— Ты хочешь сказать, что они собираются слить две компании?

— Видимо, замысел таков. Конечно, будет проведена рационализация. Взгляни правде в глаза, Вик: в этой сфере слишком много компаний, которые занимаются одним и тем же.

— «Принглс» уже рационализирована, — напомнил Вик. — Это сделал я. Компания должна была возродиться. Я говорил, что это займет восемнадцать месяцев, а уложился в год. Теперь ты говоришь, что продал ее конкурентам.

— Мы все видим, что ты проделал огромную работу, Вик, — согласился Бакстер. — Но Совет директоров считает, что «Принглс» не вписывается в нашу долгосрочную стратегию.

— Иными словами, — с горечью заметил Вик, — продав сейчас «Принглс», вы сможете в конце года выйти на прибыль.

Стюарт Бакстер молчал, разглядывая свои ногти.

— Я не буду работать с Норманом Коулом, — сказал Вик.

— А тебя никто об этом и не просит, Вик, — ответил Бакстер.

— Значит, спасибо, до свиданья, вот тебе годовой оклад, и не трать все сразу.

— Мы оставим тебе машину, — пообещал Бакстер.

— Что ж, тогда другое дело, — усмехнулся Вик.

— Мне очень жаль, Вик. Правда жаль. Я сказал в ЭФИ: если у вас есть мозги, вы оставите Вика управлять новой компанией. Но я так понял, что это будет Коул.

— Желаю им успеха с этим двурушником.

— Честно говоря, Вик, мне кажется, их насторожили кое-какие истории, которые про тебя рассказывают.

— Какие истории?

— Про то, как ты поснимал на заводе все картинки.

— Профсоюз меня поддержал.

— Знаю, но это выглядит немного… странно. А еще что ты один день в неделю проводишь в университете.

— В свое свободное время.

— Тоже странно. Кто-то меня недавно спросил: а что, Уилкокс переродился в христианина? Это ведь не так, Вик?

— Нет, не так, — ответил Вик, вставая.

Бакстер тоже встал.

— Мне кажется, будет удобнее, если ты перевезешь свои вещи сегодня к вечеру. Вряд ли тебе будет приятно заниматься этим завтра утром, в присутствии Нормана Коула.

Он через стол протянул Вику руку. Вик не стал пожимать ее, повернулся и вышел из кабинета.



Вик медленно ехал в «Принглс», а точнее, машина сама везла его туда, как лошадь с отпущенными поводьями идет по дороге, к которой привыкла. Вик не знал, что для него хуже всего — что все труды последнего года пошли псу под хвост, или то, что прибыль с них получит Норман Коул, или же то, что придется сообщить новость Марджори. Он остановился на последнем. Желтый фургон с рекламой «Ривьерского загара», ехавший по соседней полосе, оживил в памяти мучительный для Вика образ жены, которая тщетно прихорашивается дома, не догадываясь об обрушившемся на них ударе. Для начала придется отказаться от отпуска на Тенерифе. Если за год он не найдет работу — продать дом и перебраться в жилье поскромнее, без ванной en suite.

Вик свернул к Вест-Уоллсбери вслед за желтым фургоном и поплелся у него в хвосте по пустынным улицам, мимо затихших заводов с табличками на воротах «Сдается в аренду»; мимо складов без окон, похожих на гаражи-переростки, мимо «Сауны Сюзанны», вниз по Кони-лейн. Вику показалось, что фургон проедет мимо «Принглс», но, к его удивлению, он свернул в ворота и остановился возле административного корпуса. Из кабины выбрался Брайан Эверторп, благодарственно помахал водителю, и фургон уехал. Эверторп заметил Вика, едва тот вылез из машины, и подошел к нему.

— Привет, Вик. А я думал, у тебя сегодня день высшего образования.

— Сорвалось. Что с твоей машиной?

— Заглохла на другом конце города. Думаю, аккумулятор. Пришлось оставить в ремонте и схватить попутку. Это серьезно?

— Что?

— То, из-за чего сорвалось.

— Пожалуй, да.

— Ты выглядишь подавленным, Вик, если позволишь это заметить. Как человек, переживший потрясение.

Вик сомневался. Очень хотелось все рассказать. Не для того, чтобы благородно предупредить Эверторпа об увольнении, а просто чтобы самому полегчало. Хотелось с кем-нибудь поделиться, переложить часть ноши на другие плечи. Даже если Эверторп все разболтает остальным — ну и что? Почему его, Вика, должно волновать завтрашнее изумление Стюарта Бакстера и «Мидланд Амальгамейтедс»?

— Зайди ко мне на минутку, — пригласил он, решившись.

Вестибюль был битком набит ящиками с мебелью. В центре этого бедлама Ширли, Дорин и Лесли срывали упаковочную пленку с длинного бежевого дивана и повизгивали от восторга. Увидев Вика, две девушки быстро вернулись на рабочие места. Ширли, стоявшая на коленях, вскочила на ноги и одернула юбку.

— Ох, здравствуйте, Вик. Я думала, вас сегодня не будет.

— Изменились планы, — сказал он и огляделся. — Привезли новую мебель?

— Мы решили ее распаковать. Хотели сделать вам сюрприз.

— Она такая красивая, мистер Уилкокс, — защебетала Дорин.

— И обивка очень миленькая, — добавила Лесли.

— Да, неплохая, — сказал Вик и погладил обивку, а сам подумал: еще одно очко в пользу Нормана Коула. — Надо убрать все старье. Займитесь этим, Ширли.

По дороге в кабинет он думал о том, выживут ли в передряге эти три женщины. Возможно, ведь секретарши и телефонистки всегда пригодятся. А вот Брайан Эверторп уже не пригодится.

Вик закрыл дверь, предупредил Эверторпа о секретности и сообщил ему новость.

Брайан хмыкнул и погладил бакенбарды.

— Ты, кажется, не удивлен? — спросил Вик.

— Ждал чего-то подобного.

— А я вот нет, — сказал Вик. Он уже жалел, что все рассказал. — Меня здесь не оставят. Насчет тебя не знаю.

— Ну, меня-то наверняка уберут. Я знаю.

— Тогда почему ты так весел?

— Я здесь уже давно. Попаду под сокращение.

— Тем более.

— Я подстраховался.

— Каким образом?

— Некоторое время назад вложил деньги в небольшой бизнес, — сказал Брайан Эверторп. — Теперь он уже не маленький. — Он вынул из кармана визитку и протянул ее Вику.

Вик прочитал:

— «Ривьерский загар»? Так было написано на фургоне, который тебя подвозил.

— Да, я был там, когда у меня заглох мотор.

— Хорошо идут дела?

— Великолепно. Особенно в это время года. Множество женщин по всему Раммиджу сейчас готовится к тому, чтобы провести отпуск на Майорке или Корфу. Они не хотят в первый день появиться на пляже белыми, как свиное сало, вот и берут напрокат наши установки, чтобы подзагореть прямо на дому. А вернувшись из отпуска, берут их опять, чтобы поддерживать загар. Мы все время расширяемся. На прошлой неделе купили еще пятьдесят установок. Сделаны в Тайване, отличное качество.

— У тебя, наверно, каждый день полно дел?

— Я за всем слежу. Использую свой опыт работы в бизнесе, — сказал Эверторп. — И связи для расширения клиентуры. Карточку туда, карточку сюда…

Вик с трудом сдерживал гнев, чтобы все-таки добиться от Эверторпа полного признания.

— То есть ты занимался делами «Ривьерского загара», тогда когда должен был всего себя отдавать работе в «Принглс»? Как ты считаешь, это этично?

— Этично? — переспросил Эверторп и хмыкнул. — Окажи мне любезность, Вик, ответь на вопрос: то, как поступает с нами «Мидланд Амальгамейтедс», это этично?

— По-моему, это цинично. Но ничего неэтичного в этом я не вижу. А вот ты работал на себя в то время, за которое тебе платили здесь. Теперь понятно, почему тебя никогда нельзя было найти, если ты был нужен! — взорвался Вик. — Ты, наверно, развозил заказчикам солнечные ванны.

— Иногда приходилось, если больше было некому. Продать-то надо, сам знаешь. Когда это твои собственные деньги, все совсем иначе, Вик. Но на самом деле та моя роль гораздо важнее этой. Не удивлюсь, если рано или поздно я вообще встану во главе фирмы. Получив выходное пособие, я смогу купить самую большую долю акций.

— Ты не заслуживаешь пособия, Брайан. Даже рукопожатия, — сказал Вик. — Ты заслуживаешь пинка под зад. Думаю, мне придется сообщить об этом Стюарту Бакстеру.

— Да ради Бога, — ответил Брайан Эверторп. — У него самая большая часть акций в «Ривьерском загаре».



Выяснилось, что забирать из кабинета Вику почти нечего. Настольный органайзер, десятилетней давности фотография Марджори и детей в рамочке, настольная лампа, подаренная ему по случаю ухода из «Рамкол Инжениринг», пара записных книжек, старый свитер да сломанный складной зонтик — вот и все. Его имущество уместилось в большой пакет из супермаркета. И тем не менее, Ширли посмотрела на Вика с подозрением, когда он проходил через ее кабинет к выходу. Может, Брайан Эверторп уже рассказал ей о том, что Вика увольняют?

— Снова уходите? — спросила она.

— Еду домой.

— Я позвонила на аукцион, завтра они заберут всю старую мебель.

— Надеюсь, новая окажется столь же прочной, — сказал Вик, глядя на Ширли в упор. — Старый диван изрядно помяли и потерли.

Ширли побледнела, потом покраснела.

Вику даже стало немножко стыдно за себя.

— До свидания, Ширли, спасибо за помощь, — сказал он и вышел из офиса.



Домой он ехал быстро, прямой дорогой, чтобы побыстрее покончить со всеми объяснениями. Увидев его в дверях кухни, Марджори сразу заподозрила неладное. Она стояла возле мойки, в фартуке, и чистила картошку.

— Ты сегодня рано, — сказала она, и картофелина выпала у нее из рук, плюхнувшись в воду. — Что-нибудь случилось?

— Налей нам чаю, и я тебе все расскажу.

Она смотрела на него, крепко стиснув руки, чтобы унять дрожь.

— Говори сразу, Вик.

— Хорошо. «Принглс» продали Группе ЭФИ и будут сливать с «Фаундро». Меня выгнали. С завтрашнего дня.

Марджори подошла к мужу и обняла его.

— Ой, Вик, — сказала она. — Мне тебя очень жалко. Ты столько работал…

Он готов был разрыдаться и забиться в истерике. Марджори, напротив, была совершенно спокойна, и Вика даже несколько растрогала ее лишенная всякого эгоизма реакция. Он смотрел через ее плечо на блестящие поверхности кухонной мебели и на дорогую, сияющую технику.

— Я найду другую работу, — пообещал он. — Но на это нужно время.

— Конечно, найдешь, дорогой. — Марджори была почти весела. — Ты ведь знал об этом, да? Знал, что это скоро произойдет. Поэтому ты и вел себя так странно.

Вик не знал, что ответить. Он был так потрясен предательством компании, что чуть не сказал ей всю правду. Но потом решил, что преданность жены заслуживает милосердного обмана.

— Да, — кивнул он. — Я чувствовал, что это назревает.

— Нужно было сказать мне, — упрекнула Марджори. — Я так волновалась. Думала, что теряю тебя.

— Теряешь?

— Я думала, что у тебя есть другая женщина.

Он рассмеялся и легонько шлепнул ее.

— Может, все-таки нальешь чаю?

Он вдруг понял, что с того момента, как Стюарт Бакстер сообщил ему об увольнении, ни разу не вспомнил о Робин Пенроуз.

— Я принесу чай в гостиную. У нас твой папа.

— Папа? А что он здесь делает?

— Только что приехал. Он иногда заходит, чтобы составить мне компанию. Знает, что я ужасно нервничаю.

— Не говори ему, — попросил Вик.

— Хорошо, — сказала Марджори. — Но ведь завтра об этом напишут в газетах.

— Да, ты права, — согласился Вик.

Им пришлось разбудить старика, который сладко подремывал в кресле, реанимировать его чашкой крепкого чая, а потом обрушить на него главную новость. Он принял ее поразительно легко. Ему казалось, что годовое жалование, которое выплатят Вику, — сумасшедшие деньги и на них можно долго и безбедно существовать. Вик не стал его разочаровывать. Во всяком случае, сейчас. Потом один за другим появились дети. Им все рассказали, и семья собралась на импровизированный семейный совет.

— У меня нет никакого капитала, кроме этого дома, — сказал Вик, — да и за него еще не все выплачено. Придется затянуть пояса, пока я не найду другую работу. Боюсь, придется отменить поездку на каникулы.

— О, нет! — простонала Сандра.

— Не будь эгоисткой, Сандра, — одернула ее Марджори. — Какие уж тут каникулы?

— Тогда я поеду сама, с Клиффом, — не унималась Сандра. — Буду все лето работать в «Твизерс» и накоплю.

— Отлично, — сказал Вик. — Но только при условии, что будешь вносить свой вклад в семейный бюджет.

Сандра фыркнула.

— А как же Университет? Надеюсь, теперь я могу туда не поступать?

— Нет, я все равно хочу, чтобы ты училась. Но я думал, что тебя это не интересует.

— Я передумала. Но если ты все время будешь бухтеть насчет денег…

— Не волнуйся, на это мы деньги найдем. Думаю, будет легче, если ты поступишь в местный университет, — сказал он и обратился к старшему сыну. — Реймонд, мне кажется; тебе тоже пора давать маме часть своих денег.

— Я от вас уезжаю, — ответил Реймонд. — Мне предложили работу.

Когда ропот удивления, вызванный этим сообщением, слегка утих, Реймонд объяснил, что на студии, где его группа делала свою демо-запись, ему предложили место помощника продюсера.

— Они пришли в ужас от нашей музыки, но их потрясло мое знание электроники, — сказал он. — Потом я выпивал с Сиднеем, владельцем студии, и он предложил мне поработать. Студия, конечно, маленькая, Сидней только начинает раскручиваться, но у нее есть будущее. Тут крутятся несколько групп, ищут, где бы записаться, чтобы их в Лондоне не ободрали как липку.

— Слушай, па, а почему бы тебе не организовать свой бизнес? — спросил Гэри.

— Да, у тебя ведь была идея насчет спектрометра, — поддержал его Реймонд.

Вик с недоверием посмотрел на сыновей, но они явно не шутили.

— Это мысль, — признал он. — Если Тома Ригби так же уволят, он тоже сможет внести свою долю в это дело. Конечно, придется брать ссуду в банке, но все равно, это мысль.

— Сидней тоже брал ссуду, — ввернул Реймонд.

— Плохо, что у меня нечего заложить. За дом еще не выплачено. Банку это покажется рискованным. Прежде чем сделать первую модель, придется провести много экспериментов.

— Да, рискованно вот так вот начинать одному, — кивнул мистер Уилкокс. — Лучше поискать какую-нибудь работу вроде прежней. Может, «Рамкол» возьмет тебя назад. Или «Вангард».

— Папа, у них и без меня есть исполнительные директора.

— Не обязательно быть именно директором. Не зазнавайся, сынок.

— Ну не разнорабочим же ему идти, дед, — сказал Гэри.

— Не хами, Гэри, — осадил Вик. — Я вообще не уверен, что хочу снова работать на компанию. Не хочу гнуть спину на компании и конгломераты, у которых столько же человеческих чувств, сколько у чугунной вагонетки.

— Если ты начнешь свое дело, Вик, — сказала Марджори, — я пойду к тебе секретаршей. Получится экономия.

— А я буду бухгалтером, считать на калькуляторе, — воодушевился Гэри. — У нас будет семейный бизнес, как пакистанский магазин на углу.

— Ты не потянешь, — сказал мистер Уилкокс. — Эти педерасты работают как лошади.

— Я с удовольствием поработаю, — размечталась Марджори, — я устала целыми днями сидеть дома. Вы уже выросли. А если это будет собственный бизнес…

Вик смотрел на нее, не скрывая удивления. Ее глаза сияли. Она улыбалась. И на ее щеках опять появились ямочки.



Когда Робин в тот вечер приехала домой, телефон звонил так настойчиво, будто не умолкал весь день. Это была мама.

— Что случилось? — спросила Робин.

— Ну, кое-что приятное. На твое имя пришло заказное письмо из Мельбурнской юридической фирмы. Я за него расписалась и сегодня переслала его тебе.

— Интересно, что бы это могло быть?

— Недавно умер твой дядя Уолтер, — сообщила миссис Пенроуз. — Мы узнали об этом вскоре после твоего отъезда в Раммидж. Я хотела сказать тебе, но забыла. Мы с ним много лет не общались. По-моему, никто из родственников не общался. Он превратился в настоящего затворника, после того как продал свою овечью ферму этой нефтяной компании…

— Мама, какое отношение все это имеет ко мне? — перебила Робин.

— Ну, я думаю, он оставил тебе что-нибудь по завещанию.

— С какой стати? Он же мне не родной дядя, разве не так?

— Что-то вроде приемного. Он женился на папиной сестре Этель. Она умерла молодой от укуса пчелы. У нее была аллергия, а она об этом не знала. Своих детей у них не было, а тебя он всегда любил, даже после того, как ты заставила его опустить все наличные деньги в ящик для пожертвований, который держал безногий мальчишка. Тебе тогда было три года.

— Это правдивая история? — Робин помнила того маленького мальчика в коротких штанишках, бейсболке и с протезом вместо одной ноги. В руках он держал ящик с щелью для монет. Но Робин была не уверена, что история с деньгами дяди Уолтера на самом деле имела место.

— Конечно, правдивая! — Мама, казалось, была оскорблена ее недоверием. — Правда, это будет очень мило, если дядя Уолтер вспомнил о тебе, когда составлял завещание?

— Это было бы кстати, — согласилась Робин. — Я как раз получила счета. Кстати, мамочка, я, возможно, уеду в Америку.

И Робин рассказала матери о предложении Морриса Цаппа.

— Что ж, моя дорогая, — сказала миссис Пенроуз, — мне бы не хотелось сознавать, что ты так далеко от дома, но ведь это, наверно, на годик-другой.

— Дело в том, — ответила Робин, — что если я уеду, мне будет трудно вернуться обратно. И кто знает, будет ли когда-нибудь в Англии работа, ради которой стоит возвращаться?

— Что ж, доченька, поступай, как считаешь нужным, — сказала мама. — Чарльз в последнее время не объявлялся? — грустно спросила она.

— Нет, — ответила Робин, и на этом разговор кончился.



На следующее утро, спустившись вниз, Робин обнаружила возле двери два конверта. Первый — от мамы, в нем лежало письмо из Мельбурна. Адрес на втором был написан почерком Чарльза. Чтобы оставить напоследок возможное удовольствие, которое обещало чтение письма из Мельбурна, Робин сначала распечатала письмо от Чарльза. Он писал, что дела в банке идут хорошо, хотя работать приходится много, и к вечеру он буквально валится с ног. Отношения между ним и Дебби не заладились, и он от нее съехал.


Она была для меня совсем новым типом личности, и поначалу это меня привлекло. Я принял быстроту реакции за ум. Честно говоря, дорогая, она просто дура. Таковы, судя по всему, почти все валютные дилеры. А как иначе можно изо дня в день играть в эту тупую игру? Ни о чем другом они вообще не думают. Когда приходишь домой из банка после долгого и тяжелого рабочего дня, хочется интеллектуальной беседы и совсем не хочется говорить о курсах валют и процентных ставках. Через некоторое время я стал смотреть телевизор, просто чтобы не слушать. Потом решил поселиться отдельно. Купил небольшой домик. Он недорогой, но цена на недвижимость в Лондоне растет на пятьдесят фунтов ежедневно, поэтому тут не прогадаешь. Может, приедешь ко мне на выходные? Можно будет сходить на концерт, побродить по музеям.
Я знаю, о чем ты сейчас думаешь: «О, нет, только не все сначала». Согласен. Есть что-то абсурдное в том, как мы то сходимся, то расходимся. Другой такой пары я не знаю. Интересно, наступит ли тот момент, когда мы смиримся с неизбежным и поженимся? И совсем не обязательно жить вместе, по крайней мере, пока я работаю в Лондоне, а ты в Раммидже. Все равно это невозможно. Но пора расставить все точки над i. А если ты не сможешь найти другую работу, когда кончится твой раммиджский контракт, может, тебе больше понравится быть безработной в Лондоне, чем в Раммидже. Я твердо уверен в том, что к тому времени буду зарабатывать достаточно, чтобы обеспечить тебе такую жизнь, к какой ты привыкла, а то и куда лучше. Не вижу причин, почему бы тебе не публиковаться как свободному художнику? Подумай об этом. И поскорее приезжай на выходные.
С любовью, Чарльз


— Гм! — хмыкнула Робин и, сложив письмо, сунула его обратно в конверт. Потом распечатала второе послание. В нем сухим официальным языком сообщалось, что по завещанию дяди Уолтера она является его единственной наследницей и что он оставил состояние, после вычета налогов равное тремстам тысячам австралийских долларов. Робин вскрикнула и схватила «Гардиан», чтобы посмотреть курсы валют. Потом позвонила маме.

— Ты была права, мам. Дядя Уолтер мне кое-что завещал.

— Сколько, дорогуша?

— Ну, после всех выплат у меня останется порядка ста шестидесяти пяти тысяч фунтов. Плюс-минус несколько сотен.

Миссис Пенроуз тоже вскрикнула, после чего раздался стук — она положила трубку рядом с телефоном. Робин слышала, как мама сообщает эту новость отцу, который, судя по звукам, находился в ванной. Потом мама опять взяла трубку.

— Папа тебя поздравляет! Я так за тебя рада, моя дорогая. Вот это сумма!

— Разумеется, я разделю ее с вами.

— Глупости, доченька, это твои деньги. Дядя Уолтер оставил их тебе.

— Но это так странно… Он ведь меня почти не знал. Логичнее было бы оставить их папе. Или нам с Бэзилом пополам.

— Денег у Бэзила больше, чем нужно. А нам с папой и так хорошо, хотя с твоей стороны было очень благородно это предложить. Теперь тебе не нужно будет уезжать в Америку.

— Почему? — удивилась Робин. Ее восторг понемногу таял.

— А зачем? Ты можешь делать что хочешь, имея сто шестьдесят пять тысяч.

— Пожалуй, ты права, — сказала Робин. — Но я совсем не хочу бросать работу.



Ночью кончился дождь. Тихое солнечное утро, на небе ни облачка. Один из тех редких дней, когда воздух в Раммидже кажется очистившимся от пыли и гари, все выглядит чистым и нетронутым. Робин в легком платье на пуговицах и в босоножках выходит из своего дома на теплый свежий воздух и на мгновение останавливается, оглядывая улицу. Дышится легко, как на море.

Пыльный и помятый «рено» скрипит, когда она кидает на переднее сиденье сумку от «Глэдстоун» и садится за руль. Мотор несколько секунд астматически свистит, потом кашляет и оживает. Робин не без удовольствия думает о том, что скоро сможет заменить «рено» на новую машину, более шикарную и быструю. Пожалуй, стоит утереть нос Бэзилу и купить «порше». Нет, не «порше», думает она, вспоминая проповедь Вика об отечественных машинах. Может, «лотус»? Вот только в него не сядешь в юбке. Потом она думает: что за глупости? Мне прекрасно подходит «рено», просто нужно сменить аккумулятор.

Робин медленно и осторожно едет в Университет. Ее настолько согревает мысль о грядущем богатстве, что совершенно не хочется, чтобы какой-нибудь водитель-лихач, выскочив из-за поворота, врезался в нее и разбил вдребезги. До Университета она добирается благополучно. Проезжая мимо дома Уилкокса на Эвондейл-роуд, Робин замечает в окне чью-то руку. Вероятно, Марджори вытряхивает коврики через окно второго этажа. Интересно, почему Уилкокса вчера так срочно вызвали и почему он не вернулся. Робин припарковывается под липой. Это место свободно, потому что водители боятся капающей с ветвей липкой смолы. Но Робин совершенно не смущает налет, которые остается на потускневшей поверхности «рено». Она берет сумку и идет к Факультету Изящных Искусств. Солнце заливает теплым светом красный кирпич здания и играет в свежей блестящей листве. От подсыхающих лужаек поднимается пар. Робин идет беспечной пружинистой походкой, размахивая сумочкой, которая теперь гораздо легче, чем в январе, потому что начинаются экзамены и занятия почти кончились. Она улыбается, здороваясь с коллегами и студентами в вестибюле, на лестнице, в коридоре перед кафедрой.

Боб Басби прикалывает записку на доску объявлений и кивает, увидев Робин.

— В понедельник у нас внеочередное общее собрание по обсуждению письма из УГК, — сообщает он. — Дела, похоже, плохи. — Он понижает голос до таинственного шепота. — Я слышал, вы можете покинуть нас раньше, чем собирались? Имейте в виду, я вас не виню.

— Кто вам сказал? — спросила Робин.

— Слухи.

— Что ж, буду очень рада, если вы не станете способствовать их дальнейшему распространению, — заявила Робин.

Она идет дальше по коридору, уже раздраженная осведомленностью Боба Басби и болтливостью Памелы, а источником слухов могла быть только она. Робин отмечает про себя, что никому на кафедре нельзя говорить о наследстве.

Возле двери кабинета ее как всегда кто-то ждет. Подойдя поближе, она видит, что это Вик Уилкокс. Она не узнала его сразу, потому что он не в привычном темном костюме, а в рубашке с коротким рукавом и в легких светлых брюках. В руках он держит две книги.

— Не ожидала тебя увидеть, — говорит Робин, отпирая дверь кабинета. — Пришел наверстать то, что упустил вчера?

— Нет, — отвечает он, заходя следом за ней в кабинет и закрывая за собой дверь. — Я пришел сказать, что больше никогда не приду.

— А-а, — говорит Робин. — Впрочем, это неважно. Занятия почти кончились. Вряд ли ты получишь удовольствие, наблюдая за тем, как я проверяю экзаменационные работы. Что-нибудь стряслось в «Принглс»?

— С «Принглс» покончено, — сообщает Вик. — «Принглс» продали той группе, в которую входит «Фаундро». С этим мне вчера и звонили. С сегодняшнего дня я безработный.

Он показывает на свою одежду так, словно она и есть главный признак его рухнувшего положения.

После того как Вик рассказывает все в подробностях, Робин говорит:

— Как же они могли так поступить с тобой? Выбросить на улицу без всякого предупреждения!

— Увы.

— Это же чудовищно!

— Когда решение принято, их уже ничто не волнует. Они ведь знают, что останься я еще на неделю, запросто мог бы из мести разорить компанию. Впрочем, я бы все равно не стал этого делать.

— Мне очень жаль, Вик. Ты, должно быть, ужасно расстроен.

Он пожимает плечами.

— В чем-то выигрываешь, в чем-то проигрываешь. Как это ни смешно, тут тоже есть свои положительные стороны. Несчастье сплотило семью.

— Марджори не очень огорчилась?

— Марджори держится потрясающе, — говорит Вик. — Между прочим, — он откидывает со лба непослушную прядь волос и смущенно отводит глаза, — мы с ней вроде как примирились. Я подумал, что должен тебе об этом сказать.

— Я очень рада, — нежно говорит Робин. — Правда, рада это слышать.

— Я просто хотел расставить все точки над i, — объясняет Вик и с тревогой смотрит на Робин. — Боюсь, я вел себя несколько глупо.

— Не волнуйся об этом.

— Я жил как во сне. А эта история меня разбудила. Должно быть, я был не в себе, когда надеялся, что тебе может понравиться немолодой коротышка-инженер.

Робин смеется.

— Ты совершенно особенный человек, Робин, — торжественно говорит Вик. — Однажды ты встретишь мужчину, который будет достоин того, чтобы жениться на тебе.

— Мне не нужен мужчина в качестве дополнения ко мне самой, — улыбается Робин.

— Это потому, что ты его еще не встретила.

— Знаешь, как раз сегодня утром мне сделали предложение, — беззаботно сообщила она.

Вик выпучил глаза.

— Кто?

— Чарльз.

— Ты его примешь?

— Нет, — отвечает Робин. — А что собираешься делать ты? Наверно, искать другую работу.

— Нет, мне надоела эта мышиная возня.

— Неужели уйдешь на покой?

— Этого я не могу себе позволить. К тому же я буду скучать без работы.

— Можешь получить степень как вольный слушатель английской кафедры, — говорит Робин полушутя-полусерьезно.

— Я подумываю о том, чтобы открыть свое дело. Помнишь, я рассказывал тебе про идею со спектрометром? Вчера я разговаривал с Томом Ригби, он согласен.

— Великолепная мысль! И дело верное.

— Вопрос в том, где взять начальный капитал.

— У меня навалом этого капитала, — говорит Робин. — И я вложу его в твой спектрометр. Я буду… этим… как это называется?.. не участвующим компаньоном.

Вик смеется.

— Я говорю о шестизначных цифрах.

— Я тоже, — кивает Робин и рассказывает ему о наследстве. — Возьми эти деньги. Используй их. Я не хочу. И не работать тоже не хочу. Лучше поеду в Америку.

— Я не могу забрать у тебя все деньги, — возражает Вик. — Это будет неправильно.

— Тогда возьми сто тысяч, — предлагает Робин. — Этого хватит?

— Этого больше чем достаточно.

— Значит, договорились.

— Но ты можешь их потерять.

— Я тебе доверяю, Вик. Я видела тебя в работе. Я была твоей тенью, — улыбается Робин.

— С другой стороны, ты можешь стать миллионершей. Как тебе такая перспектива?

— Рискну, — отвечает Робин.

— Тогда спасибо. Я поговорю с Томом Ригби, и мой юрист пришлет тебе все документы.

— Отлично. Теперь, наверно, мы должны пожать друг другу руки.

— Это можно опустить.

— А я не хочу это опускать, — говорит Робин, протягивая ему руку. Раздается стук в дверь, появляется Мерион Рассел в футболке с надписью «Только позвони».

— Ох, извините, — бормочет она, — я зайду позже.

— Ничего страшного, я уже ухожу, — говорит Вик и протягивает Робин ее книги. — Я возвращаю их тебе. Спасибо.

— Ах да. Ты успел дочитать?

— Я не закончил «Дэниела Деронду», но вряд ли когда-нибудь дочитаю, — отвечает Вик. — Я бы оставил себе Теннисона, если можно. На память.

— Конечно, — кивает Робин. Она садится за стол, пишет на титульном листе «Вику с любовью от его тени» и протягивает ему книгу.

Он смотрит на титульный лист..

— «С любовью», — повторяет он. — Ну, вот ты мне это и сказала.

Он потерянно улыбается, закрывает книгу, прощается и выходит из кабинета мимо стоящей в дверях Мерион.

Мерион придвигает стул вплотную к столу Робин и присаживается на краешек. Наклоняется к Робин и с тревогой смотрит на нее.

— Скажите, ведь это неправда, что вы уезжаете в Америку? — спрашивает она.

Робин роняет ручку.

— Боже милостивый! Неужели здесь вообще ничего не скроешь? Где вы это услышали?

Мерион виновато смотрит на нее, но не сдается.

— В коридоре. Студенты выходили с семинара вместе с мистером Сатклифом… Я случайно услышала их разговор. А я хотела на будущий год записаться в ваш семинар по женской прозе.

— Я не собираюсь обсуждать свои планы с вами, Мерион. Это личное. Я и сама не знаю, что буду делать на будущий год. Подождите, тогда узнаете.

— Извините, это, наверно, наглость… Я не хочу, чтобы вы уезжали, Робин. Вы лучший преподаватель кафедры, так все говорят. А если вы уедете, не останется никого, кто мог бы вести женскую прозу.

— Вы пришли только за этим, Мерион?

Девушка вздыхает и качает головой. Она собирается уходить.

— Кстати, — вспоминает Робин, — ваша фирма доставляет поцелограммы в Лондон?

— Обычно нет. Но там тоже есть такие фирмы.

— Мне бы хотелось отправить гориллограмму одному человеку в Лондон, — сообщает Робин.

— Я могу дать вам адрес агентства, — предлагает Мерион.

— Правда? Большое спасибо. Я хочу, чтобы ее доставили в один лондонский банк, в разгар рабочего дня. А как человек в костюме гориллы пройдет через охрану?

— Мы всегда переодеваемся в туалете, — успокаивает Мерной.

— Отлично. Тогда, Мерион, дайте мне их адрес как можно скорее.

Когда Мерион уходит, Робин кладет перед собой лист бумаги и начинает, улыбаясь, сочинять маленькое стихотворение. Через некоторое время опять раздается стук в дверь, и в кабинет вплывает Филипп Лоу.

— С добрым утром, Робин. У вас есть минутка? — Он садится на стул, с которого недавно встала Мерион. — Я отправил ваши рекомендации в Америку.

— Так быстро! Огромное спасибо.

— Уверяю вас, это не потому, что я хочу от вас избавиться. Не представляю, как мы будем обходиться без вас на будущий год. На ваши курсы уже записалось очень много студентов.

— Помните, в январе вы сказали, — напомнила Робин, — что если мне подвернется работа, я обязательно должна соглашаться.

— Да-да, вы правы.

— Я совершенно не хочу уезжать из Англии. Но я хочу, чтобы у меня была работа.

— Как раз об этом я и хотел с вами поговорить. Знаете, я тут выяснил, что такое «вирамация».

— Вирамация?

— Ну да, помните? Я нашел это слово в новом издании энциклопедии «Коллинз». Оказывается, это означает полную свободу использования выделенных фондов, бюджета и тому подобного. Раньше у нас на факультете не было вирамации, но на будущий год нам ее дают.

— И что это значит?