© Иллюстрация, Б. Карафёлов, 2020
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020
Глава 1
Завтра
– Я старая и толстая…
– Ты царственная и роскошная.
– Нет, я старая и толстая.
– Ты дура и дылда. Я тобой надышаться не могу!
Он поднялся с кровати, подобрал подушку с пёстрого половика, закинул её в глубокое кресло, разлаписто и кудряво занявшее целый угол. Походил босиком по приятному теплу деревянного пола, будто проверяя собственную устойчивость, и подошёл к окну… Сияющий поплавок луны танцевал в стремительной дымке облаков; полчища кузнечиков дружно выжигали серебряную чернь деревенской ночи; комната плыла сквозь перистые тени медленно, как в волшебном фонаре, – тюлевая занавеска шевелила плавниками.
Он потоптался у стола, включил настольную лампу и залюбовался – эх, и лампа же: бронзовый сатир держит в поднятой руке увесистый гриб густого жёлтого света – мёд текучий, золотой пчелиный рай.
И чего только не найдёшь на этом столе! Под приподнятым копытом сатира лежит серебряная гильотинка для сигар, с двойным лезвием (кто, интересно, курит здесь сигары?); уютно уселись друг в дружку две кофейные фарфоровые чашки, в верхней – сохлая бурая лужица. А чернильный прибор какой: чёрное дерево, золочёная эмаль, всё до блеска начищено, и часы, и обе чернильницы. Да на черта ж человеку ныне письменный прибор?! И вдруг вспомнил: такой же обаятельный кавардак был в мастерской у дяди Пети, на гигантской плоскости его рабочего стола. А приглядишься – всё под рукой, и всё необходимо, всё на своих местах. Так и тут: каждый предмет кажется уместным, и поставлен-положен в порядке, потребном именно хозяйке. И огромное окно, в котором мчатся тучи, вьются тучи, – и оно стоит в правильном месте: напротив кровати, чтобы, средь ночи проснувшись, увидеть, как скачет луна в бородатой улыбке разбойного неба.
Но главное, плыл по комнате, утягивая к нутряному теплу расхристанной постели, запах любимой, аромат её разгорячённого лона, – потерянная и обретённая мечта, сны, страсть, тайная суть всей его почти минувшей жизни. Всё, что обрушилось на него часа три назад, выдернуло из годами накопленной хандры, из обрыдлых скитаний; что контузило, швырнув лицом, дрожащими губами в воронку взрыва – в благоуханную тишину её незнакомой полной груди, белой шеи, длинных сильных ног, в тисках которых минут пять назад блаженно содрогалось его тело.
– А этот шеф-повар на все времена, – осторожно заговорил он, покручивая и наклоняя козлоногого так и сяк, отчего жёлтая патока света лениво перетекала со стола на стену, доплёскивала до кровати, золотила голое плечо Надежды, огнисто вспыхивая в волосах. – Этот велеречивый Цукат… он тебе – кто?
– Он мне – душевный раздолбай.
Хороший правильный ответ. Приструнить чудовище. В незапамятные времена он бы кинулся в ванную проверять – сколько зубных щёток стоит в стакане.
«Начинается, – думала она, мысленно усмехаясь, с томительным потягом перекатываясь на бок и уютно подминая подушку под локоть. – Полюбуйтесь на него: уже прощупывает границы вернувшихся владений. Неисправим!»
– …и мы же договорились: всё – завтра…
– Завтра, завтра, – поспешно согласился он. Сатир мигнул, погас и вновь озарил напряжённое и уже страдающее лицо, которое совсем недавно восходило и восходило над ней в изнеможении расплавленного счастья.
Они и впрямь договорились.
Едва выпроставшись из первой то ли сшибки, то ли погони друг за другом, то ли совместного улепётывания по тропинке длиною в жизнь; едва, откинувшись на подушку, ещё задыхаясь, он простонал:
– Годами… го-да-ми!..
Надежда, прикрыв ладонью ему губы, строго сказала:
– Завтра!
Сейчас, подперев голову рукой, она молча следила за тем, как со сдержанной опаской он осваивается в комнате, в её спальне, в её любимом логове, – ещё робея, ещё не понимая своего места: гость? хозяин? бывший муж? новый любовник? – как сторожко двигаются ноги его, плечи, спина… Смотрела и думала: надо же, как жизнь сохранила это поджарое тело, даже досадно. И чего он вскочил, будто кто за ним гонится, и кого высматривает в окне, в тёмной деревенской глуши? Нет, приказала себе, не думать, не задавать вопросов. Всё – завтра…
Последние часы она и сама переплавилась в чьё-то молодое-пытливое тело и жадно плыла, как в отрочестве – в реке или в бассейне, с удивлённой радостью ощущая гибкую хватку потаённых мышц, очнувшихся от многолетней спячки, и сладость узнавания его естества, его самозабвенной яростной нежности. Одного лишь боялась: вот закончится ночь, они увидят морщинки друг друга и осознают всю тщету, всю запоздалость этой встречи; навалится вновь одиночья тоска, протяжённая пытка окаянной разлуки, трусоватая гниль его давнего предательства, – вся эта горечь отравленной пустоты.
* * *
Тремя часами ранее, едва Изюм деликатно и огорчённо притворил за собой дверь веранды, Аристарх, с грохотом отшвырнув с дороги стул, молча ринулся на неё, рванул к себе, сграбастал!
Она пыталась отпрянуть, вырваться… Шарила онемевшими руками по его спине, упиралась ладонями в грудь. Горло дрожало, не в силах выдавить ни звука:
– …нет… я не… н-не смей! – всё это полузадушенным писком.
– Ну, хватит! – рявкнул он, обоими кулаками впечатывая её в себя так, что сквозь свитер она чувствовала, как гулко-дробно колотится его сердце. – Мало тебе, что ты с нами сделала?!
Ткнулся носом, губами в её шею, за ухо, шумно и протяжно вдохнул, как ныряльщик перед погружением в глубину. И пока они стояли так на пороге кухни, в радужной арке света от лампы – сцепившись, сплетясь в странном разрывающем объятии, – поток жалких суетных мыслей проносился в её голове, защищая сознание от того подлинного, невероятного, что происходило в эти вот минуты: «Душ не успела с дороги… ужас… потная мерзкая старуха. А этого изгнать беспощадно! Всю жизнь… ни капли тепла…»
Ноги дрожали, как после долгой изнурительной болезни.
Аристарх вновь глубоко втянул в себя воздух:
– Наконец-то! Четверти века не прошло… – отшатнулся, обхватил ладонями её лицо, обежал судорожными пальцами, обыскал синими волчьими глазами:
– Хрен ты теперь от меня сбежишь, осуˊжденная! Я был тюремным врачом, да и сам стал отбросом общества. Я просто тебя убью!
«Главное, до постели не допустить…» – думала Надежда в панике, ужасно ослабев, как-то внутренне обмякнув: её тянуло бессильным кулём свалиться на пол, в глотке застрял протестующий вопль, голова плыла в оранжевом пожаре – как на Острове, когда он напоил её, пятнадцатилетнюю, дорогим Бронькиным рислингом. Мысли вскачь неслись, сталкиваясь и топча одна другую: «Не допустить, чтоб увидел толстую задницу, сиськи эти пожилые… Нет, никогда, ни за что!»
…Минут через десять они оказались в её спальне, как-то умудрившись доковылять туда по тёмной лестнице, по-прежнему обречённо сплетясь, поминутно заваливаясь на перила, обморочно нащупывая губами друг друга. И уже совсем загадочным образом исхитрились одолеть пуговицы-петли, рукава, штанины и «молнии», ежесекундно бросая это занятие, чтобы в темноте вновь нащупать, схватить и не отпустить… – будто неведомая сила могла растащить их по далёким закраинам вселенной.
– Молчать, это медосмотр, – сказал он, освобождая её грудь от лямок-бретелек и прочих ненужных материй. – Вряд ли сегодня доктор сгодится на нечто большее, от страха.
И она засмеялась и заплакала разом: с ума же сойти, двадцать пять лет! – и оба, неловко рухнув на кровать, закатились к стенке, где затихли в медленном, нежном, сладком ожоге слившихся тел.
* * *
…Птица заливалась где-то рядом, в ближней тёмной кроне за карнизом – неистово, пронзительно, острыми трелями просверливая темноту. Аристарх и сам не заметил, как отворил окно – видимо, когда в очередной раз его сорвало с постели. Его нещадно трепало, а время от времени даже подбрасывало, и тогда он пускался рыскать по комнате, пытаясь унять трепыхание в горле странного обжигающего чувства: счастья и паники.
Хотя самое первое, самое пугающее было позади.
Смешно, что он боялся, как пацан, – матёрый самец в расцвете мужской охотной силы. Да нет, думал, не смешно совсем. И никогда бы не поверил, что с первого прикосновения их разлучённые тела, позабывшие друг друга, смогут мгновенно поймать и повести чуткий любовный контрапункт оборванного давным-давно, древнего, как мир, дуэта. Это было похоже на отрепетированный номер, нет, на чудо: так с лёту подхватывают обронённую мелодию талантливые джазисты; так, не переставая болтать после трёхнедельной разлуки, бездумно сплетаются в собственническом объятии многолетние супруги.
Но жизнь была прожита, и прожита без неё; и в отличие от девичьего образа, за минувшие годы истончённого до прозрачности в воспоминаниях и снах, там, за спиной его, на истерзанной кровати лежала зрелая сильная женщина, его прекрасная женщина, дарованная ему детством, юностью, судьбой… и наотмашь, чудовищно отнятая.
Сознавать это было невыносимо, гораздо больнее, чем просто жить без неё изо дня в день, из года в год, – как он и жил все эти четверть века.
Он вскакивал, метался, замирал перед окном и возвращался к ней, до изнеможения стараясь вновь и вновь слиться до донышка, очередным объятием пытаясь навсегда заполнить все пустотелые дни их бездонной разлуки… Он уже чувствовал, как она устала, и понимал, что надо бы отпустить её в сон.
Но невозможно было представить, что он опять останется один, что она опять исчезнет – хотя бы и на час. Ночь раздавалась и раздваивалась, струилась, убегала по чёрным горбам шепотливых крон; стрекот кузнечиков давно рассеялся по траве и кустам, зато кто-то залихватский тренькал и пыхал тлеющими угольками неслышно подступающей зари…
– Это что за…
– …поёт, в смысле? Может, дрозд…
– …нет, соловей, конечно… Дрозд в конце полощет так, а этот… Слышь, как сверлит и перехватывает… В Вязниках, помнишь, они и на прудах, и в городе…
Модиано Патрик
Утраченный мир
Патрик Модиано
Утраченный мир
Пер. с франц. - Ю.Яхнина.
Посвящается Доминике
1
Странно слышать французскую речь. Спускаясь по трапу самолета, я почувствовал легкий укол в сердце. В очереди у таможни я разглядывал свой теперешний паспорт, бледно-зеленый, с двумя золотыми львами - эмблемой моей приемной родины. И вспоминал другой - в темно-синей корочке, который когда-то, когда мне исполнилось четырнадцать, мне выдали от имени Французской Республики.
Назвав шоферу адрес отеля, я с опаской ждал, что он заведет со мной разговор, - ведь я отвык объясняться на родном языке. Но он за всю дорогу не проронил ни слова.
В Париж мы въехали по авеню Порт-Шамперре. В воскресенье, в два часа пополудни. Июльское солнце освещало безлюдные улицы. Я подумал, уж не город ли это призрак, подвергшийся бомбардировке и покинутый своими обитателями. Быть может, за фасадами домов скрываются груды обломков? Такси бесшумно набирало скорость - казалось, мотор заглох, но колеса сами собой неудержимо катят вниз по склону бульвара Мальзерб.
Окна моего номера в отеле выходили на улицу Кастильоне. Я задернул бархатные занавеси и уснул. Проснулся я в девять вечера.
Я спустился поужинать в ресторан. Было еще светло, но зажженные бра заливали зал резким светом. За соседним столиком сидела чета американцев: она - блондинка в темных очках, он - в узком клетчатом пиджаке вроде смокинга. Мужчина курил сигару, на его висках поблескивали капли пота. Мне тоже было очень жарко. Метрдотель обратился ко мне по-английски, я ответил ему на том же языке. По его покровительственному обращению я понял, что он принял меня за американца.
На улице сгустилась тьма, душная, безветренная тьма. Под аркадами улицы Кастильоне я то и дело натыкался на туристов - американцев и японцев. У решетки сада Тюильри стояло множество автобусов, на подножке одного из них пассажиров встречал молодой блондин в форме стюарда с микрофоном в руках. Он громко и быстро говорил на языке, изобилующем гортанными звуками, и то и дело закатывался смехом, похожим на ржание. Он сам захлопнул дверь автобуса и сел рядом с водителем. Автобус покатил по направлению к площади Согласия - голубой автобус, на боку которого красными буквами было выведено: DE GROTE REISEN. ANTWERPEN [Дальние путешествия. Антверпен (нидерл.)].
Дальше, на площади Пирамид, снова автобусы. Группа молодых людей с бежевыми холщовыми сумками через плечо развалилась у памятника Жанне д\'Арк. Они передавали из рук в руки длинные батоны и бутылку кока-колы, содержимое которой наливали в картонные стаканчики. Когда я проходил мимо, один из них встал и о чем-то спросил меня по-немецки. Поскольку немецкого я не знаю, я пожал плечами в знак того, что ничем помочь не могу.
Я углубился в аллею, через весь сад до самого Королевского моста. В начале аллеи стоял полицейский фургон с погашенными фарами. В него заталкивали какую-то тень в костюме Питера Пэна. Призрачные фигуры мужчин, еще нестарых, с короткой стрижкой и с усиками, державшихся очень прямо, бродили по аллеям и вокруг фонтанов. Стало быть, эти места посещают люди того же сорта, что и двадцать лет назад, хотя уборной, которая находилась за кустами самшита слева от Триумфальной арки на площади Карусель, больше нет. Я вышел на набережную Тюильри, но перейти Сену и прогуляться в одиночестве по левому берегу, где прошло мое детство, не решился.
Я долго стоял на краю тротуара, глядя, как мчится поток машин, как мигают красные и зеленые огни светофоров, а по ту сторону реки темнеет заброшенная громада вокзала Орсэ. Когда я вернулся назад, аркады улицы Риволи опустели. На моей памяти в Париже ночью никогда не бывало такой жары, и это еще усугубляло ощущение ирреальности, охватившее меня в этом городе-призраке. А может, призраком был я сам? Я искал, за что бы мне ухватиться. На месте отделанного панелями парфюмерного магазина на площади Пирамид было теперь Бюро путешествий. Перестроили вход и холл отеля \"Сент-Джеймс-э-д\'Олбени\". Но если не считать этого, все осталось как было. Все. Однако напрасно я твердил себе это шепотом - я терялся в этом городе. Он больше не был моим, он замыкался при моем приближении, словно забранная решеткой витрина на улице Кастильоне, перед которой я стоял, тщетно пытаясь разглядеть в ней свое отражение.
У отеля ждали такси, мне захотелось взять машину и покататься по улицам Парижа, чтобы вновь увидеть знакомые места. Но я вдруг испугался, как больной в первые дни выздоровления пугается слишком резких движений.
В отеле портье поздоровался со мной по-английски. На этот раз я ответил ему по-французски - видно было, что он удивлен. Он протянул мне ключ и голубой конверт.
- Вам звонили по телефону, месье...
Я раздвинул бархатные занавеси и распахнул обе створки застекленной двери. На улице было еще жарче, чем в комнате. Перегнувшись через перила балкона, слева можно было рассмотреть тающую в сумраке Вандомскую площадь, а еще дальше - огни бульвара Капуцинок. Время от времени к отелю подъезжало такси, хлопали дверцы, до меня долетали обрывки итальянской или английской речи. И мне снова захотелось выйти и пойти по городу куда глаза глядят. А в этот самый час кто-то приехал в Париж впервые и с волнением и любопытством ступает по улицам и площадям, которые мне нынче вечером кажутся мертвыми.
Я разорвал голубой конверт. В мое отсутствие в отель звонил Еко Тацукэ и просил передать, что, если мне угодно с ним встретиться, завтра он весь день проведет в отеле \"Конкорд-Лафайет\" на Порт-Майо.
Я был доволен, что он предложил встретиться за ужином в поздний час мысль о том, чтобы по такому пеклу тащиться по Парижу днем, приводила меня в ужас. К вечеру я немного прошелся по улицам, держась все время в тени аркад. На улице Риволи я зашел в английский книжный магазин. На секции детективных романов я увидел одну из своих книг. Стало быть, в Париже продаются романы серии \"Джарвис\" Эмброуза Гайза. Но фотография автора на супере была совсем слепой, и я подумал, что здесь, во Франции, никто из тех, кто когда-то меня знал, не догадается, что Эмброуз Гайз - это я.
Я полистал книгу с таким чувством, будто Эмброуз Гайз остался по ту сторону Ла-Манша. Двадцать лет моей жизни вдруг куда-то канули. Эмброуз Гайз исчез с лица земли. А я вернулся к своим истокам, в пыльный и знойный Париж.
Но на пороге отеля у меня вдруг тоскливо сжалось сердце: нельзя вернуться к своим истокам. Разве сохранился хоть один-единственный свидетель моей прежней жизни, помнящий того мальчугана, который бродил по улицам Парижа, словно сливаясь с ними? Разве кто-нибудь опознает его под личиной английского писателя, в полотняной куртке цвета беж, автора романов о Джарвисе? Вернувшись в свой номер, я задернул занавеси и улегся на кровать. Я стал проглядывать газету, которую, пока меня не было, сунули под дверь. Я так давно не читал по-французски, что у меня опять тоскливо защемило сердце, словно после долгой потери памяти передо мной вдруг снова забрезжило мое собственное прошлое. В низу одной из полос мой взгляд случайно упал на перечень экскурсий и лекций, намеченных на завтра:
Эйфелева башня. 15 ч. Сбор у северной опоры.
Достопримечательности и подземелья горы Сент-Женевьев. 15 ч. Сбор
на станции метро \"Кардинал Лемуан\".
Старый Монмартр. 15 ч. Сбор на станции метро \"Ламарк-Коленкур\".
Сто гробниц Пасси. 14 ч. Сбор на углу авеню Поля Думера
и площади Трокадеро.
Сады старого Вожирара. 14 ч. 30 м. Сбор на станции метро \"Вожирар\".
Особняки северного Марэ. 14 ч. 30 м. Сбор у выхода из метро \"Рамбюто\".
Канал Урк - малоизвестные маршруты: мост Ла-Вилетт и пакгаузы
набережной Луары. 15 ч. Сбор на углу Крымской улицы и набережной Луары.
Особняки и сады Отейя. 15 ч. Сбор на станции метро \"Мишель-Анж - Отей\".
– …и в зарослях жимолости-бузины… а уж в садах!
Продолжительность экскурсий 1 час 45 минут
(\"Памятники прошлого сегодня\").
Завтра, если мне станет слишком одиноко в этом летнем Париже, я смогу пойти на одну из этих экскурсий. А сейчас пора ехать к Тацукэ. Стемнело. Такси катило по Елисейским полям. Лучше бы я прошелся пешком, смешался с толпой гуляющих, заглянул в \"Спортивное кафе\" на авеню Гранд-Арме, чтобы усладить свой слух болтовней конюхов и шоферов. Это помогло бы мне постепенно заново освоиться в Париже. Впрочем, к чему? Отныне мне надо смотреть на этот город как на любой другой чужеземный город. И приехал я сюда единственно ради встречи, которую мне назначил японец. К тому же, едва такси свернуло на бульвар Гувьон-Сен-Сир, я убедился, что \"Спортивного кафе\" больше нет. На его месте возвели дом из голубоватого стекла.
– Мама знала всех птиц…
У портье отеля \"Конкорд\" я спросил, где найти месье Еко Тацукэ. Он ждал меня в ресторане на восемнадцатом этаже. Лифт скользил вверх в ватном безмолвии. Холл покрыт оранжевым паласом. На стальной перегородке надпись золотыми буквами: \"ПИЦЦЕРИЯ-ПАНОРАМА ФЛАМИНИО\" - стрелка указывала, где вход. Музыка, лившаяся из невидимых репродукторов, напоминала ту, что звучит в аэропортах. Официант в бордовой куртке указал мне угловой столик у окна.
– …у тебя рука, наверное, занемела…
За столиком сидел учтивый японец в сером костюме. Он встал и несколько раз наклонил голову в знак приветствия. Глядя на меня с улыбкой, он изредка подносил к губам сигарету в мундштуке, и я тщетно пытался определить, что кроется в его улыбке - ирония или дружелюбие. В зале музыка аэропорта звучала приглушенно.
– Нет, не шевелись! Прижмись ещё больней. Двадцать пять лет…
- Mr.Tatsuke, I presume? [Полагаю, мистер Тацукэ? (англ.)] - спросил я.
- Pleased to meet you, Mr.Guise [Рад вас видеть, мистер Гайз (англ.)].
– …молчи!
Официант принес карточку, и Тацукэ на чистом французском языке сделал заказ:
– …двадцать пять лет мы могли вот так, обнявшись, из ночи в ночь, из года в год! Что ты наделала с нашей жизнью, мерзавка!
- Два салата Фламинио, две пиццы по-сицилийски и бутылку кьянти. И пожалуйста, чтобы салаты Фламинио были заправлены по всем правилам.
Потом он повернулся ко мне.
– Перестань! Ну, перестань, умоляю… лучше про маму.
- You can trust me... It\'s the best pizzeria in Paris... I am fed up with french cooking... I\'d like something different for a change... You would surely prefer a french restaurant? [Положитесь на меня... Это лучшая пиццерия в Париже... Мне надоела французская кухня... Мне хотелось для разнообразия чего-нибудь другого... Но вы, наверное, предпочли бы французский ресторан? (англ.)]
– …мама очень птичьим человеком была. Знала все их имена и кто как поёт… Когда мы с ней шли куда-то, по пути показывала и объясняла. Я всегда удивлялся: «Откуда ты знаешь?» Она лишь улыбалась. А потом, годы спустя, понял, когда узнал…
- Not at all [вовсе нет (англ.)].
- Yes... I was wrong... I should have taken you to a french restaurant... You probably are not used to french restaurant... [Конечно... предпочли бы... Я совершил промах. Мне надо было пригласить вас во французский ресторан... Вы ведь, наверно, не знакомы с французскими ресторанами... (англ.)]
– Узнал – что?
Последнюю фразу он произнес усталым тоном превосходства, словно обращаясь к заурядному туристу, которому должен показать Paris by Night [ночной Париж (англ.)].
– Её бабушка была известным фенологом… орнитологом? – ну птичьим профессором.
- Не суетитесь, старина, я люблю пиццу, - грубо заявил я ему по-французски, вновь после стольких лет обретая говор моего родного городка Булонь-Бийанкура.
Он выронил мундштук, раскаленный кончик сигареты прожег дырочку в скатерти, но Тацукэ ничего не замечал, так его поразили мои слова.
– Это которая – с маленькой мамой по поездам, и руки примёрзли к поручням, и умерла в Юже на станции?
- Держите, старина, а то загорится - и с концами, - сказал я, протягивая ему мундштук с сигаретой.
На этот раз я уловил в его взгляде легкую тревогу.
– …да-да. Ты всё помнишь, отличница. Боже, что ты натворила с нами, что ты натворила, горе какое…
- Вы... вы прекрасно говорите по-французски...
– …а соловьёв ходили слушать на пруды. На первый и на третий. Там островок питомника тянулся в сторону Болымотихи, смородинный такой островок, одуряюще пахло. Ты стал… таким…
- Вы тоже...
– …м-м-м?
Я любезно ему улыбнулся. Он был польщен и мало-помалу пришел в себя.
– …другим, новым. Тело… повадка иная…
- Я пять лет проработал во Франции, в пресс-агентстве, - сказал он. - А вы?
– …Я старый хрен. А ты разве помнишь меня – прежнего?
- О, я...
Я тщетно искал слова - он не стал настаивать. Подали салаты Фламинио.
– Я помню всё, каждый раз…
- You like it? [Ну как, вам нравится? (англ.)] - спросил он.
– …ты вспоминала…
- Очень. Я был бы рад продолжить разговор по-французски.
- Как вам угодно.
– …каждую ночь. Что это за шрам тут?
Он был явно сбит с толку тем, что я так свободно говорю по-французски.
- Вам пришла удачная мысль назначить мне встречу в Париже, - сказал я.
– …ерунда, заключённый пырнул осколком лампы. Не убирай руки, да, так! Ещё… не торопись… господи… господи…
- Вас это не слишком затруднило?
- Ничуть.
Ей подумалось: а я ведь и забыла, как это вообще бывает, как это… ошеломительно. Но то была другая любовь: властная, неторопливая, взрослая. Оба они изменились, но сквозь биение пульса, сквозь кожу давно разлучённых тел с первого прикосновения жадно, неукротимо пробивалась та, предначертанная тяга друг к другу, та положенность друг другу, которую не уберегли они и вдруг вновь обрели – бог знает где, в какой-то деревне, посреди вселенной, посреди – да и не посреди уже, – остатней жизни…
- Мое издательство часто посылает меня в Париж. Мы переводим много французских книг.
- Я благодарен вам, что могу говорить с вами по-французски.
Наклонившись ко мне, он мягко сказал:
- Что вы, месье Гайз, не стоит благодарности... Французский язык так прекрасен...
– А ты знал, что мы встретимся?
Музыка умолкла. За большим столом у входа в ресторан расположилась группа японцев - провозгласив какой-то тост, они, стоя, один за другим резким движением поднимали бокалы шампанского. В очках, приземистые, бритоголовые, они казались людьми другой породы, чем Тацукэ.
– Никогда не сомневался…
- Японцы питают слабость к Парижу, - сказал он задумчиво, выбивая мундштук о край пепельницы. - Представьте, месье Гайз, в ту пору, когда я здесь жил, я был женат на очаровательной парижанке. Владелице косметического салона... К сожалению, мне пришлось возвратиться в Японию, а она не захотела поехать со мной... Я так больше ее и не видел. Теперь она живет где-нибудь там, среди всех этих огней...
– …я с утра чего-то ждала, психовала… даже с работы ушла…
Он наклонил голову и сквозь оконное стекло устремил взгляд на Париж, почти весь правый берег которого лежал перед нами как на ладони; рядом на треножнике была укреплена подзорная труба, из тех, что устанавливают в местах, посещаемых туристами, только, чтобы посмотреть в нее, не было необходимости бросать в прорезь монету. Тацукэ прильнул глазом к окуляру и стал переводить трубу из стороны в сторону. Он то старался круговым движением охватить широкую панораму, то перемещал объектив миллиметр за миллиметром, то вдруг надолго останавливал его, устремив взгляд в какую-то точку. Что он искал? Свою жену? У меня не было нужды в подзорной трубе. Мне довольно нескольких ориентиров - Эйфелевой башни, собора Сакре-Кер, Сены, - и перед моим мысленным взором встает переплетение знакомых улиц и знакомые фасады.
– …и чего, думаю, меня тянет к этому балаболу в бригаде, на что он мне? Вечно какую-то хрень несёт…
- Взгляните, месье Гайз...
– …а когда возвращалась, чудом не столкнулась с лошадью. Белая, смирная такая кобыла, на ней – парнишка. У меня чуть сердце горлом не выскочило… А он, дурачок, совсем не испугался, представляешь? – к окну склонился и говорит, улыбаясь: «Ты что, совсем меня не ждала?»
Он пододвинул ко мне треножник. Теперь и я прижался глазом к окуляру. Никогда в жизни не приходилось мне смотреть в такую мощную подзорную трубу. Я задержал взгляд на площади Перер - мне были видны не только головы клиентов, сидевших за столиками на террасе кафе, но даже собачонка, застывшая на обочине тротуара. Потом я нацелил трубу на авеню Ваграм. Вдруг удастся разглядеть на улице Труайон увитую плющом галерею на крыше отеля, в котором я когда-то жил. Но нет. От площади Терн до площади Звезды авеню Ваграм так ярко переливалась огнями, что все вокруг по контрасту тонуло в темноте.
- Глядя в эту трубу, так и бродил бы часами по Парижу. Не правда ли, месье Гайз?
– …думаю, какого чёрта согласился к нему ехать, деревня какая-то, опять его болтовня… И вдруг он говорит: «Оркестрион!» – а у меня сердце: «Бух!» И говорит: «Соседка эксклюзивная…»
Теперь в зале ресторана, кроме нас, не осталось ни души. Отстранив подзорную трубу, я стал смотреть на Париж через оконное стекло. Город показался мне вдруг таким же далеким, словно какая-нибудь планета, наблюдаемая из обсерватории. Внизу были огни, шум города, духота июльской ночи - а здесь у меня зуб на зуб не попадал от слишком прохладной струи кондиционера, здесь царили тишина и полумрак и слышно было только, как Тацукэ тихонько выбивает о край пепельницы свой мундштук.
– …а часов с шести вечера уже просто знала, – ждала. Потому так разозлилась, когда Изюм со своим: «Эй, хозяйка!» – появился…
- Медам, месье, мы пролетаем над Парижем...
Он произнес эту фразу голосом стюарда, но лицо его сохраняло при этом удивившее меня печальное выражение.
– …и ударило уже на ступенях веранды: сначала – запах, как в доме на Киселёва, потом – голос, и, как в снах все эти годы, – огненная вспышка волос! Дальше не помню…
- А теперь, месье Гайз, поговорим о делах...
Из кожаной папки, стоявшей у ножки его кресла, он извлек ворох каких-то бумаг.
Где-то звали рассвет петухи, по окрестным дворам разноголосо брехали собаки, а с опушки ближнего леса то и дело задышливо ухал филин.
- Вот контракты, которые вы должны подписать... Текст на японском и английский перевод... Впрочем, вы уже знакомы с содержанием документов... Можете подписать их, не читая...
Речь шла о трех различных сделках: о покупке права на издание \"Джарвиса\" в виде серии комиксов, на телевизионный сериал и, наконец, на выпуск игрушек, костюмов и различных сувениров с использованием некоторых эпизодов \"Джарвиса\" для универсамов \"Кимихира\" в Токио.
Ночь тронулась в обратный путь, и небо повисло над крышами деревни исполинским куском ветчины, с розовеющими прослойками зари. Слепая луна застряла в нем алюминиевой крышкой от пива.
- Честно говоря, месье Гайз, я не совсем понимаю, почему мои соотечественники в Японии увлекаются вашими книгами...
- Я тоже.
Он подошёл к окну, выглянул наружу, дав прохладному воздуху себя обнять, окатить волной и слегка успокоить. Вернулся к Надежде, неподвижно лежащей лицом к стене (мелькнуло: библейская жертва под занесённым ножом), тихонько прилёг сзади, уже не смея будить. Лишь продел обе руки у неё под грудью, сцепил их, вжался всем телом и замер, тихонько поглаживая подбородком её плечо. Бормотнул еле слышно: «Это моё».
Он вложил мне в руки платиновое перо. Я поставил свою подпись на каждой странице контракта. Потом он протянул мне бледно-голубой чек с розовым готическим шрифтом.
– М-угу… начертай: «Здесь была талия», – отозвалась она сонно, хрипло.
- Возьмите, - сказал он. - За эти три сделки мне удалось выговорить для вас восемьдесят тысяч фунтов аванса.
Я рассеянно сложил чек вдвое. Он сунул бумаги обратно в папку, рывком задвинул молнию.
– Вот здесь… а здесь? – нежно провёл пальцем линию вдоль бедра.
- Все в порядке, месье Гайз... Вы удовлетворены?
– Здесь задница. Можно подняться на эту гору… или укрыться в тени этой туши.
- Вы, наверно, считаете, что мои произведения - литература весьма дурного сорта.
- Это не литература, месье Гайз. Это нечто иное.
– Я тебя вышвырну из постели, если не прекратишь оскорблять мою красавицу жену.
- Совершенно с вами согласен.
– Я похудею…
- В самом деле?
– Ни в коем случае! У меня проблема с четвёртым позвонком, мне велено спать на мягком.
– Наглец. По тому, как ты кувыркался, никаких проблем у тебя нет.
- Когда я двадцать лет назад начал серию \"Джарвисов\", я вовсе не задумывался над тем, какие книги я буду делать, хорошие или плохие, главное было заняться делом. Наверстать время.
– Ты просто не в курсе: я старый больной человек.
- Стыдиться вам нечего, месье Гайз. Вы идете по стопам Питера Чейни и Яна Флеминга.
Он протянул мне золотой портсигар с бриллиантовым запором.
– Ха… – она опять затихла, но минуту спустя прошептала самой себе: – …волосы на груди стали гуще, лопатками чую… кудрявые…
- Благодарю вас. С тех пор как я начал писать, я не курю.
– …и седые…
- Но откуда вы так хорошо знаете французский?
- Я родился во Франции и жил здесь до двадцати лет. Потом мне пришлось покинуть Францию, и я начал писать на английском.
– Да?!
- А вам не трудно писать по-английски?
– Вот утром увидишь. Первым поседело сердце – давно и сразу, ещё когда по первому кругу тебя искал. Когда твой армянский святой меня не пожалел.
- Нет. Я хорошо знал язык. Моя мать была англичанка. Она с давних пор жила в Париже. Была танцовщицей в мюзик-холлах.
– А сколько их было, этих кругов?
- Ваша мать была... girl? [здесь: танцовщица мюзик-холла (англ.)]
– Много разных. Дольше всех – бумажный. Запросы, запросы… Сначала на Надежду Прохорову, а их толпы обнаружились, ты вообразить не в силах. Только моей нигде не оказалось.
- Да. И притом одной из самых хорошеньких парижских girls...
– …я же сменила…
Он устремил на меня долгий взгляд - в нем была тревога и жалость.
- Я очень рад, что вы назначили мне встречу в моем родном городе, сказал я.
– Потом стал варьировать фамилии. Материнскую помнил, а бабкину не знал. Не догадался… Потом появился интернет… Нет, это длинная сага. Всё – завтра.
- Проще было послать вам по почте в Лондон контракты и чек...
– …завтра, да…
- Нет-нет... Мне нужен был предлог, чтобы вернуться в Париж... Я не показывался сюда двадцать лет...
- Но почему вы уехали из Франции?
– Постой. А родинка?!
Я подыскивал какие-то общие, неопределенные слова, чтобы уклониться от ответа.
– …какая ещё родинка…
- Жизнь - это ведь смена циклов... Время от времени она приводит тебя к ячейке с надписью \"отъезд\". С тех пор как я в Париже, у меня такое чувство, будто Эмброуза Гайза больше нет.
– …моя любимая, вот здесь! Чечевичное зёрнышко! Караул!
- У вас в Париже остались родные?
– А! Кожник сказал убрать. Лет восемь уж…
– Кража моего имущества!
- Никого.
– …ну, давай уже спать, у меня всё плывёт, я лыка не…
На мгновение он поколебался, точно боясь сморозить глупость.
…кто-то на цыпочках пробежал по листве, шёпотом пересчитывая наличность. В комнату плеснуло прохладой, рассветные шорохи потекли внутрь суетливой струйкой-шебуршайкой… Сквозь бисер тонкого дождя он слышал или чуял, как вспарывают землю выпуклые шляпки грибов…
- В общем, вы хотели совершить паломничество?..
Он произнес эту фразу торжественным тоном - у меня мелькнула мысль, уж не подтрунивает ли он надо мной.
– Ты задремал и говорил на каком-то рваном языке.
- Поездка могла бы мне дать материал для книги воспоминаний, - сказал я. - Книги под названием \"Джарвис в Париже\".
– Это иврит…
- Какой бы том \"Джарвиса\" это был?
- Девятый.
– О! Где подхватил?
- Не знаю, вызовет ли эта книга такой же интерес моих соотечественников, как другие \"Джарвисы\", но вы должны ее написать. Лично я всегда любил автобиографические произведения.
– Завтра, завтра… другая жизнь…
- Это был бы своего рода портрет художника, написанный им самим, сказал я, стараясь сохранять серьезный тон.
- Чрезвычайно интересно, месье Гайз.
– Ты всё расскажешь?
- Само собой, эту книгу я написал бы по-французски.
– …почти…
- В таком случае, поверьте, я буду одним из самых усердных ваших читателей, - заявил он, слегка склонив голову с суховатым изяществом самурая.
Потом бросил взгляд на свои ручные часы.
– У тебя было много женщин?
- Полночь... Я вынужден вас покинуть... Мне надо еще составить отчет для моего издательства... А завтра в семь утра я улетаю в Токио...
Мы прошли через опустевший зал ресторана. Палас заглушал звук наших шагов.
– …не помню, какая разница…
- Я вас провожу, - сказал Тацукэ.
– А ты… почему не спрашиваешь?
Лифт останавливался на каждом этаже, и всякий раз в раздвинувшиеся створки двери видны были одинаковая площадка и одинаковый бесконечный коридор. Тацукэ опять нажимал кнопку первого этажа, опасаясь, как видно, что мы снова вознесемся наверх и так и будем скользить вверх и вниз до скончания времен. Но он тщетно нажимал кнопку, лифт еще несколько минут неподвижно стоял в ожидании клиентов, которые так и не появлялись. И каждый раз открывшийся нашим взглядам пустынный коридор со своим оранжевым паласом, полированными стальными конструкциями и покрытыми черным лаком дверями номеров уходил куда-то в бесконечность...
– …м-м-м?
На первом этаже в холле на скамьях сидели две группы туристов: десятка два немок лет под сорок и столько же японцев, мужчин такого же возраста в темных костюмах. Они недоверчиво поглядывали друг на друга, и у каждого на шее, как обрывок поводка на собачонке, висел кусочек картона, на котором красным были напечатаны буквы \"МЗ\".
– …ну, был ли у меня кто-то…
- Знаете, что означают буквы \"МЗ\"? - спросил Тацукэ. - \"Международные знакомства\"... Эта туристическая фирма организует в июле в Париже, в здешнем отеле, знакомства туристов... Число мужчин и женщин в группах всегда равное... - Он взял меня под руку. - Каждый вечер сюда, в холл, прибывают две новые группы... Мужчины и женщины... Сначала они разглядывают друг друга... Потом мало-помалу лед трогается... Они разбиваются на пары... Поглядите... Впереди у них целая ночь, чтобы познакомиться. Я наблюдал в баре прелюбопытные сцены... Оригинальная форма туризма, вы не находите?
– …не хочу знать…
Один из японцев отделился от своей группы и торжественно направился к немкам, словно исполняя миссию посла. В свою очередь, одна из немок двинулась ему навстречу.
- Видите? Церемония началась... У каждого мужчины есть фотография его будущей подруги, и наоборот... Скоро обе группы перемешаются. И, держа фотографии в руках, будут пытаться по ним узнать партнера... Странные дела творятся в Париже в июле, не правда ли?
– …никого.
Стиснув мне локоть, он вел меня к выходу из отеля.
– Врёшь!
- Вы собираетесь остаться здесь еще на несколько дней? - спросил он.
- Теперь уже не знаю... Слишком жарко, и вообще я кажусь себе одним из многочисленных туристов...
– Ни единого раза.
Мне вдруг стало страшно остаться в одиночестве, но я не решился просить Тацукэ выпить со мной на прощанье еще по рюмочке.
- Если нынешний приезд в Париж разбудит ваше вдохновение, тем лучше... Мне очень понравился ваш план написать воспоминания...
Она помолчала… Это было правдой, но не вполне: она дважды пыталась, честно пыталась. В обоих случаях сбегала прямо из постели, в первый раз – торопливо натянув лифчик только на левую грудь, во второй – оставив в шикарной прихожей любимую босоножку, другая была запущена ей вслед талантливой рукой «нашего известного автора».
- Попробую, - беззвучно отозвался я.
По выходе из отеля зной показался мне еще более удушающим. Я охотно посидел бы подольше в прохладе кондиционированного помещения. Я дышал, как рыба, вытащенная из воды.