лежала история в пластиковой обложке с номером и двумя литерами, я в нее заглянул, в Вильнюсе я тоже подглядывал в свои бумаги, тамошний доктор хранил их в картонной папке со шнурками, а мое имя было написано красным фломастером в верхнем углу, у него весь стол был завален такими папками

— Как насчет кофе? Это наверху.

а здесь — нет, здесь кабинет пустой, пол пахнет воском, на столе компьютер, похожий на конфетную коробку, на окне — два горшочка с миртом, на одном белые цветы, на другом ягоды с черничной изморозью, вот где проходит граница между осенью и осенью! не иначе как в прошлой жизни хоакин был жестокой барышней альциной и обращал любопытных моряков в миртовые деревья, я сел в его кресло, точно так же, как в номере у оскара садился на его плетеный стул с полосатой подушкой, и полистал бумаги с той же уверенностью, что никто не войдет, с какой читал дневник оскара в гостинице голден тюлип, правда, не припомню, в каком году это было

Беа была рада сделать перерыв и с удовольствием последовала за полисменом по длинному коридору, прилагая усилия, чтобы не расплыться в широкой улыбке. Женщины-офицеры окрестили Кэла Бакстера «думающей сдобной булочкой». Его бросило бы в краску, узнай он, какая часть его тела придавала Кэлу столько очарования в их глазах. Итак, они поднимались по лестнице, беззаботно обсуждая последние сплетни полицейского участка и совершенно игнорируя тот факт, что длительное отсутствие Беатрис является серьезным нарушением. Потом они оказались в маленькой комнате.

конфабуляции, ретроспективный бред, дальше столбики с числами, потом — симптом фреголи, симптом каюра, шперрунг… кто все эти люди? ступор с зачарованностью, грезоподобный онейроид, вот это да, миртовые соцветия терминов с золотыми тычинками, я уже собрался выдрать пару страничек, как сделал тогда, в голден тюлипе, но услышал шаги и испугался

андреа — гулко хлопающие о голую пятку сабо на деревянной подошве, все остальные здесь ходят в белых мокасинах, надо будет записать это где-нибудь, подумал я, и вот записываю, и еще — не забыть позвонить брату

— Ну, вот мы и пришли. — Кэл выдвинул длинный ящик. — Что скажешь об этом?



— Ух ты!



Джоан Фелис Жорди

Внутри ящика лежал серебряный меч. Беа догадалась, что это уменьшенная модель, если его владелец такой маленький, как говорил Кэл. Навершие было украшено большим красным драгоценным камнем, а вокруг рукояти меча вилась серебряная филигрань, заканчивающаяся у основания крестовины.

То: info@seb.lt, for NN (account XXXXXXXXXXXX)

From: ioannejordi@gmail.com

— Великолепная работа, — восхитилась Беа. — Думаешь, он настоящий? — Она надавила на лезвие, наполовину уверенная, что оно сломается, как театральный муляж. — О, он действительно очень острый.



У нас нынче праздники. День Богоматери Мерсед. Я запустила руку в коробку из-под датских бисквитов и купила Мозесу рубашки и шелковую пижаму с карманами на перламутровых пуговицах.

Кроме меча, в ящике находилась смятая одежда: грубая хлопчатобумажная рубашка и брюки. Очень интересны были ботинки, вне всякого сомнения, сделанные вручную, из мягкой кожи, с удобными подошвами без каблуков. В самом углу ящика блеснуло что-то зеленое. Беа протянула руку и вынула ожерелье. Главная подвеска была оправлена в золото и украшена камнями, которые вполне могли быть драгоценными, но Беатрис сразу поняла, из чего оно — это была фаланга, верхняя часть пальца человеческой руки. Принадлежала, фаланга высокому человеку с изящными пальцами. Однако, хотя ожерелье и было украшено драгоценными камнями, это не объясняло, откуда происходит зеленое сияние. Там имелись алмазы и рубины, но Беа не заметила ни одного изумруда.

У меня с утра задумчивое настроение, поэтому я расскажу вам притчу, даже если вы не намерены ее выслушивать. Так вот.

У перса, турка, араба и грека была одна монета на четверых, и они долго спорили, собравшись на деревенской улице, что на нее купить. Перс хотел купить ангур, турок пожелал изюму, араб решительно настаивал на инабе, а грек хотел сочного стафила. Мимо шел путешественник, который вознамерился их помирить. Он взял их монету и купил четыре кисти винограда. Приятели обрадовались и принялись уплетать желанные гроздья. Это затертая до дыр суфийская история, известная каждому школяру, попытка объяснить, почему суфии вне религий, или что-то в этом роде. Виноград, мол, незавершенная форма истины. А истиной является вино, сделанное из винограда.

— Как жаль, что все это отправится в хранилище и будет там ждать, пока не оформят документы, — пробормотала она. — Мне бы хотелось исследовать эти вещи.

Сейчас я скажу вам странную вещь: иногда мне кажется, что такие, как мы, — это виноград, а такие, как ваш брат, — вино.

— Нет-нет, ничего не отправится в хранилище, — возразил Кэл. — Хозяин заберет вещи, когда будет уходить. Хотя я сомневаюсь насчет меча…

Знаете ли вы, что у него в палате висит на стенах? Календарь скандинавских авиалиний за 2003 год, блондинка с пистолетом и в ромашковых трусиках, а сверху — вышитая крестиком по белому полотну реплика Генри Торо: Это длинная история, которой не следовало бы быть длинной, но понадобилось бы слишком много времени, чтобы сделать ее короткой.

— Он жив?!

Правда, он утверждает, что ни к одной из этих вещей не имеет отношения.

Хотя на рейсах SAS, заявил он подумав, выдают карамель, которая похрустывает, как зима.

— Да, сейчас без сознания, но жив.

Кстати, о зиме.

Следующий вопрос вырвался раньше, чем Беатрис сообразила, что задает его.

Не думаете ли вы, что мальчика непременно нужно забрать домой на Рождество?

Да, я знаю, что до декабря далеко, но разве люди вашего сорта не планируют такие вещи за много дней вперед?

— Я могу его увидеть?

И не пишите мне, ради бога, про корпоративные вечеринки и встречи с партнерами, я знаю вашу жизнь. Я была подругой мадридского бизнесмена два с половиной года, и ваша… хмм… профессиональная деформация знакома мне до слез… что с вас возьмешь, раз уж даже Микеланджело распял натурщика.



Удивились, что я знаю о роде ваших занятий? Ваш брат рассказал мне, что, когда умер ваш отец, вам пришлось кормить и себя, и младшего, и это вас так закалило, что к середине девяностых вы были серьезным предпринимателем. Даже по безумным литовским меркам.

Если вы боитесь оставлять его одного, наймите enfermera, да, в конце концов, я могу прилететь вместе с Мозесом и помочь вам с ним управляться какое-то время. У моих студентов каникулы до 16 января.

Тристан все еще был без сознания, когда Беатрис и Кэл вошли в палату. На первый взгляд он казался беззащитным ребенком, но, когда Беа обратила внимание на широкую грудь, впечатление несколько изменилось. На левой стороне лица багровела большая рана, полученная им в аварии, а правая рука была забинтована.

Поймите, его жизнь в Барселоне может стать его смертью в Барселоне.

Если вы не сделаете что-нибудь человеческое, его скорлупка треснет, он перестанет писать дневник, вспомнит все свои языки и уйдет от нас насовсем.

— Бедный ребенок, — пробормотал Кэл.



В соседней палате лежит мальчишка лет семнадцати, у него регрессия в зародышевое состояние. Спит, свернувшись клубочком, как эмбрион, и не открывает глаз, не реагируя ни на громкую музыку, ни на настойчивую речь.

Санитарка как раз заканчивала поправлять постель Тристана. Она подняла голову и сказала:

— Представляете, какие вокруг него дышат и колышутся темно-розовые мягкие стены, — спросил меня ваш брат, когда мы проходили мимо соседской двери, — и как ему спокойно? Именно здесь смерти ничего не нужно. В этом месте она совпадает с собой, это точка начала и предела одновременно, здесь нет других возможностей, а значит, смерть именно здесь можно спутать с любовью.

— Он не ребенок. Мы думаем, ему лет двадцать пять.

— Ты хотел бы быть на его месте? — спросила я осторожно.

— Он рыба, — пожал плечами Мозес, — во время Потопа ему придется спасать Спасителя. А я для этого слишком мелок и неповоротлив.

— Правда? — изумилась Беа, вглядываясь в лицо больного. Даже учитывая, что черты лица незнакомца расслаблены во время сна, все-таки у него был вид ребенка.

Знаете, как оценил этот диалог уважаемый доктор? Парафренизация бредовой симптоматики! Подумайте об этом,

ваша Фелис

— Выходит, вы не его родственники? — нахмурилась санитарка. Кэл вытащил свое удостоверение.



МОРАС

— Полиция, мисс. Нам необходимо поговорить с ним, когда он очнется.

октябрь, 10



— Боюсь, это может случиться не скоро.

сегодня говорили с адальбертой фелисией в парке больницы, где листья еще держатся на бутафорских проволочках, а земля сырая, как будто только что появилась из слюны прабога хепри, я сидел на фелисиной куртке, а она ходила вокруг и размахивала своими смуглыми озябшими руками

— Он не в коме? — спросила Беа.

записываю все, что запомнил, доктор говорит, мне полезно записывать

вот, например, люди, у которых гипофиз работает сильнее, чем нужно, и дольше, чем обычно, вырастают нереально высокими, сказала она, но ведь их не боятся, как боятся прокаженных? твоя болезнь — не болезнь никакая, а свойство организма, способ разговаривать с городом и миром, собственная система знаков, где не все совпадает с привычной обществу семиотикой и оттого не приветствуется

— Нет, просто без сознания. Скорее всего — реакция организма на шок.

безумие бывает охочим до крови, сказала фелис, смешно округляя глаза, но в этом печальном случае и здоровым, и так называемым больным полагается общая гильотина, а такие, как ты, морас, таких сотни тысяч, строящих домики на песке, ожидающих гостей с юпитера, мнящих себя веллингтонами, почему мы запираем вас в клиники и сдаем под присмотр? боимся? не хотим разговаривать на вашем языке? считаем его испорченным, поломанным, будто игрушка, о которой мы точно знаем, как она должна работать? но что мы знаем о том, как она устроена на самом деле? тут я, разумеется, перебил фелис и сказал, что на самом деле нет никакого самого дела, но она только улыбнулась и бросила в меня желудем, который я сунул ей в карман, когда мы шли по аллее, вылитый наш ректор! сказала она, тот тоже любит перебивать с поучительным суфийским видом, но послушай же!

Беа улыбнулась и кивнула. Она, конечно, могла бы сказать, что ее специальность — патология и о химических реакциях тела на шок она знает гораздо больше, чем санитарка может себе представить, но не стала.

кельтская бездна располагалась в горах, японская — на дне океана, австралийцы считали бездной млечный путь, а в дождливом раю ацтеков жили только утопленники, люди, умершие от проказы, и те, в кого попала молния

— Мы подождем немного. Возможно, все произойдет гораздо быстрее, — сказала она Кэлу. — Мои клиенты никуда не убегут.

но ведь, по сути, бездна, в которую, по нашему просвещенному мнению, вы провалились, не имеет описания, мы не способны описать ее! мы существуем среди знакомых вещей и знаков, а вы — среди незнакомых, как будто вдруг очутившись на голой поляне среди голых смыслов, не поддающихся обозначению

Кэл пожал плечами:

но — тут фелис остановилась напротив меня с поднятым к небу указательным пальцем, такая худенькая и взволнованная, честное слово, она была похожа на двенадцатилетнего мальчика с гравюры густава доре, про него родители думали, что он сошел с ума, когда три дня не могли отыскать его в храме, но — сказала фелис, это было уже тысяча первое но за одно осеннее утро, вспомним о инапатуа, раз уж мы упомянули австралию, еще бы фелис не упомянуть австралию, она по ней скучает не меньше, чем я по барселоне, аборигены считали, что первыми в великом море появились инапатуа — человеческие личинки со склеенными пальцами и зубами, зажмуренными глазами и ушами без слуха, а когда пришедший с севера ножом прорезал им глаза, уши и рот, они быстренько научились добывать огонь, метать копье и обижать себе подобных

— Идет. Я пока схожу за кофе.

кто знает, сказала она, может быть, мы, со своими обсосанными за тысячи лет леденцами-знаками, всего-навсего инапатуа, а вы — со своими неотесанными, свежесрубленными смыслами — следующая стадия, те, кто только собираются вылупиться из человеческой скучной скорлупки

— Спасибо, дорогой.

надо не забыть спросить у фелис про пришельца с севера, и еще — сказать ей, что белые яблоки в черных пролежинках, рассыпанные в больничном парке, похожи на маленьких сытых далматинцев



Кэл и санитарка вышли, оставив Беа наблюдать за спящим Тристаном. Как только за ними закрылась дверь, девушка достала из кармана ожерелье и сжала его в руке. Она не могла сказать, почему сделала это. Просто ей показалось, что так будет правильно. В подсознании стала формироваться связь между Трисом, ожерельем и тем странным происшествием в ее доме. Но пока Беа еще не могла четко сформулировать мысль. Это было просто какое-то чувство, осознание того, что происходит нечто неординарное.



октябрь, 21

— Вот и мы.



фелис просит, чтобы я снова называл ее полным именем!

Вошел Кэл и протянул ей чашку кофе. Руки Беатрис слегка дрожали, когда она брала чашку, поэтому ей пришлось обхватить ее обеими руками. Кэл смущенно отвернулся, стараясь скрыть осуждающий, сердитый взгляд.





— Кэл, это не то, что ты думаешь, — сказала она спокойно.

октябрь, 21, вечер



— Все в порядке, Беа. Ты не должна оправдываться передо мной.

джоан адальберта фелисия берет меня к себе на выходные

— Я не пьяница, Кэл. — Беатрис уставилась на свои руки, хотя именно они и выдали ее. — Они не поэтому дрожат, это на нервной почве.

чувствую себя детдомовским байковым мальчиком, при слове ванная по телу бегут божественные мурашки

ванна у джоан адальберты фелисии стоит посреди спальни на львиных лапах, фаянс желтеет таинственно, будто помнит финикийцев, а кран изгибает кастильскую гордую выю и плюется холодной и ржавой водой

Кэл помолчал недолго, словно переваривая информацию.

дж. а. фелис приносит горячую воду из кухни — в большом пластиковом ведре, это явно доставляет ей удовольствие, — наливает до краев, швыряет туда щепотку голубоватой соли и подает мне шершавое спартанское полотенце в шахматную клетку, я чувствую себя обнаженным ферзем, уходя, она говорит: не засни! это, как выяснилось, плохая примета, я знаю, о чем она, но это не теперь

— На нервной почве? А это не…

джоан а. фелис сорок девять лет, и по утрам она стоит на голове

в книге мертвых это тоже плохая примета — чтобы головой вниз я не превратился в антипода, предостерегают те, кто ее написал

— Болезнь Паркинсона? Не знаю. Мне вскоре придется сдать много анализов.

и вот еще — на фризе в гробнице рамзеса умерший стоит на голове, я говорю ей об этом, но джоан а. фелис только машет рукой

Кэл сел на стул около кровати, наклонился вперед и дружески потрепал ее по колену.

я и говорю для этого, чего уж тут, она так выразительно машет своей выразительной рукой



— Мне в самом деле жаль, Беа. Почему же ты ничего не сказала на работе?



Она слабо улыбнулась.

октябрь, 22

— Ты имеешь в виду, после того, как они меня выгнали? Люди делают свои выводы, но это не их дело. Кроме того, Стирлинг знает.

ex falso quod libet[130]



Кэл сосредоточенно рассматривал свои ноги, смущенный новым признанием Беа.

я не успеваю даже оттаять, как джоан адальберта фелисия — нет, не могу, слишком длинно! — является в спальню с халатом и книгой, книгу она подносит к моему лицу, чтобы я не брался мокрыми руками, и я покорно читаю: твои фразы смешивают все в одно, твои слова употреблены некстати и выражают не то, что ты хочешь…[131] что это? она смеется: это папирус времен твоего любимого рамзеса, один чиновник написал своему другу, считающему, что создал гениальный роман! захлопнув книгу, она плещет мне в лицо голубоватой соленой водой, я довольно чихаю

Вдруг с кровати раздался сдавленный крик. Поглощенные проблемами Беатрис, они совершенно забыли о своем долге. В это время их подопечный очнулся.

ты понимаешь, что мы в барселоне? говорит она потом, намазывая мне белую булку клюквенным джемом — о восторг и оскомина! — ты ведь видишь, что мы в эшампле, в квартале разногласий? посмотри в окно! я привезла тебя из сан-пау, это на восток отсюда, доктор лоренцо в отъезде, а доктор гутьерес отпустил тебя, тебе повезло



квартал разногласий — ilia de la discordia ? я разногласен с джоан фелис — она в барселоне, а я на мальте, и незачем смотреть в окно, достаточно поглядеть на эту воду, это же голубой грот возле деревни зури, к тому же соль по-мальтийски мель, а я живу на пляже мелихха бэй, все так просто, но разве джоан фелис станет меня слушать? что ж, мальта, раз ты приняла нас, не мне бранить тебя за странность

Тристан кричал и метался. Он не мог понять, где он, куда делись его одежда и оружие. В нос ему кто-то засунул странную прозрачную трубку. Одному Богу известно, для каких пыток это сделано. Рука оказалась упакована во что-то белое и очень сильно болела, гораздо сильнее, чем его обычные боли.

это уже не папирус, это байрон, но все равно хорошо



— Успокойся. Успокойся.



октябрь, 23

Женщина присела на кровать, потому что Тристан пытался вскочить. Она наклонилась и слегка придерживала его за плечи. У нее было доброе круглое лицо с прекрасными зелеными глазами. Женщина выглядела мудрой и понимающей, и от нее очень приятно пахло.

calabacilla



— Ну, давай, — проговорила она спокойно, — ложись скорее. — Тристан понимал ее гораздо лучше, чем того стражника. Теперь он вспомнил и его, и то, что попал в новый мир, и большое темное здание с красивыми окнами. — Меня зовут Беатрис. — Женщина улыбнулась. — А, как твое имя?

давай сходим в твое кафе, говорю я джоан фелис, проснувшись на ее ледащем футоне, на полу в кабинете, кабинет у джоан фелис — это широкий подоконник с компьютером и видом на пассеч-де-грасья, там еще есть кресло и три метра пола, покрытого мелкой похрустывающей плиткой, раньше здесь была ванная, но у джоан фелис все не как у людей, недаром ее зовут калабасилья, а я и не знал, вчера к ней заходил сосед и назвал ее калабасилья негра, она смеялась, это значит тыковка, а я тогда буду мелончило, маленький арбуз

Тристан нахмурился, он терпеть не мог, когда с ним обращались как с ребенком, поэтому попытку Беа успокоить его воспринял, будто с ним нянчатся.

кафе? джоан фелис округляет глаза, у нее глаза цвета мокрого сланца, я забыл, как такой цвет называется в природе, она заплетает косу перед зеркалом в коридоре, потом она сложит из нее баранку и воткнет множество невидимых шпилек, ну да, кафе, говорю я, на террасе теперь холодно, но можно посидеть внутри, к тому же ангел замерз там один, я хотел бы с ним повидаться

когда джоан купила кафе, там, на террасе, на месте бывшего фонтана, остался каменный ангел, крылья у него раскрошились, но добродушная усмешка уцелела, точь-в-точь как у того ангела Леонардо, что указывает пальчиком на иоанна на алтаре из капеллы непорочного зачатия

— Тристан, — ответил он. — Я тан. А теперь вы должны позволить мне уйти.

джоан не стала его реставрировать, просто обвела чугунной решеткой, я всегда садился поближе и смотрел ему в лицо, мне казалось, он вот-вот улыбнется мне — как старому знакомому

Беа дала ему встать и осторожно сделать шаг, оставаясь рядом, как будто опасаясь, что у нее может появиться повод подхватить его.

— Хорошо, Тристан…

какое такое кафе, дружок? джоан фелис берет меня за руку и выводит на балкон — он тоже выложен мелкими квадратиками, красными и белыми, перила выгнули черные блестящие спины, точно саламандры в огне, выбирай! — она обводит пространство своей победительной рукой в тяжелых браслетах — отсюда видно все, что мы можем посетить, пройдясь неторопливым шагом, а хочешь — дойдем до ла бокерии? погрызем креветок на мокром мраморном прилавке, она потягивается и щурится, браслеты звенят, ей бы пошел месяц на голове и кобра в волосах, да нет же, твое кафе, джоан, говорю я терпеливо, кафе с марокканскими лампами, где электрический свет прячется в желтоватых каменных шарах

— Смотрите-ка, кто проснулся! — Вернулась санитарка, услышав из палаты Тристана громкие голоса. — Я сейчас позову консультанта, он осмотрит тебя, и ты сможешь идти домой. К счастью, у тебя не перелом, а только трещина. Ты, счастливчик, маленький человек.

бедный мой, бедный, говорит джоан и обнимает меня за шею, серебро холодит мою кожу, и я отстраняюсь, нам надо поговорить, произносит она, поговорить? разве тыковки разговаривают?

Она весело улыбнулась и вышла из палаты, не обращая внимания на его гнев. Юноша еще больше нахмурился.

— Что это еще за консультант? — спросил он Беа.



— Это просто доктор, Тристан. Он должен осмотреть тебя, прежде чем отпустить домой.



без даты

— Домой? — беспомощно отозвался он.



— Тристан, меня зовут Кэл. Я офицер полиции. Полицейский встал, чтобы пожать ему руку. Трису этот жест показался преждевременным, но, тем не менее, он ответил на рукопожатие, подумав, что, очевидно, здесь существует такой обычай.

перечитывал листочки, вырванные из дневника профессора, потом его письмо фионе, найденное мною на стойке портье, утром после гибели оскара и студента, умершего, как авиценна, — от опиума и вина

— Тебе есть куда идти? Я могу порекомендовать общежитие. Видишь ли, нам может понадобиться потолковать с тобой об аварии. Кроме того, надо унести твой меч, здесь не разрешается хранить такие вещи.

почта была уже закрыта, и оскар оставил конверт в отеле, чтобы на него наклеили марку, но кто же станет наклеивать марку для мертвого постояльца? я его взял себе, теперь у меня два письма от профессора, между ними не так уж много дней, а кажется, что первое написано на английском, а второе — на арамейском

наклею марку и отправлю в мадрид, моя вероломная белорукая изольда заслуживает письма с того света

Он виновато улыбнулся.

ее письмо оскару я, между прочим, тоже прочел, у меня ни стыда, ни совести, оно лежало на подоконнике в номере с табличкой можжевельник, и я его стибрил, пока полицейские без толку бродили по комнате, просто увидел ее имя и взял, фиона — последнее двоякопишущее существо, она до сих пор пользуется чернильной ручкой, но это письмо было распечатано — на семи страничках, соединенных красной скрепкой

— А где мои вещи? Я хочу получить их назад.

теперь, когда я все прочел, у меня такое ощущение, что оскар и фиона смотрят в одну и ту же замочную скважину

каждый из них видит изумленный зрачок другого

Трис изо всех сил пытался сдержаться, но было видно, что он на грани истерики.

а комнату никто не видит

— Кэл, можно тебя на минутку?





Беа двинулась по направлению к коридору.

октябрь, 24, ночь

кажется, я запутался

— Я хочу получить свои вещи! — настаивал Тристан. Кэл и Беа отошли в сторону.

эта джоан — фелис! — живет в барселоне и читает лекции по славистике и каталонской литературе, а та джоан — адальберта! — живет на мальте, у нее кафе с марокканскими лампами и гребень в волосах цвета кассельской земли

— Послушай, позволь мне забрать его к себе домой. У меня есть свободная комната. Посмотри, он ведь совсем измотан. Не отправляй его в общежитие.

или наоборот — эту зовут джоан фелис жорди, а у той — нету имени вовсе, но есть буква а с точкой и австралийский паспорт с фамилией штайнербергер?

когда я спросил об этом ту женщину, что купала меня в ободранной чугунной ванне на львиных лапах, она посмотрела на меня озабоченно — будто хирург, трепетно погрузивший отмытые руки в алую мякоть и вытащивший горсть арбузных семечек

— Но он ведь не бродяга и не бездомный, — возразил Кэл. — Я знаю, что он инвалид, но мы обнаружили, что он владеет смертельным оружием. Неизвестно, нормален ли он психически.

я снова что-то сделал не так, верно, доктор?

— Он нуждается в помощи, Кэл. Кэл вздохнул:

у обеих глаза чуть навыкате, коса баранкой, или нет — две косы цвета сажи? ребристые серебряные кольца, искушенность во всем, cafard ? как горсть кунжута Jeu d \' esprit ? как щепоть кардамона, влажность неиспользованной возможности на донышке, с обеими хочется в зеленой лодке дощатые мостки миновать, только с той, мальтийской, хотелось, рубашку скинув, грести размашисто, откидываясь и налегая, откидываясь и налегая, а с этой, барселонской, хочется весла бросить и так сидеть

— Да, я знаю.

совпадения — это язык действительности?





Через три часа Беа и Тристан подъехали к ее дому в Колинтоне. Понадобилось некоторое время, чтобы убедить Тристана сесть в машину, и всю дорогу до дома юноша дрожал и от страха, и от новых, захватывающих впечатлений от самой поездки и от проплывающих за окном городских видов. Он почти ничего не говорил, пока они ехали, но на Монингсайд, где проводились ремонтные работы, Тристан откинулся назад и буквально вжался в спинку сиденья. Беа посмотрела на него в зеркало, и юноша, заметив это, опять с достоинством выпрямился.



— Тебя именно это ис… потрясло тогда, Тристан? Не надо волноваться, оно не причинит тебе вреда. — Они проезжали параллельно месту работ, когда пришлось остановиться у светофора. — Эти машины производят ужасный шум, правда? — улыбнулась она. — Но видишь, ею управляет человек. Он может включить ее или выключить, в зависимости от желания.

Джоан Фелис Жорди

Они поехали дальше, но страх не отпускал Тристана.

То: info@seb.lt. for NN (account XXXXXXXXXXXX)

— Мне не нравится это место, — пробормотал он.

From: joannejordi@gmail.com



— Какое? Моя машина? — спросила Беа спокойно.

Сегодня стало хуже. Увидев меня в дверях палаты, Мозес снова принялся расспрашивать о кафе, а на мой растерянный вопрос, что он имеет в виду, сердито произнес:

— Этот мир. Мне он не нравится.

— Вы ведь не бросили там ангела одного? Вы мне обещали! Его размоет дождем, если оставить его на пустой террасе. Это вам не джинн какой-нибудь, покорно сидящий в марокканской лампе. Его крылья сложены из бумажных листов и становятся камнем, только пройдя через алхимическое превращение, если их раньше не проест шелковичный червь!

Беа ничего не ответила, но почувствовала, что на голове зашевелились волосы.

Боже мой, я чуть с ума не сошла, пока выслушивала это, к тому же он крепко держал меня за руку и на запястье остался лиловый след — что обо мне подумают студенты?

Мрачный Лоренцо остановил меня в коридоре и прошипел прямо в лицо:

Тристан был спокоен, когда они вошли в дом. Беа показала юноше свободную комнату, а потом отправилась в кухню, оставив его одного, чтобы дать время немного освоиться. Может быть, он посмотрит телевизор или еще что-нибудь и успокоится, подумала она. Девушка накормила своего кота Зигги, вполуха прислушиваясь к тому, что происходит в гостиной.

— Это все ваши вольности! Зачем вы таскали его по городу? Вам дали разрешение только на домашний обед. И на душеспасительную беседу при свечах.

— Похоже, Зигги, у нас в доме гость, а?

И снова понес чепуху об экмнестических — право же, это непроизносимо! — и мнемонических конфабуляциях, это — я посмотрела в справочнике — означает сдвиг ситуации в прошлое, то есть утрата реального представления больного о действительности и собственном возрасте, но ведь мы это уже тысячу раз обсуждали, а то, что происходит теперь, похоже на обострение.

Выяснилось, что с утра к вашему брату приходил новый доктор, Хоакин Хосе Эльпидио, которого особенно интересовала мальтийская тема.

Она нарезала коту в миску рыбной мякоти, и тот благодарно замурлыкал, принимаясь за еду. Беа всегда забавляла способность котов есть и мурлыкать одновременно. Она погладила рыжую спинку своего любимца, и в этот момент ее взгляд упал на бутылку джина, стоящую на полке, — «Сапфир Бомбея». Если она и пьяница, как многие думают, то по крайней мере не дешевая. Беа налила себе дозу, эквивалентную двойной в пабе, но потом перелила джин в высокий стакан и разбавила тоником. Услышав в гостиной какое-то движение, крикнула:

Выслушав рассказы об археологах, артефактах и загадочных рукописях, он попросил дать ему почитать прошлогодние записи М., если таковые имеются. М. сказал, что они сгорели вместе с машиной, в которой он жил на пляже в Мелиххе (да, я знаю — это был ржавый фольксваген, разрисованный рекламой местной дискотеки). Он согласился признать, что находится теперь в Барселоне, в неврологической клинике, но считает, что попал сюда недавно, в наказание за то, что поджег свой дом.

— Не хочешь выпить, Тристан? — Ответа не последовало, и она налила ему лимонада. Потом поставила стакан на поднос вместе со своей выпивкой. — Ну, что ты думаешь о моем скромном…

И еще — он, дескать, мог помочь прекрасным людям, но не помог, а осторожничал и держался в стороне, и теперь все эти люди умерли. То есть почти все.

На вопрос врача, ощущает ли он свою вину, Мозес ответил неизвестной мне — как, впрочем, и врачу — стихотворной цитатой:

Закончить вопрос ей не удалось.

их гибель страшная пустяк
они бы умерли и так


После чего заявил, что артефакт у него у самого есть — кольцо с потухшей жемчужиной — вернее, раньше был, но он его закопал. За ненадобностью.

Тристан стоял посреди гостиной, уставившись на какой-то предмет, который он взял с камина. На лице его была смесь ужаса, изумления и благоговейного страха. Костяшки пальцев побелели от напряжения в том месте, где он вцепился в филигранную окантовку рамки.

Люди умирают не оттого, что у них есть артефакты, сказал он, а оттого, что этого хотят другие люди.

— Что случилось? — прошептала она.

ЎQue me lleve el diablo! Знакомые слова!

На вопрос врача, нельзя ли полистать дневник, который М. ведет, не все же, мол, сгорело в мальтийском пожаре, ваш брат сказал, что дневников он теперь не пишет.

— Беатрис. — Тристан поднял глаза, и краска сбежала с его лица, когда он протянул ей фотографию. — Откуда у тебя портрет моего отца?

Потому, что умерла мышь.

— К тому же, — добавил он, махнув рукой в сторону своей медсестры, — жестокосердая Альцина превратила меня в миртовое деревцо, как надоевшего воздыхателя, и писать дневник стало крайне неудобно.

— Как в кромешной темноте договариваются глухонемые любовники? — спросил он через какое-то время, — Они не могут подавать друг другу знаков и не видят шевеления губ, они не могут шептаться, все, что им доступно, — это вибрации и влага, запах и осязание, то есть любовь в чистом виде, которая не доступна нам, потому что у нас другие возможности, беспредельные, ослепительные, заглушающие тихо пощелкивающих сверчков словесной беспомощности.

Так и с моим дневником — вам скучно было бы его читать, это попытка разговаривать с незнакомыми людьми в темноте, не имея в запасе ничего, кроме учащенного дыхания.

ГЛАВА 6

Это я прочла в записи приглашенного доктора Хосе Эльпидио и жалею, что я не слышала этого своими ушами: тот М., которого знаю я, не решился бы на подобное сравнение.

Ужас в том, что этот врач написал беспощадный рапорт на двенадцать страниц и передал его заведующему отделением.



Бумагу мне показали, там черт ногу сломит: чрезмерная рефлекторность сознания, провалы памяти, заполненные вымышленными событиями, бессвязность изложения, аутопсихическая дезориентировка с полной отрешенностью от реального мира, бла-бла-бла… и самое отвратительное — вывод: углубление онейроидного помрачения сознания, нарастание кататонической симптоматики.

Джал не часто испытывал чувство неуверенности в себе. Фактически только одна женщина в целом мире могла вызвать у него такое чувство, и сейчас он смотрел на нее. Вернее, не на нее, а на ее изображение.

На меня как будто небеса обрушились — они же ничего не понимают! Они не в состоянии отличить шевро от шагреневой кожи, эти сапожники!

Помните, что сказал однажды грустный Бертран Расселл: Many people would sooner die than think. In fact, they do.

— Как это исчез? Куда он мог уйти?

Теперь я знаю, что это сказано о психиатрах. Да, эти мальтийские истории и раскаяние в несуществующей вине доказывают некоторую неадекватность, да, да, да. Но ведь он борется со своей больной, опустевшей памятью, пытаясь найти точку опоры, скрепку, способную соединить разрозненные листы, для этого ему нужно, как говорил философ, возвести свое рукотворное небо и войти в гавань общего происхождения вещей, чтобы начать все сначала.

Он понимает, что находится в пространстве сновидения — а значит, его разум в состоянии проснуться, если захочет.

Изображение высокой красивой женщины слегка мигнуло, потому что богиня Фирр потеряла фокус. Колдовала она далеко в Северных землях, используя кровь несчастной блудницы в качестве проводника. Очень быстрое и грязное колдовство. Взгляд Джала не отрывался от лежавшего на полу алебастрово-белого трупа, из которого поднималось изображение его матери, словно призрак души девушки. Впрочем, несчастная никогда не обладала таким величием и внутренним злом.

Теперь, когда они признали ухудшение, врачующие разговоры по душам прекратятся, вы это понимаете? Ему станут давать сильнодействующие средства, и мне страшно даже думать, чем это кончится.

Пожалуйста, заберите его отсюда, иначе это сделаю я.

Джал вздохнул. Нельзя сказать, что он испытывал угрызения совести или жалость к девушке, несмотря на то, что она пару ночей согревала его постель, пока Джал жил в борделе. Фирр могла и не прибегать к такому методу. В конце концов, она богиня. Но нет, все приготовления она обычно оставляла ему. Фирр сказала, что скоро придет. Так скоро, как только Джалу удастся упрочить свои позиции в Сулис Море. Но сейчас, казалось, она не очень спешила. Может, не соскучилась по нему?



И напоследок спрошу вас еще раз, desesperadamente[132] : что произошло с Мозесом восемнадцать лет тому назад? Страшная ссора? Убийство? Непристойная сцена, которой он стал свидетелем? Разочарование, отверженность? Что-то должно было произойти, я даже примерно представляю когда: в его рассказах о Вильнюсе явственно проступает временная граница, а дальше — тишина, нарочитая lacuna della memoria.

Джал почувствовал, как защемило сердце при мысли, что у нее мог появиться новый любовник.