Итак, вместо того чтоб разрешить загадку, я только сильнее запу­тался. Естественно, мы ни слова не сказали Гвальхаваду, который про­вел зиму у Эктора и встретил нас вместе с ним. Мы сообщили лишь, что брат его отправился искать Пеллеаса. Однако про себя мы продол­жали гадать: кто этот второй Лот, который умчал от смерти Моргану?

— У вас есть свободная жилплощадь? Я говорю о лишних комнатах в доме, которые обычно остаются незанятыми. Так называемые спальные комнаты? — воскликнул Дэвид.

Старые римские верфи лежат чуть восточнее крепости. Еще не ви­дя их, мы услышали стук молотков и крики работников. Однако ког­



— Есть! — проревел в ответ Майк. — Как не быть! Я там сплю, когда жена не пускает к себе в постель.

да я увидел зрелище, представшее нам за мысом, то мог бы поклясть­ся, что римляне возвратились.

— Вот — уже одна, — поднял палец Дэвид. — Кто еще?

Великое множество стволов, поваленных и очищенных от коры, лежали на берегу, где десятки людей пилили их и обтесывали. Пятьдесят домов были возведены поблизости и для рабочих, и для кораблей, чтобы не прекращать строительство даже в плохую погоду. На старые каменные столбы настелили новый деревянный причал, а проходы расчистили от ила, чтобы корабли могли заходить для по­чинки в док или загружаться, не дожидаясь прилива.

Большинство присутствующих принялись внимательно изучать кто винные стаканчики, кто собственную обувь.

Куда ни глянь — люди с разнообразными орудиями. А шум! Визг пилы, стук топора, крики — кто-то отдает указания, кто-то отклика­ется, где-то раздается дружное \"Ухнем!\" Над головой пронзительно орут чайки, волны звучно плещут о каменные столбы. Пахнет смолой, потом, опилками и солью. Казалось, мир очнулся от зимней спячки и принялся строить корабли.

— Не робейте, — подбодрил их Дэвид, — никто не заставит вас делать то, что вам не по душе. Но мне, например, известно, что на этой улице полно трехэтажных особняков, и значит, должно найтись несколько свободных комнат, поскольку у каждого из вас в среднем от двух до четырех детей.

Эктор был горд своими свершениями, и Артур не поскупился на хвалу.

— А как быть тем, кто живет во «флэте»? — подал голос молодой парень в кожаной куртке.

— Ты совершил чудо, — сказал он. — Я пришлю тебе четвертую часть собранной подати.

— В однокомнатном?

— Само собой.

Эктор протестующе вскинул руки.

— Значит, тогда у вас нет запасной спальни.

— Значит, мне можно идти?

— Вы можете уйти, когда захотите. В любое время. Это же просто дружеская вечеринка, а не исправительное учреждение для молодых преступников.

— Наверное, это розыгрыш, — крикнул Майк. Его партнер, еще один Глас Народа, уже протиснулся к нему, чтобы обменяться рукопожатием.

— Очень жаль, что вас это не радует.

На миг я уловила облик прежнего Дэвида, проступающий точно старая живопись под новой грунтовкой: в голосе его звучал сарказм, услышать и оценить который могла лишь я одна. Старый вкус словесной перепалки дразнил воображение. Дэвид смолк в ожидании, когда продолжит свое выступление противник. Майк между тем не собирался переходить к диалогу, потому что, в конце концов, он был всего лишь обычный кретин и пересмешник, всегда готовый на любую идиотскую реплику, под каким бы градусом ни находился, будь это свадьба, крестины или вечеринка, посвященная спасению мира. Он уже дошел до предела своих способностей, и Дэвид это просек.

— Вам здесь нравится?

— Еще бы — вы классно выступаете со стула, — сказал Майк, отдуваясь.

— Возможно, вам будет интереснее посмотреть «Истэндеров».[37] Они как раз начинаются с минуты на минуту.

Это вызвало немедленный смех — не слишком дружный, но в любом случае более искренний, чем тот, что до сих пор удавалось вызвать Майку.

— Я «Истэндеров» не смотрю, — заявил он в ответ. — Я вообще не смотрю мыльных опер.

Эта реплика вызвала бурный хохот аудитории — правда, все смеялись над банальностью ответного выпада, и такой смех явно задел Майка.

— Так что решили — остаетесь?

— Я еще не допил свой стакан.

— Рад слышать это.

Снова раздался смех, теперь уже на реплику Дэвида. Дэвид сразил оппонента. Это поистине был старый Дэвид, воинственный и находчивый. Ломать комедию на публике было его призванием. Прежние объекты его критики и насмешек, вроде театральных занавесов, трубочек с мороженым и тому подобных вещей, были невразумительными. А вот распоясавшийся алкоголик — это нечто вполне конкретное и подходящее.

Дэвид выдержал паузу, выжидая, пока стихнет смех.

— Итак, на чем я остановился? Ах да. Лишние комнаты. Видите ли, не знаю, как это происходит у вас, но стоит мне включить телевизор или взять газету, как немедленно случается нечто ужасное в Косово, Уганде или Эфиопии. Так что время от времени я набираю номер и отсылаю «теннер»[38] в какой-нибудь благотворительный фонд, но от этого ничего не меняется. В мире продолжаются войны и катастрофы. И от этого никуда не денешься. Ужасные вещи продолжают происходить в мире. И я чувствую вину и бессилие, а потом выхожу в кино или бар…

— В бар? — немедленно раздался возглас оппонента. — В какой бар вы ходите, Дэвид? Может, в молочный, при детской кухне для незаконнорожденных? На этой улице не осталось ни одного приличного паба.

— …И снова, несмотря на желание что-то сделать, как-то помочь, я чувствую вину и бессилие. Я вижу какого-нибудь ребенка у банкомата с одеялом и собакой. И даю ему эти несчастные пятьдесят пенсов, что, конечно же, ничего не меняет в его и в моей жизни. Потому что когда я в следующий раз буду проходить мимо банкомата, он по-прежнему будет там же, и мои пятьдесят пенсов не изменят ничего. Да, ровным счетом ничего, потому что это всего лишь пятьдесят пенсов и больше ничего. Но даже если бы я дал ему вдесятеро больше — картина бы осталась прежней, потому что с пятью фунтами не начнешь новую жизнь. И я уже ненавижу этого беспризорника, который мозолит мне глаза, а я ничем не могу ему помочь. Думаю, что и все остальные разделяют мои чувства. Если вы задумывались хоть на десять секунд над этим, то можете себе представить, насколько кошмарна такая картина человеческого бессилия, как это ужасно: спать на улице, без крыши над головой, выпрашивать мелочь, мокнуть под дождем, а люди, проходящие мимо, поносят тебя, и никто не поручится за твою жизнь…

Я оглянулась по сторонам. Дэвид все делал как надо, разве что упоминание о баре прозвучало немного не к месту. Люди слушали, проникались его искренним ораторским пылом и даже кивали в ответ, но я не заметила, чтобы свет обращения забрезжил в их глазах. Для веры требовалось чудо. Нужно вовремя достать кролика из шляпы, подбросить дров в огонь, выкинуть коленце, чтобы не упустить внимание аудитории.

К счастью, вмешался Майк. Он неожиданно вовремя сыграл роль отрицательного примера, что было на руку Дэвиду.

— Чепуха, — заявил Майк. — Свиньи они, бездомные. И потом, у бомжей есть заначки. А многие просто копят. Они хорошо заколачивают, валяясь на тротуарах.

— Ах вот как, — сказал Дэвид. — Значит, вы считаете, они вполне обеспечивают свое существование, сидя на тротуаре и выпрашивая милостыню?

— А как они, по-вашему, собирают свои мильоны? А многим деньги нужны на наркоту. Да разорвут меня черти. Они просто не хотят работать.

— Прошу, предводитель Артур, оставь ее своим людям, тебе ну ж­нее.

Толпа зашумела — симпатии были явно не на стороне Майка. Многие закачали головами, переглядываясь и многозначительно поднимая брови. Майк был со всех сторон окружен «голубыми» актерами, профессионалами минздрава, учителями, психоаналитиками, людьми, которые считали себя интеллигенцией, цветом нации. Даже если бы посреди ночи они вдруг проснулись, осененные нежданной догадкой, что все бездомные в городе — просто кривляки, вызывающие сочувствие прохожих, а на самом деле в кармане у них платиновые банковские карты и они устраивают наркотические оргии и отдыхают на Багамах, — так вот, даже если бы все это пришло им в голову посреди ночи, они бы никогда не высказали этого наутро. И уж тем более на многолюдной вечеринке. Майк недооценил публику и тем самым произвел переворот в расстановке сил. Еще пару минут назад Дэвид обращался к аудитории, которая находилась в некотором замешательстве. Нет, ему вполне симпатизировали, и в то же время никто не собирался уступать этому симпатяге часть собственного дома. Теперь же все изменилось. Встал вопрос: на чьей они стороне? Они собираются сплотиться с темными силами правого крыла, то есть с Майком? Или же они на стороне слегка эксцентричных, возможно, заблуждающихся, но тем не менее ангелоподобных альтруистов, сгрудившихся за Дэвидом? «Ура, да здравствуют ангелы! Голосуйте за херувимов!» — вопили психоаналитики. «Долой правокрылые силы тьмы!» — орали «голубые» актеры. На самом деле никто, естественно, ничего такого не кричал. Они были слишком сдержанны для этого, слишком привыкли соблюдать приличия. Скромны, в конце концов. Но вокруг Майка заметно прибавилось пространства, невзирая на тесноту. Люди жались от него в сторону, словно он только что пообещал сплясать перед ними зажигательный брейк-данс.

— Нет. — Артур был непреклонен. — Тебе одному такое дело не поднять, да и несправедливо это. Отныне ты будешь получать долю от общей подати, но и тогда мне не отплатить за все твои труды.

— В таком случае, если это ваше искреннее убеждение, вам, наверное, неинтересно будет слушать дальше.

— Совершенно неинтересно. Но у меня еще полный стакан пива.

— Что я сделал, — ответил Эктор, — я сделал для тебя, это прав­да. И для спасения Британии. Ты, Артур, наша единственная надежда.

— В таком случае пейте на здоровье. Но могу я попросить вас о небольшом одолжении — держать свой опыт наблюдения за бездомными при себе? Я не уверен, что ваши наблюдения заинтересуют еще кого-либо из присутствующих.

Медведь Британии положил руку Эктору на плечо, и властитель Каер Эдина обнял давнишнего воспитанника.

— Подумаешь, пижоны, — пробурчал Майк и окончательно оказался на расчищенном пятачке свободного пространства.

— Будь у меня двенадцать таких, как ты, — сказал Артур, — я возродил бы империю.

— Мне не нужна империя, — тихо и торжественно отвечал Эктор, — но я хочу дожить до того дня, когда ты сплотишь под своею рукой Британию. Ради этого я живу.

Он уже и впрямь мог бы станцевать брейк, не задев при этом никого из присутствующих. Даже вторая часть его комедийного дуэта и та отступила от бедного Майка. Дело в том, что у Майка вырвалось слово-табу. Никто из присутствующих не считает себя пижоном или заносчивым выскочкой. Они же пришли сюда не для этого. Они собрались, чтобы сблизиться, породниться. И даже хотели, чтобы Майк стал одним из них. Но своими словами Майк прочертил демаркационную линию, которую уже никто не смел переступить. Он подчеркнул, что они и он принадлежали к разным классам. Вероятно, он и в самом деле в свое время заплатил за дом на этой улице всего несколько тысяч фунтов, еще в конце шестидесятых. Но это было совсем другое время и другие деньги. А теперь кое-кому пришлось выкупать здесь дома и за четверть миллиона фунтов. В нашем с Дэвидом случае эта сумма равнялась, правда, всего ста тысячам, но это дела не меняло. И что же, только поэтому мы переходим в разряд выскочек и пижонов? Ведь дом Майка теперь тоже стоит четверть миллиона. Но, конечно, дело не в этом. Дело в том, что мы относимся к числу людей, которые могут себе позволить выплатить за дом четверть миллиона (скорее даже так: мы — люди, которым банки готовы отпустить четверть миллиона на ссуду за дом), и, стало быть, переходим в разряд индивидов, готовых заниматься благотворительностью. И это еще не все. На этой улице был паб, в который Майк частенько заглядывал в прежние времена, а теперь, с появлением новых соседей, в нем сменились хозяева и клиентура — теперь там подавали испанские сардельки с гарниром ценой в десять фунтов, и вообще это заведение перестало быть пабом, если уж смотреть фактам в лицо, в чем, в первую очередь, виноваты были «понаехавшие» пижоны, превратившие, кстати, мясную лавку на углу в кулинарию, торгующую деликатесами из сои и нефтепродуктов. Словом, нам было за что ответить.

— Так давай посмотрим корабли, которыми ты так горд, — весело промолвил Артур. — Может быть, они приблизят этот день.

Корабли покачивались на воде: пять новехоньких суденышек с четкими обводами, под парусами — хоть сейчас в море. Выстроены они были по саксонскому образцу, но с более короткими мачтами и

Так что уход Манка, с выразительным стуком поставившего свой бокал на каминную полку и рванувшего наружу, вон, был одновременно коллективной победой и коллективным поражением. Теперь мы ощущали вину не только перед бездомными, но и перед Майком, которого хотели принять в свою компанию, а добились прямо противоположного. Первый закоперщик здесь, конечно, был Дэвид, и, наверное, чувство удвоенной вины помогало ему с удвоенной энергией пытаться ее компенсировать. Присутствующие, ощущая коллективную вину за происходящее, также спешили теперь ему на помощь. Они готовы были пойти на любые трудности и испытания, чтобы только доказать, что они не пижоны, что они положительные, ответственные люди, которым не привыкать к жизненным невзгодам и испытаниям.



Дэвид ощутил настроение публики и пронесся через оставшуюся часть речи, не задерживаясь. ГудНьюс стоял рядом, самодовольно сияя. Ну, кто первый? Кто еще не хочет быть похожим на Майка? Разве не готовы они к поступку, уникальному, быть может, единственному в своей жизни? Ведь, расставшись на какие-то полгода с комнатой, можно спасти чью-то жизнь, потому что, имея крышу над головой и постоянный адрес, возможность в любое время побриться и принять душ, бездомные смогут устроиться на работу, получить первую зарплату, а с зарплатой приходит самоуважение и способность далее строить свою жизнь самостоятельно, без постороннего вмешательства…

острыми носами. Святые угодники, Эктор обил их острые носы желе- 30м! Я вообразил, как они разрезают волны, — словно мечом.

— Они выстроены для боя, — объяснил Эктор. — Груз или лота- дей на них не повезешь, но попробуй их догнать — легче угнаться за ветром!

— Мне сорок один год, — поведал Дэвид, — и полжизни я провел, сожалея, что не родился раньше и упустил шестидесятые. Я только по книгам знаю о том, что было тогда: какие силы, какая энергия бурлила в людях! Рок-фестивали «Лив Эйд» в пользу голодающей Африки и все такое. Они хотели переменить мир. Но отчего же мы не хотим его изменить и сделать лучше — пускай на одной нашей улице? И как знать, может быть, наш почин поддержат многие? В общем, к делу. Мы отобрали десятерых подростков, которым нужна ваша помощь. Это хорошие ребята. Не пьяницы и не наркоманы, не воры и не сумасшедшие. Просто у них не сложилась жизнь, причем вовсе не по их вине. Кого-то выгнал из дому отчим, у кого-то умер близкий человек — и вот они очутились на улице, и жизнь их пошла кувырком… Так что мы можем за них поручиться. Если удастся найти десять свободных комнат, чтобы пристроить этих детей подворотен, я буду считать, что величайшее дело в своей жизни я уже совершил.

Артур взошел на причал и с него на борт ближайшего корабля. Он стоял на палубе, расставив ноги, уперев кулаки в бока.

Высокопарные слова, завершившие проникновенную речь защитника обездоленных, видимо, были призваны расшевелить публику.

— Мне это по нраву! — воскликнул он. — Молодцом, Эктор-кора­бел. Не дождусь, чтобы размахнуться мечом и ударить копьем с этой морской твердыни!

— А у вас самого найдется лишняя комната? — раздался голос из толпы.

Наверное, морской ветер отнес слова предводителя через море, и варвары, посчитав их вызовом, тут же принялись собирать войско.

— Само собой, — ответил Дэвид. — Иначе как бы я посмел обратиться к вам с таким предложением? Как я могу понуждать вас к тому, на что сам не готов?

Не прошло и пяти дней, а наши ноги уже стучали по палубе, а руки отцепляли причальные тросы, спуская быстрые ладьи, словно свору гончих, готовых устремиться на вепря.

— Можно уточнить, мальчика или девочку, и где мы его разместим? — Этот вопрос исходил от дамы из задних рядов, которая уже содержала двух детей, духовного гуру и мужа, утратившего желание трудиться.

— Это мы выясним, когда привезем бездомных сюда и как только будет составлен список добровольцев, — заявил Дэвид. — Итак, кто желает принять участие?

Мы никогда не сражались в море, а зрелище синеватых парусов и темных судов, несущихся нам навстречу, могло б испугать и смельча­ка. Однако Артур был на передовой ладье, а четыре других корабля — ими командовали Боре, Кай, Гвальхавад и я сам — собрал рядом, словно отряд кимброгов. Мы стали морской конницей!

Поднялись четыре руки.

Пять кораблей, выстроившись наконечником копья, словно чайки, неслись над волнами. Остальные — общим числом тридцать, по трид­цать бойцов на каждом — шли за нами сплошной стеной.

— М-да, маловато. Мне нужно больше.

У англов было пятьдесят кораблей. При нашем внезапном появле­нии они свернули на юг и заспешили к ближайшему берегу — лесисто­му мысу у входа в Фиорт, который зовется Басас из-за окружающих его мелей. Басас, занятное имя!.. Оно также означает смерть.

Поднялась еще одна рука, но эта уже точно была последней.

Пять передовых британских судов устремились прямо в незащи- !ценный вражеский фланг. Знай англы, как быстры корабли Артура, они бы наверняка предпочли бегство. Но где им было знать!

— Ну ладно. Половина сейчас, половина потом.

Каждая из наших ладей ударила противника в середину корпуса. Хруст корабельных ребер! Крики людей! Палуба под ногами ходит хо­дуном! Наши обшитые сталью скакуны разнесли в щепы утлые скор­лупки англов. Первые пять вражеских судов камнем пошли на дно.

Странно, однако комната моментально взорвалась аплодисментами, и я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, какие обычно подступают в самом конце сентиментальных мелодрам.



Мы копьями отталкивали разбитые доски, за которые цеплялись тонущие варвары. Ближайшие корабли развернулись к нам, и мы укрылись за щитами: страшные топоры англов ударили в наши борта. Железные крюки засвистели в воздухе, зацепились, веревки напряг­лись: варвары взяли нас на абордаж — себе на погибель. Досками, ко-

ГудНьюс с Дэвидом повели Пятерку Избранных в кабинет, который, видимо, и предполагалось передать под благотворительную спальню, в то время как остальные остались ждать в гостиной. Все это напоминало свадебную церемонию в церкви, когда жених удаляется с невестой и свидетелями подписывать документы, а остальные стоят в ожидании, в полном неведении, чем заняться. (Может, в этот момент надо было спеть какую-нибудь песню? Вполне уместно. Вот и мы могли сейчас завести хором что-то вроде «Ты обрел друга» или «Ты никогда не будешь одинок» — что-нибудь из репертуара, где светское перерастает в духовное.)



Итак, записались добровольцами:

пьями и мечами отбивались мы от англов. По их узким палубам за­струилась кровь.



Колоть копьем и рубить мечом с качающейся палубы, оказалось, как и полагал Артур, не труднее, чем из седла. Англы, ошеломленные и нашим внезапным появлением, и нашей стремительной атакой — они считали, что на море им соперников нет, — дрогнули.

1. Саймон и Ричард, «голубая семейка» из дома под номером 25.

Передовые ладьи англов спешили укрыться за высокой скалой по соседству с мысом. Дин-и-бас она называлась: Твердыня смерти. И мы сразу поняли, за что ей дано это имя.

2. Джуд и Роберт, бездетная пара из «тех, кому за тридцать» — точнее, уже под сорок. Говорили, они пытались взять ребенка на воспитание, но отчего-то не получилось. Они жили в доме под номером 6.

Ибо англы, не чуя опасности, правили на мели. Камни, таящиеся под самой поверхностью воды, не пощадили никого. Захрустели, ло­маясь, доски, варвары посыпались в воду. О крик, о сумятица!

(Как видите, очередь на детей выстроилась совсем не из случайных людей…)

Проклятья одноглазому губителю Водену мешались с воплями отчаяния. Англы бросили разбитые корабли и вплавь устремились к берегу. Несколько британских кораблей развернулись к мысу, чтобы догнать беглецов. Остальные продолжали надвигаться на уцелевшие корабли англов, намереваясь взять их в кольцо.

3. Роз и Макс, наши соседи напротив, в доме под номером 29. О них я почти ничего сказать не могла, потому что эта пара появилась у нас совсем недавно, кроме: 1) у них была дочка — сверстница Молли и 2) как раз накануне своего «обращения» Дэвид рассказывал, что видел Роз в автобусе с газетой — она читала его рубрику и смеялась, так что, возможно, ее порыв был неслучаен.

Варвары, оказавшись между рифами Дин-и-бас и яростными бой­цами Артура, спустили паруса и на веслах двинулись прочь от при­брежных камней, прямо к нам в руки. Будь нас побольше, врагу при­шел бы конец.

Увы, только пять наших кораблей противостояли двум десяткам вражеских. И, пока мы сражались с первыми пятью — два потопили сразу, — остальные успели скрыться. Англы не пытались помочь то­варищам, но сразу взяли курс в открытое море: то ли испугались иду­щих за нами кораблей, то ли совсем пали духом после неудачной ата­ки. Так или иначе, они бежали.

4. Уэнди и Эд, пожилая пара из дома номер 19. Они всегда останавливались поговорить, когда мы выходили с детьми на прогулку. О них мне тоже было почти ничего неизвестно, кроме того, что у них имелись отдельно живущие взрослые дети.

Двенадцать вражеских кораблей затонули, еще одиннадцать оста­лись на камнях, и хотя двадцати семи удалось скрыться, мы посчита­ли это победой. Артур не стал преследовать англов: только пять но­вейших британских судов могли догнать их в море, а этого было слишком мало. Предводитель разумно решил удовольствоваться обо­ронительной победой и отпустил врага зализывать раны.

5. (Самая потрясающая кандидатура) Мартина, престарелая (ну эта уже точно не «пожилая» — ей за семьдесят) чахлая дама, приезжая, из Восточной Европы, одиноко живущая в доме номер 21. Меня всегда поражало, как можно, сорок лет прожив за границей, не выучить толком языка. Для меня в этом есть нечто непостижимое. Так что одному Богу известно, для чего она записалась в добровольцы — возможно, она просто неточно поняла Дэвида, и тогда впереди ее ждал сюрприз.

Эктор и Мирддин наблюдали за битвой с укреплений Каер Эдина. Я сказал \"наблюдали\", потому что, хотя Мирддин не мог ничего ви­деть, Эктор описывал ему все с малейшими подробностями.



Оба они встретили нас на новой пристани.

Ко мне сквозь толпу пробралась женщина, которой я в жизни не видела, и участливо коснулась руки:

— Молодцы! — крикнул Мирддин, ударяя рябиновым жезлом в дубовый настил. — Молодцы, гордость Придеина! Давно воители- 230

— Ваш муж — поразительный человек, — сказала она.



Смолчав, я ответила любезной, слегка кривой улыбкой.

бритты не правили водным краем, но сегодняшний день все изменил. Отныне и до скончания веков Британия будет повелевать светлым царством Манавиддана! Добро пожаловать, герои! Честь вам и хвала!



До постели мы добрались уже глубоко за полночь, но Дэвид был слишком взвинчен, чтобы сразу заснуть.

Приветствие Мирддина было искренним, но хвала — чрезмерной. Удар, который мы нанесли англам, оказался сильным, но не сокруши­тельным. Позже мы узнали, что они, скрывшись из глаз, просто по­вернули на юг и направились к восточному побережью, где всегда на­ходили неохраняемые бухты и устья рек. Были здесь и небольшие вар­варские селения, готовые оказать им гостеприимство и помощь.

— Пусть только пятеро — все равно неплохо, как думаешь?

Итак, они вошли в устье Твида и укрылись в густом лесу на Кал ид- донских холмах. Отсюда они послали гонцов на родину за оружием и подмогой, а сами остались ждать.

— Это просто замечательно, что нашлись хотя бы пятеро, — ответила я совершенно серьезно, потому что в душе рассчитывала на полный провал его надежд, позор, унижение и, в результате, конец этой истории с беспризорными.

Они ждали, залечивая раны, и месяц от месяца набирались сил. К летнему солнцестоянию от Кустеннина, владыки Калиддона, стали приходить известия о набегах и грабежах. Артур выслушал вестников и заключил, что англы медленно продвигаются вверх по долине Твида, чтобы обойти Каер Эдин.

— В самом деле?

Все лето Артур собирал и укреплял войско. Кустеннин из Годдеу, мой родич Эннион Регедский, Овейн из Поуиса и Эктор — все присо­единились к нам. Как родичи, объединенные одной целью, мы стали называть себя \"Люди Севера\". С нами были и несколько южных коро­лей: Кадор ап Оуэн Виндду из Корнубии, Огриван из Долгеллау и Ке- редиг Гвинеддский с сыном Мальгоном, а также Маглос, Меуриг и Идрис. Шли к нам и другие вожди, так что наши ряды росли, как пше­ница в поле.

— Ты что, правда надеялся, что сможешь уговорить десятерых?

— Не знаю. Могу сказать только одно: когда я думал обо всем этом накануне, сомнения мне даже в голову не приходили.

Когда последняя дружина пришла в Каер Эдин, мы препоясались острой сталью и надели шлемы для битвы. Кай, Эктор, Боре, Гваль- хавад и Кадор погрузились на корабли — понадобились все до едино­го. Как только паруса растаяли в Муир Гуидане, мы сели на коней и повернулись к Эйлдонским холмам и темным лесам Калиддона. И мы поскакали, пятнадцать тысяч бриттов, навстречу шестидесятитысяч­ному войску врага.

Вот так. Таков стал Дэвид после знакомства с ГудНьюсом. «Сомнения мне даже в голову не приходили». Я хотела сорвать кампанию Дэвида по спасению мира и установлению всеобщей любви, но для этого мне надо было научиться говорить с ним в понятиях его собственной логики, философии и языка. Ведь передо мной был не нытик-обозреватель, ведущий скабрезной газетной рубрики, а новый, одухотворенный и переродившийся человек. Он уже не имел ничего общего со своим таблоидом, со своим торжествующе циничным романом и, наконец, с презренным существованием путем добывания денег пером. Естественно, я бралась за непосильную задачу: все мои попытки заранее были обречены на провал. Я не могла спорить с Дэвидом на его языке. Это было все равно что пытаться дискутировать с Платоном на древнегреческом.

Послушать бардов, так наша победа была предрешена изначально. Что ж, я, Бедуир, рубился в каждой кровавой битве и спою вам дру­гую песнь.

— Какие тут могут быть доводы против? — продолжал он. — Ведь эти люди, что собрались у нас сегодня…



— Знаю, знаю, — поспешила вставить я. — Только не надо меня убеждать, ладно? Речь не об этом.

ГЛАВА 10

— Не об этом? Тогда о чем же?

Н

— С тобой невозможно спорить. Как? Каким образом? Люди голодают: накормите их — вот и все. У детей нет игрушек: дайте им, если у вас в избытке. Тут нечем крыть. Но это вовсе не значит, что я с тобой согласна.

а нехоженых тропах глубоко в черном Калиддонском лесу

— Но почему? Все же действительно ясно. Ты сама прекрасно объяснила.



— Так не делается в реальном мире.

укрылись варвары. Они не теряли времени даром. Господи

— Отчего же? Ладно, допустим, я признаю. Есть общественное мнение, которое создается прессой и телевидением. Люди отвыкли думать самостоятельно и проявлять инициативу. К тому же они эгоистичны, и каждый затаил свою маленькую обиду. Поэтому люди находятся в нравственном тупике. Но выход есть, понимаешь? Он есть всегда У каждого есть выход.



Ну что тут было сказать, чем возразить? Что люди имеют право быть эгоистами, если им так больше нравится? Что они не должны иметь никаких альтернатив? Что у них нет другого выхода? И как будет по-древнегречески «Заткнись, пожалуйста, и оставь меня в покое»?

Иисусе, они подготовились, да еще как! Бальдульф снова воз-



главил объединенные силы и заставил свою орду изрядно потрудиться



На следующее утро мы с Томом жевали за столом хлопья, а бригада в составе ГудНьюса, Молли и Дэвида трудилась на кухне, прибираясь после вчерашнего. Я была безучастна и отказывалась даже пальцем шевелить: не отодвигала стул, не помогала, вообще не двигалась. Я была эгоистична, и имела на это право. В «Гардиан», лежащей передо мной, была помещена статья о молодежной банде, избившей человека до потери сознания и бросившей его под забором в Виктория-парк, где он замерз насмерть. Вот такая простая история. Можно было добавить: не исключено, что он умер не от переохлаждения, а был забит насмерть — коронер не смог точно восстановить картину преступления. Трое из этих молодых людей тоже относились к классу бездомных. Нет, я понимаю, что не следовало бы читать подобные статьи перед детьми, особенно накануне прибытия к нам в гости бездомного (видимо, вопрос решен, и меня, как всегда, просто не поставили в известность). У детей могут начаться кошмары, они будут вскакивать посреди ночи в холодном поту и думать, что у них ночует монстр, способный перерезать семью, а это может оказаться совершенно безобидный ребенок. Но я была упряма, как непримиримая оппозиция: маленькая, но неугомонная. Мне хотелось непременно перечить. Я не сдавалась, и оружие было у меня в руках — вот, посмотрите, страница пятая, заголовок вверху.

в ожидании боя.

— Вот классно, — сказал Том. — Значит, теперь папа хочет, чтобы нас всех перебили.

Они рассчитывали, что на их стороне будет черное коварство лес-

— А что такое? — интересуется Молли.



— Смотри, что мама читает. Там про бездомных. Они впятером прикончили человека. Значит, и нас ждет то же самое.

ной чащи, и не ошиблись. Но на нашей стороне был Мирддин Эмрис.

Кажется, такая перспектива ничуть его не беспокоила — Том флегматично ковырялся в тарелке и вроде бы даже с облегчением воспринял подобное решение всех наших проблем. Во всяком случае, когда нас перебьют, наша правота будет доказана и папа раскается. Таково было мнение Тома. Подозреваю, что мой сын оказался слишком наивен: папа, безусловно, пожалеет о том, что произошло, и даже будет страдать, но уж никак не раскается. Такого раскаяния, которое имеет в виду Том, мы от него не дождемся.

Мирддин жил в Калиддоне много лет еще до рождения Артура. Он



— Так нечестно, — сердито сказал мне Дэвид.

знал все тамошние обходные тропы и тайные пути. Каждый холмик и

— Еще бы, — ответила я. — Пятеро на одного! Какая уж тут честность — у него не было ни единого шанса.



Дэвид пронзительно посмотрел на меня.

ручеек, каждая лощина и заросший овражек, каждый камень, дерево

— Кстати, история из хроники городских происшествий — не чья-то беллетристическая выдумка.



— Тебе что, больше почитать нечего? Там полно других материалов. Там есть статьи о новых налоговых льготах, социальных программах. Наверняка есть что-нибудь о долгах третьего мира.

и тинистое озерцо были ему известны. И, несмотря на слепоту, он мог

— Дэвид, третий мир, спешу тебя известить, вовсе не вселяется в наш дом. И третий мир не нападает в парке и не убивает… — Я замолчала, поняв, что опять не права, потому что долг третьего мира гробит миллионы и миллионы, гораздо больше, чем шайка бездомной молодежи сможет убить за всю жизнь, и я знаю это, и знаю, что Дэвид может ответить, и что я скажу потом, и чем все это закончится, и все равно мне предстоит это выслушать еще великое множество раз.



описать все их подробно, словно черты собственного лица.

Да и Артур хорошо знал великий лес. Он частенько охотился здесь



и запомнил Эйлдонские холмы не хуже, чем горы родного Диведа.

10



«Бездомники» приехали все разом на микроавтобусе, снятом на утро их новыми квартиродателями. Это случилось в солнечную июньскую субботу, слегка туманную из-за утренней жары и прошедшего ночью дождя. У домов уже собрались хозяева: кто — поджидая новых жильцов, а кто — чтобы посмотреть на своих новых соседей. Я почувствовала, какая все-таки у нас особенная улица, непохожая на все остальные. Ни одна улица в Лондоне, да и во всей Британии, и даже в целом мире не встречала это утро подобным образом. Что бы ни случилось впоследствии, какие бы беды это ни предвещало, Дэвид с ГудНьюсом, как становилось очевидно, добились своего. Чего-то, во всяком случае, они достигли.

Развалины древнего Тримонтия, римской крепости на берегу Твида, и



С шумом и смехом ребята вывалили из автобуса, перешучиваясь: «Смотри, вон твоя хата», но все это была бравада, за которой скрывались испуг и неуверенность. Мы тоже растерянно переглядывались. Дэвид поговорил с каждым ребенком в отдельности. Они выстроились на тротуаре: трое ребят и три девочки, все разного возраста. Дэвид указал им их новые места жительства и, пожав руку старшему из парней, кивнул в мою сторону. Пару минут спустя я готовила завтрак, в то время как восемнадцатилетний парень, пожелавший, чтобы я называла его Обезьяной, сворачивал самокрутку за кухонным столом.

соседний монастырь в Майлросе были ему такими же родными, как



— Что это вы делаете? — поинтересовалась Молли.

Каер Эдин и Каер Мелин.

— Верчу самокрутку, — ответил тот. А что он еще мог делать на моей кухне? Ничего особенного: вот сидит человек, скручивает себе сигарету.

Итак, по дороге через Меггет Артур и Эмрис ехали во главе воин-

— Вы что — курите?



— Кхм, — сказал Том и тут же скрылся в своей комнате.

ства, а мы распевали кимрские песни — древние песни о битвах и побе-

Молли, однако, была заворожена новым постояльцем и исполнена благоговейного страха. У ее отца было свое, прочно сложившееся мнение относительно табачных изделий, ее мама работала врачом — она слышала, что люди курят, но ни разу не видела, чтобы кто-то готовился к этому так серьезно и обыденно. Что до меня, я не могла определиться: можно ли позволить Обезьяне курить в моей кухне в присутствии детей. С другой стороны, если бы я попросила его делать это на заднем дворе, Обезьяна мог обидеться. И мы оказались бы в неловком положении. А что, если он неправильно поймет меня? И сразу ощутит себя здесь лишним? Вдруг наш гость решит, что мы не уважаем его традиций? Или что мы хотим подчеркнуть разницу между нами. То есть мы, как средний класс, с налетом сытой буржуазности, бережем себя, собираясь жить долго, а ему, как представителю отверженного рода, осталось только катать сигареты. А вдруг на мою просьбу выйти курить на задний двор он отреагирует неоднозначно? Вдруг это сразу рассердит его, выведет из себя — и эта злоба на господствующие классы вынудит его ограбить нас этой же ночью, обобрать до нитки, вывернуть карманы и напоследок прирезать во сие? Я терялась в догадках, какой оборот могут принять события. И моя нерешительность пригвоздила меня к месту. Не зная, что сказать, я растерянно пробормотала:



— Сейчас поищу пепельницу.

дах, о чести, доблести и отваге. И сердца наши взмывали ввысь, слов-

Ха! Где я найду ему пепельницу в доме, где проживают пятеро некурящих? Придвигаю ему чайное блюдце.



— Вот, может быть, это подойдет.

но орлы, парящие в небесах над крутыми зелеными лощинами.

Я промотала в голове последнюю фразу и увидела возможные последствия своего поступка:

Переход занял три дня. За это время Кай успел оцепить восточное

а) все это может быть воспринято как раздражительность, вызванная его поведением, и б) как откровенное оскорбление, имеющее социальную подоплеку: «Видишь, в этом доме нет пепельниц!»



Поэтому на всякий случай я добавила:

побережье, прежде чем двинуться на соединение с нами. На четвер-

— Если вы не против.



Обезьяна был не против.

тый день перед боем мы раскинули лагерь на берегу серебристого



Он был очень высок и крайне худ — он скорее походил на жирафа, чем на Обезьяну. На нем (если перечислять снизу вверх) были шнурованные полусапоги «Доктор Мартенс», армейские мешковатые штаны из военно-полевого обмундирования, куртка цвета хаки и черный свитер с высоким горлом, перепачканный грязью — я надеялась, что именно грязью, хотя пятна могли быть иного происхождения, судя по последним сообщениям из газет. Лицо у него было рябое и прыщеватое — впрочем, это, вероятно, возрастное. Пожалуй, все. Во всяком случае, из одежды. Остальная часть его гардероба находилась в полиэтиленовой хозяйственной сумке.

озера.

— Ну вот, — сказала я.

Мы хорошо поели и поспали после обеда. Многие искупались и по-

Он посмотрел на меня выжидательно, отчего сделалось вполне понятно, что за этими словами последует продолжение. Но тут на меня нашел очередной ступор: на языке снова не оказалось слов, которые можно было бы ему сказать. Я попыталась придумать, что бы могло последовать за таким многообещающим началом, в чем не было бы оскорбительной снисходительности или откровенного вызова, а напротив — симпатия и интерес, но поневоле спасовала. (На самом деле я чувствовала неподдельные интерес и симпатию к этому человеку, так что вопрос был не в том, чтобы разыграть перед ним материнские чувства. Мне в самом деле был небезразличен этот человек, пришедший к нам с улицы.)



— Ну как, нравится у нас?

резвились в чистой холодной воде. Кто-то ловил рыбу, остальные

Он пожал плечами. Возможно, не понял вопроса. Я уточнила:



— Давно не бывал в такой обстановке. Когда ты последний раз ночевал в доме?

проверяли оружие и доспехи.

С высокого холма я смотрел на тысячи собратьев у длинного сер-

Тут ведь не было ничего оскорбительного или вызывающего, не правда ли? Если бы я, например, ежедневно ночевала на улице, то, попав к кому-то домой, ничуть бы не оскорбилась подобному вопросу. Каждый может очутиться в его положении, что ж тут такого. И потом, таким вопросом его можно было разговорить и получить представление о его жизни, сфере занятий. Единственная опасность: он опять же мог уловить тут подвох. Вот, мол, мы, смотри какие — как обустроились, какая у нас кухня и прочее.



— Не помню, — пожал он плечами. — Должно быть, еще у матери.

повидного озера, и сердце мое наполняла гордость. Рядом Артур и

— Это когда?



— Пару лет назад. А правда, Али Джи[39] — прикольный?

— Кто это такой?

Мирддин играли на траве в шахматы.

— Да комик по телеку.

— Даже не знаю. Ни разу не видела.



— Ничего особенного, — заметила Молли, присаживаясь за стол.

— Собиралась ли подобная рать на Острове Могущественного? — вслух спросил я. — Только гляньте! Южане и Люди Севера сражают­ся бок о бок, под началом одного вождя. Ангелы и архангелы, у меня аж дух захватывает!

— А ты откуда знаешь? — спросила я. — Ты разве смотрела этот сериал?

— Была подобная рать, — отозвался Мирддин, поднимая незрячие глаза на звук моего голоса. — Аврелий объединил королей на борьбу с саксом Хенгистом и его племенем.

— Не смотрела. Фильм про него показывали. Он вообще не смешной. Просто вид у него дурацкий.

— И столько же было народу?

Наступила пауза.

— Нет, — признался Эмрис, — но тогда и саксов было поменьше.

— А почему вас зовут Обезьяной? — спросила Молли.

Артур поднял голову от доски и посмотрел вниз. Весь склон был усыпан шатрами, дальше паслись лошади. Обозные телеги стояли сте­ной на берегу озера, где горели костры и круглые сутки жарились на вертелах целые бычьи туши — кормить наших воинов. Да, зрелище было и впрямь великолепное.

— Не знаю. Прозвали так. А тебя почему зовут Молли?

— Что ты чувствуешь, Артос, глядя на все это? — спросил я, са­дясь рядом с ним на траву.

— Потому что папе не понравилось имя Ребекка.

— Чувствую... — Он помолчал, вбирая синими глазами величе­ственную картину. — Чувствую смирение и страх.

— А-а, — безразлично протянул он. — А цифровуха[40] у вас есть?

— Страх! — завопил я. — Почему страх? Здесь десять тысяч брит­тов, и каждый из них охотно отдаст за тебя жизнь. Вот уж кому нече­го бояться!

— Нет.

— Я боюсь не смерти, — сказал Артур. — Я боюсь утратить Бо­жье расположение.

— А кабельное?

— О чем ты, Медведь?

— Да.

— А спортивный канал «Скай»?

— Кому много дано, с того многое спросится. Я боюсь отдать меньше, чем получил, — объяснил Артур, и я начал понимать, о чем он говорит. Он простер руку над озером. — Посмотри, Бедуир, брат мой, я получил больше, чем кто бы то ни было в Британии. Что спро­сится с меня, как ты думаешь?

— Нет.

— Когда человек так стремится угодить Богу, как ты, Медведь, конечно же, он угодит.

— Угу.

В ту ночь Эмрис пел на берегу озера, его голос отдавался в безлюд­ных холмах, над головой светила красавица-луна, у ног серебрились волны. Арфа, прислоненная к плечу, изливала несказанную песнь, и сердца наши взмывали в испещренное звездами небо. Мирддин пел о битвах горячих и яростных, об отваге, доблести и чести. Он пел о побе­дах и славе. Он пел старинные песни, и некоторые я слышал впервые.

Это прозвучало скорее разочарованно. Похоже, мы не оправдали его надежд. Положа руку на сердце, Обезьяна меня тоже несколько разочаровал. Я не могу ответить ни на один его вопрос, и мы совершенно не в курсе вещей, которым он придает цену. То есть у нас не было общих интересов — и разговор не клеился. Список можно было продолжить: помимо спортивного канала у нас, оказывается, нет собаки, штанги, мотоцикла. Получалось, он не хотел помочь мне понять, как вышло, что он оказался на улице, а стало быть, и я не могла продемонстрировать ему себя с лучшей стороны — с той, с которой сегодня хотела бы показать себя. Ведь Кейти — это доктор, Кейти — это терапевт, Кейти — это внимательный собеседник и, в перспективе, разрешитель неразрешимых проблем, готовый всегда и каждому прийти на помощь. Обезьяна отправился в ванную, где его ждало еще одно разочарование: у нас не оказалось душевой кабинки.

Он пел о Царстве Лета и его короле. Чистый, сильный голос спле­тал воображение с явью. Песня обретала жизнь и росла, становясь ре-





Пару дней все было спокойно. Обезьяну мы видели лишь по вечерам. Он ничего не говорил о том, как проводил день, но и так было понятно, что со старыми привычками порвать трудно, да и прежние друзья для него важны, так же как и для всякого из нас. Но наступил вечер, когда он притащил с собой целую кучу мелочи и вывалил ее на кухонный стол, объяснив, что это «на хозяйство». У нас возникло уверенное предположение, чем именно занимается Обезьяна в свое «рабочее время». Деньги я взяла через силу: как бы там ни было, в конце концов, он единственный человек в доме, кроме меня, кто хоть что-нибудь зарабатывает. Он был вежлив, обходителен, сдержан, никому не навязывался, читал, смотрел телевизор, играл с Томом на компьютере, был доволен едой и не выдвигал никаких диетических требований, в отличие от вегетарианца ГудНьюса.

альнее, чем скучная земля под ногами. Слышать Эмриса значило уви­деть, увидеть означало поверить.

Царство Лета жило среди нас; жар наших сердец придавал ему форму и содержание. Мы ощущали губами его сладость, в нас веяли его мелодичные ветерки. Свет его немеркнущего солнца наполнял на­ши глаза.

Однажды, оставив детей на проживающих в нашем доме гостей (представляю разговор с родителями: «А кто сейчас сидит с детьми?» — «Да как обычно, ГудНьюс и Обезьяна, гуру и беспризорник»), мы отправились в ближайший кинотеатр. Там шел фильм с Джулией Робертс в главной роли: она играла мать-одиночку, которая устроилась работать в юридическую фирму и вдруг обнаружила, что компания, занимающаяся водоснабжением, травит горожан. Будучи адвокатом, она возбудила дело против компании, требуя компенсации ущерба тем, кто подорвал свое здоровье. Потом у нее не сложилась личная жизнь с сексапильным бородачом, и она забросила воспитание детей. Зато она осталась Борцом За Права, и вскоре компания-вредитель вынуждена была пойти на уступки, а у нее, с одной стороны, симпатичный бородатый сексапил и двое несчастных детей в виде несостоявшейся семьи, а с другой — сотни людей с подорванным здоровьем, так что в конце концов все было справедливо и в ее притязаниях, и в ее нескладывающейся личной жизни. Фильм был так себе, но мне понравился, потому что это, во-первых, все-таки был фильм, к тому же еще и цветной, и в нем имелся сюжет, в котором не было, слава богу, космических кораблей, насекомых, инопланетных монстров и стрельбы, и я проглотила его разом, как пьесу Стоппарда. Дэвиду фильм тоже понравился, потому что он втайне лелеял мысль, что это кино про него. Правда, я не знала точно, в ком он видит себя: в симпатичном бородаче или энергичной блондинке — борце за права ущемленного человечества.

Думаю, ради этого мы были сотворены. Мы были созданы для Царства Лета, а Царство Лета — для нас. Господи Иисусе, да будет так!

— Ну как? — спросил он после сеанса. В его голосе звучали отголоски победы, только что происшедшей на экране.

Мы проснулись на кроваво-красной заре. Над озером стелился бе­лый туман. Мы съели то, что готовилось всю ночь: свежий ячменный хлеб, толокно и доброе жареное мясо. Самая подходящая пища, чтоб наполнить живот и поднять боевой дух!

— Что «как»?

Артур ходил среди бойцов, разговаривал с ними и смеялся, про­буждал их пыл, восхвалял их храбрость, подбадривал их и поучал.