Да, мэм. Мне надо ехать.

— Она хороший специалист, — заверил он. — Очень практична. Не тратит времени попусту, не пытается проникнуть в твое подсознательное, задавая вопросы про то, как тебя приучали к горшку, или о том, не заставал ли ты родителей за сексом, и всякое такое.

Коснувшись пальцами шляпы, он протиснулся мимо женщины к наружной двери и вышел в вечернюю темноту. Огни поселения, разбросанные по степи, лежали в этой грустной юдоли, как огненная змейка в синей чаше — яркая брошь, усыпанная драгоценными камнями и сверкающая в вечерней прохладе. Когда он обернулся, женщина по-прежнему стояла в дверях.

Спасибо, мэм, сказал он.

Мне это понравилось. И Александра, без сомнения, помогает мне. Нет, серьезно, сделав дыхательные упражнения по ее методике, я чуть ли не целых пять минут ощущаю прилив бодрости. А уж после встречи с ней на меня нисходит спокойствие на пару часов как минимум. Она специализируется на так называемой рационально-эмоциональной терапии, сокращенно РЭТ. Идея состоит в том, чтобы заставить пациента увидеть — его страхи и фобии основаны на неверном и необоснованном истолковании фактов. Я это уже понимаю, но так утешительно слышать, когда об этом говорит Александра. Однако бывают дни, когда я тоскую по старомодному венскому психоанализу, когда я почти завидую Эми с ее ежедневным Киссом. (На самом деле фамилия этого парня произносится «Киш», он венгр, но я предпочитаю называть его «Кисс».) Я ведь не всегда был несчастен. Я помню время, когда был счастлив. Во всяком случае, умеренно доволен жизнью. Помню время, когда мне и в голову не приходило задумываться: счастлив я или нет; а это, вероятно, то же самое, что быть счастливым. Или умеренно довольным. Не знаю, каким образом я потерял это ощущение — умение просто жить, не тревожась и не впадая в депрессию. Отчего это случилось? Просто Не Понимаю — ПНП.

Он ведь никто мне! — крикнула она. No hay parentesco[264]. Ты знаешь, что значит parentesco?

Да, мэм.

— Ну, и как вы сегодня? — спросила Александра.

Вообще не parentesco. Он был tío[265] покойной жены моего покойного мужа. Кто он мне? Ты понимаешь? А все равно я тут его содержу. Кто бы еще его взял к себе? Понимаешь? Всем все равно.

Да, мэм.

Она всегда начинает наши сеансы с этих слов. Мы сидим друг против друга в удобных креслах, нас разделяет десять футов пушистого бледно-серого ковра. Красивый кабинет с высоким потолком обставлен скорее как гостиная, если не считать антикварного письменного стола у окна и высокого функционального шкафа с папками в углу. По обе стороны камина, в котором зимой весело горит газовая горелка, имитирующая угли, а летом красуется ваза со свежими цветами, стоят стулья. Александра высокая и стройная, она носит изящную, струящуюся одежду: шелковые блузки и юбки в складку из тонкой шерсти, достаточно длинные, чтобы прикрыть колени, когда она садится. У Александры узкое, тонко вылепленное лицо, очень длинная и стройная шея и собранные в тугой пучок волосы, а может быть, это шиньон. Представьте себе довольно красивую, с длинными ресницами жирафу, нарисованную Уолтом Диснеем.

Вот, подумай на досуге.

Он отмотал чумбур от столба и разобрал поводья.

Я начал рассказ о своей патологической нерешительности при выборе галстуков.

Ладно, сказал он. Подумаю.

— Патологической? — переспросила она. — Что заставляет вас использовать это слово?

Такое и с тобой может случиться.

Да, мэм.

Она все время ловит меня на негативных словах, которые я использую применительно к себе.

Он вскочил в седло, повернул коня и поднял одну руку. На юге лиловое небо прочерчивали черные силуэты гор. Снег на северных склонах бледный-бледный. Вроде пустых пробелов, оставленных для посланий невесть кому.

La fe, крикнула она. La fe es toda[266].

— Я просто хочу сказать, что это всего лишь галстук, господи боже мой! Я потратил полчаса своей жизни, мучаясь из-за… я имею в виду, как человек может придавать значение таким пустякам?

Он направил коня на ухабистый след колес и поехал прочь. Когда оглянулся, она все еще стояла у открытой двери. Стояла и стояла на холоде. Когда он обернулся в последний раз, дверь была все еще отворена, но женщины там уже не было, и он подумал: может быть, это старик позвал ее? Но, поразмыслив, решил, что этот старик, пожалуй, никогда и никого не зовет.

Александра спросила, почему мне было так трудно выбрать один из двух галстуков?



— Я подумал, что если я надену простой темно-синий, вы сочтете это знаком того, что я угнетен, или, скорее, того, что поддаюсь своей депрессии, хотя должен сражаться с ней. Но яркий галстук, подумал я, может стать для вас признаком того, что я преодолел свою депрессию, а это не так. Мне казалось, какой бы галстук я ни выбрал, всё было бы ложью.

Двумя днями позже он ехал по дороге на Кловердейл и вдруг безо всяких на то причин свернул, прискакал туда, где обедали те vaqueros, и остановился, глядя с коня на мертвые черные угли. В пепле костра кто-то уже покопался.

Александра улыбнулась, и я испытал тот обманчивый подъем духа, который часто наступает во время лечения, когда вы даете правильный ответ, как способный ученик.

Он спешился, взял палку и пошуровал в кострище. Сел снова на коня и объехал по периметру место привала. Думать, что помоечником мог быть кто-то иной, кроме койота, никаких причин не было, но кружок он все же сделал. Ехал медленно и поворачивал коня аккуратно. Как наездник на соревнованиях по выездке. На втором круге — чуть дальше от костра — остановился. В ветровой тени камня намело барханчик песка, и на нем был четкий отпечаток ее передней лапы.

— Вы вообще могли обойтись без галстука.

Он спешился и стал на колени, держа поводья за спиной. Сдул пыль со следа, потрогал большим пальцем хрупкие краешки. Затем опять сел на коня, выехал на дорогу и поскакал домой.

— Я думал об этом. Но я всегда надеваю галстук на эти сеансы. Старая привычка. Меня так воспитали: идя к врачу, одевайся как полагается. Если бы я вдруг перестал носить галстук, вы могли подумать, что это что-то означает… неуважение, неудовлетворенность… а я вовсе не неудовлетворен. Ну разве что собой.

На следующий день, объезжая капканы, установленные с новым запахом, он обнаружил их вырытыми и захлопнутыми, как и прежде. Он восстановил все закладки, в дополнение поставил еще две без привады, но делал это кое-как. Спускаясь с перевала в полдень, бросил взгляд через ущелье и первое, что увидел, — это тонкий столб дыма над костром тех же vaqueros.

Остановил коня, сидел смотрел. Взявшись рукой за заднюю луку седла, обернулся, посмотрел в сторону перевала, потом снова устремил взгляд через долину. Затем развернулся и снова поехал в гору.

Пару недель назад Александра велела мне составить краткое самоописание. Ее задание показалось мне даже интересным. Полагаю, именно оно натолкнуло меня на мысль вести этот… не знаю, как назвать: дневник, ежедневник, исповедь. Раньше я писал исключительно в драматургической форме — скетчи, сценарии. Разумеется, в любом телесценарии содержатся какие-то описания: декорации, характеристики персонажей, помогающие режиссеру в подборе актеров («ДЖУДИ — привлекательная блондинка за двадцать с авантюрным характером»), но при этом никаких подробностей, ничего аналитического, одни реплики. Вот она, суть ТВ — сплошные строчки. Строчки реплик, которые произносят люди, и строки экрана телевизионной трубки, создающие изображение. Все содержится в картинке, которую тебе показывают, и в диалоге, передающем мысли и чувства героев, а для этого порой и слов не нужно — достаточно движения плеч или взгляда. А вот когда работаешь над книгой, у тебя нет ничего, кроме слов, чтобы выразить оттенки поведения, взгляды, мысли, чувства, все внутреннее напряжение. Снимаю перед писателями шляпу, честное слово.

К тому времени, когда он разоружил капканы и, упаковав их в корзину, съехал в ущелье и пересек дорогу, начало вечереть. Вновь шириной ладони оценил высоту солнца над горизонтом. Светлого времени оставалось не больше часа.



У кострища спешился, вынул из корзины лопатку, сел на корточки и принялся расчищать место, отгребая пепел, угли и свежие кости. В центре кострища угли еще тлели, он отпихнул их в сторону остужаться, вырыл в земле под кострищем яму и достал из корзины капкан. Причем не стал даже надевать перчатки оленьей кожи. Двумя скобами обезопасив пружины, раскрыл челюсти, вставил зуб собачки в канавку и, на глаз проверяя зазор, подвывернул регулировочный винт. После чего снял скобы, всадил стопорный якорь в землю, опустил в яму цепь и заложил капкан под кострище.

Челюсти прикрыл листом промасленной бумаги, чтобы какой-нибудь уголек, случайно закатившийся под тарелочку насторожки, не помешал срабатыванию механизма, потом засыпал капкан пеплом, просеяв его через рамку с сеткой, сверху накидал углей, почерневших головешек и вернул на прежнее место кости и подгорелые шкурки; поверх всего этого натряс еще пепла, после чего встал и, отступив назад, стал вытирать лопатку о штанину джинсов, по ходу дела внимательно оглядывая кострище. Напоследок разгладил перед кострищем песчаную плешку, предварительно выдрав из нее пучки травы и кустики колючек, и палочкой написал на ней послание для vaqueros, стараясь буквы проковыривать поглубже, чтобы их не изгладил ветер. «Cuidado, — написал он. — Hay una trampa de lobos enterrado en el fuego»[267]. Палочку выкинул, лопатку сунул назад в корзину, забросил ее на спину и вскочил в седло.

Лоренс Пассмор

Над луговиной и дорогой уже голубели сумерки; он обернулся, в последний раз окинул взглядом закладку. Наклонился с седла и сплюнул.

Читайте все, проговорил он вслух. Если сможете.

Потом направил лошадь в сторону дома.

. Самоописание

Когда он вошел в кухню, темно было уже часа два. Мать возилась у плиты. Отец еще сидел за столом, пил кофе. Перед ним на столе, чуть сбоку, лежала потертая конторская книга, в которую они записывали траты.



Тебя где носит? — спросил отец.

Он сел и стал рассказывать, а когда закончил, отец покачал головой.

Всю мою жизнь, сказал он, я сталкиваюсь с тем, что все без конца приходят не тогда, когда положено, а непременно позже. И у всех всегда находятся веские причины.

Да, сэр.

Мне пятьдесят восемь лет, рост пять футов и девять с половиной дюймов, вес тринадцать стоунов восемь фунтов — что на два стоуна больше, чем следует, согласно таблице в нашей потрепанной «Семейной книге здоровья». Прозвище «Пузан» появилось еще во время службы в армии, да так и прилипло ко мне. Но я всегда страдал небольшим избытком веса, даже в юности, когда играл в футбол, — аккуратная выпуклость на моем торсе, напоминавшем бочонок, шла от груди к тому месту, где в шорты заправлялась рубашка. В те дни живот у меня был одни сплошные мышцы — очень удобно в борьбе с противником за мяч, но по мере того, как я становился старше, эти мышцы, несмотря на регулярные упражнения, стали вялыми, а потом незаметно перетекли в бедра и зад, так что теперь фигурой я больше похож на грушу, чем на бочонок Говорят, что внутри каждого полного человека сидит худой, который хочет выбраться наружу, и я слышу его сдавленные стоны каждый раз, когда гляжу на себя в зеркало в ванной комнате. Досаду у меня вызывает не только форма торса, да и вообще дело не в торсе, если уж на то пошло. Моя грудь покрыта растительностью, напоминающей по жесткости металлическую мочалку для мытья посуды, а по размеру — коврик перед дверью, и доходит она как раз до кадыка: если я надеваю рубашку с открытым воротом, жесткие волоски выглядывают наружу, словно быстрорастущая космическая гадость в старом сериале Найджела Нила. А по суровой генетической прихоти судьбы макушка у меня точь-в-точь как и у моего отца, голая, словно электрическая лампочка, если не считать реденькой бахромы над ушами и на затылке, которую я отпускаю как можно длиннее, до самого воротника. Из-за этого я смахиваю на бродягу, но стрижка для меня — просто нож в сердце, ведь каждая прядка на вес золота. Видеть не могу, как волосы падают на пол, — хочется, чтобы их сложили для меня в бумажный пакет и я бы унес их с собой. Как-то раз я попробовал отрастить усы, но получилось комично: один ус седой, другой — рыжевато-каштановый, и я быстренько их сбрил. Одно время я подумывал отпустить бороду, но побоялся, что она будет выглядеть продолжением грудной клетки. Так что замаскировать заурядность своего лица мне нечем. Розовое, одутловатое, помятое и морщинистое, оно напоминает медленно сдувающийся шарик, а еще обвислые щеки, мясистый нос, слегка картошкой, и довольно печальные водянисто-голубые глаза. Зубы тоже так себе, но зато свои, по крайней мере, те, что видны (справа внизу мост, там, где отсутствует несколько коренных зубов). Шея у меня толстая, как ствол дерева, а руки довольно короткие, отчего мне трудно подбирать рубашки. Большую часть своей жизни я мирился с рубашками, манжеты которых закрывали кисти рук до костяшек, если их не обуздать рукавами свитера или эластичными резинками на локтях. Потом я поехал в Америку, где раньше всех догадались, что у некоторых мужчин руки короче средней длины (в Британии вам почему-то позволено иметь только длинные руки, длиннее средних), и купил в «Брукс Бразерс» дюжину сорочек с рукавами 32 дюйма. Свой гардероб я пополняю через американскую фирму, которая торгует по каталогам: ее филиал открылся в Англии несколько лет назад. Разумеется, теперь я могу позволить себе шить сорочки на заказ, но мне трудно заставить себя войти в эти шикарные ателье на Пикадилли, а полосатый поплин в их витринах, на мой вкус, чересчур чопорен. Как бы то ни было, я терпеть не могу ходить по магазинам. Я нетерпелив. Во всяком случае, стал в последнее время. Раньше я таким не был. Во времена моей молодости очереди были образом жизни, и я не обращал на них внимания. Очередь на автобус, очередь в кино, очереди в магазинах. Ну а теперь в автобусе я не езжу, большинство фильмов смотрю дома по видео, а если в магазине увижу у прилавка больше двух человек, то, скорей всего, развернусь и уйду. Лучше обойдусь без того, за чем пришел. Особенно я ненавижу банки и почтовые отделения, где ты вынужден медленно двигаться в очереди, отгороженной шнурами, как на паспортном контроле в аэропорту. И, когда цель уже близка, приходится все время вертеть головой, чтобы не пропустить освободившегося оператора, но ты все равно пропускаешь, и какой-нибудь шустрый придурок позади обязательно ткнет тебя в почки и скажет: «Давай, твоя очередь». Теперь я стараюсь по мере возможности совершать банковские операции по телефону, а большую часть писем отправляю по факсу или вызываю курьера, если нужно переслать сценарий, но иногда мне требуются марки, и тогда приходится идти на почту и выстаивать в длинной очереди, состоящей из старых куриц и мамаш-одиночек с сопящими в колясках младенцами — они стоят кто за пенсией, кто за пособием, — и я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать: «Может, пора уже завести окошко для тех, кто хочет просто купить марки? Кто хочет что-нибудь отправить по почте? Здесь, между прочим, почта, нет?» Но, разумеется, это лишь слова, я легко могу с собой справиться, у меня и мысли нет поднимать шум в общественном месте, но такие у меня ощущения. Внешне я вообще человек сдержанный. Большинство моих знакомых не поверят, если я скажу им, что мне не хватает терпения. В мире ТВ у меня репутация человека мирного, невозмутимого, умеющего сохранять присутствие духа, когда все вокруг его теряют. Они также удивятся, узнав, что я переживаю из-за своего телосложения. Они думают, мне нравится, когда меня зовут Пузаном. Я намекнул пару раз, что не против, если меня станут называть по имени, но это как-то не привилось. Единственное, чем я в своей внешности умеренно доволен, это конечности — кисти рук и ступни. У меня довольно маленькие ноги, седьмой размер, ступни узкие, с высоким подъемом. Они очень хорошо смотрятся в итальянских туфлях, которые я покупаю чаще, чем следовало бы. Я всегда был легок на ногу, принимая во внимание тушу, которую моим ногам приходится нести: я хороший футболист и совсем неплохой танцор. По дому я передвигаюсь очень тихо, так что иногда моя жена подпрыгивает от неожиданности, обернувшись и увидев меня за спиной. Кисти у меня тоже довольно маленькие, но с длинными, изящными, как у пианиста, пальцами, правда, «играть» я умею только на клавиатуре компьютера.

Но истинная причина всегда одна.

Да, сэр.



И знаешь какая?

Нет, сэр.

Я отдал самоописание Александре, она взглянула на него и спросила:

Она в том, что они не умеют держать слово. Это единственная причина, и только она всегда была, есть и будет.

— И это все?

Да, сэр.

Я ответил, что это самый длинный цельный кусок прозы, который я написал за многие годы. Она сказала:

Мать вынула его ужин из духовки и поставила перед ним; положила на стол ложку и вилку.

— Здесь нет абзацев, почему так? — И я объяснил, что привык писать реплики, спичи, где не нужны абзацы, поэтому мое самоописание получилось в виде монолога. И добавил:

Давай-ка ешь, сказала она. И вышла из комнаты.

— Я могу писать так, словно с кем-то разговариваю. — (Это правда. Возьмите, например, этот дневник — я не собираюсь его кому-нибудь показывать, однако писать я могу, только адресуя его «вам». Понятия не имею, кто этот «вы». Просто воображаемый, сочувствующий слушатель.) Александра убрала мое самоописание в ящик стола, чтобы прочитать позже. На следующем сеансе она сказала, что оно интересное, но очень негативное.

Отец сидел, смотрел, как он ест. Потом встал, отнес свою чашку к раковине, сполоснул и поставил кверху донышком на буфет.

— В основном вы описываете недостатки своего тела или мысли по этому поводу, и даже два положительных момента, упомянутые вами — ваши кисти и ступни, — вы принижаете замечаниями о том, что покупаете слишком много обуви и не умеете играть на пианино.

Я утром разбужу тебя, сказал он. Надо успеть туда пораньше, пока там не попался кто-нибудь из этих твоих мексиканцев.

Да, сэр.

Александра считает, что я страдаю заниженной самооценкой. Возможно, она и права, хотя в газетах я читал, что сейчас это вообще распространенное явление. В настоящий момент в Британии наблюдается что-то вроде эпидемии заниженной самооценки, возможно как-то связанной со спадом. Но у меня другой случай. У меня спада нет. Я преуспеваю. Я состоятелен. Почти богат. «Соседей», которые идут уже пять лет, каждую неделю смотрят тринадцать миллионов человек, а еще есть американская версия, которая пользуется таким же успехом, есть версии и на других языках, которые идут по всему миру. Деньги от этих показов текут на мой банковский счет, как вода из крана. Так что же со мной происходит? Почему я неудовлетворен? Просто не понимаю.

А то потом хлопот не оберешься.

Да, сэр.

Где у тебя гарантия, что хоть один из них умеет читать?

Александра говорит — потому, что я перфекционист. Предъявляю к себе настолько высокие требования, что обречен на постоянное недовольство собой. Может, в этом и есть доля правды. Большинство людей в шоу-бизнесе перфекционисты. Они могут ставить дерьмо, играть дерьмо, писать дерьмо, но они будут стараться сделать его идеальным дерьмом. В этом суть разницы между нами и остальным миром. Если вы приходите на почту купить марки, почтовый работник не ставит перед собой цели обслужить вас идеально. Возможно, расторопно, если вам посчастливится, но идеально — нет. Чего ему стараться? Какой смысл? Между первоклассной маркой и другой нет никакой разницы, да и число способов оторвать их от листа и сунуть вам через стойку очень ограничено. Изо дня в день, из года в год он делает одни и те же операции, находясь, как в ловушке, в колесе однообразного механического труда. Но каждая отдельная серия ситкома, какой бы банальной и стереотипной она ни была, всегда несет с собой что-то новое, и на это есть две причины. Первая — в отличие от марок, которые рано или поздно кому-то понадобятся, ситком никому не нужен, единственное оправдание его существования — способность доставить удовольствие, а этого не получится, если он будет таким же, как и на прошлой неделе. Вторая причина заключается в том, что все участники процесса осознают первую причину и понимают, что должны сделать сериал как можно лучше, иначе они лишатся работы. Вы удивитесь, узнав, сколько коллективных усилий и мыслей вкладывается в каждую строчку, каждый жест, каждый крупный план. На репетициях, непосредственно перед записью, все думают: как можно заострить это, улучшить то, добиться больше смеха здесь… Потом критики отхлестают вас за пару слабых фраз. Телевизионные критики — это единственный недостаток телевидения. Видите ли, пусть у меня и заниженная самооценка, но это не означает, что я не хочу, чтобы меня высоко оценивали другие. Вообще-то я впадаю в жуткую депрессию, если меня не оценивают по достоинству. Но я, так или иначе, впадаю в депрессию, потому что недооцениваю сам себя. Я хочу, чтобы все считали меня идеальным, а сам в это не верю. Почему? Просто не понимаю. ПНП.

Да, сэр.



Покончив с ужином, он лег в кровать. Бойд уже спал. А он все лежал без сна и думал о волках. Пытался увидеть мир таким, каким его видит волк. Силился вообразить, как он там бегает по горам в ночи. Думал, ну неужели волк и правда так непознаваем, как говорит тот старик. Представлял себе, как постигают мир на запах и на вкус. Вот интересно: когда волк лижет кровь жертвы — живую, горячую, — чувствует ли он тот же вкус, что и он сам, когда слизывает отдающую железом густую жидкость с раненого пальца. Или когда причащается крови Господней. Выйдя утром из дому до рассвета, он на ощупь седлал коня в холодной тьме конюшни. И выехал за ворота прежде, чем отец встал. Так что увидеться им уже не довелось.

Еще в самом начале моего лечения Александра велела мне взять лист бумаги и написать в один столбик все хорошее, что у меня есть в жизни, а в другой — все плохое. В колонке «Хорошее» я написал:

Скакал по дороге к югу и нюхом чуял коров в темноте полей за кюветом и бесконечной проволочной изгородью. Вокруг едва начинало сереть, а он уже ехал через Кловердейл. Повернул на дорогу, ведущую в ущелье, и поскакал дальше. Сзади, над перевалом Сан-Луи, показалось солнце, и едва народившаяся тень всадника длинной и узкой полосой запрыгала перед ним по дороге. Миновал старую деревянную танцплощадку среди деревьев, а через два часа, когда, съехав с дороги, через луговину направил коня к тому месту, где был полуденный костер бакерос, навстречу ему вдруг поднялась волчица.

1. Профессионально состоялся.

Конь под ним встал, попятился, забил копытом. Он удержал коня, стал говорить с ним, гладить, похлопывать, а сам все глядел на зверя. В груди так стучало, так билось сердце, словно это отдельное существо, которое хочет выйти. Волчице защемило правую переднюю лапу. Стопорный якорь зацепился за здоровенный кактус чолья менее чем в сотне футов от кострища, там она и стояла. Он гладил, похлопывал коня, говорил с ним, а сам потянулся назад, расстегнул пряжку седельной кобуры, вынул винтовку, спешился и бросил поводья. Волчица сжалась, чуть припав к земле. Словно пытаясь спрятаться. Потом снова выпрямилась, бросила взгляд на него и сразу отвела, стала смотреть на горы.

2. Богат.

3. Здоров.

Когда он приблизился, она оскалила зубы, но не зарычала; ее желтые глаза по-прежнему смотрели мимо. В кровавой ране между челюстей капкана виднелась белая кость. Сквозь тонкий подшерсток на животе проглядывали соски, хвост поджат; она натянула цепь капкана и не двигалась.

4. Стабильный брак.

Он стал обходить ее. Она поворачивалась и отступала. Солнце окончательно взошло, и ее шерсть в его лучах была серовато-коричневой с более светлыми кончиками на шее и черной полосой вдоль спины; она поворачивалась и отступала, сколько позволяла цепь, а ее бока западали и выпячивались в такт дыханию. Он присел на корточки, поставил перед собой винтовку и, держа ее за цевье, просидел так довольно долго.

5. Дети успешно начали взрослую жизнь.

Он оказался совершенно не готов к такому обороту дела. Кроме всего прочего, было неясно, надо ли ему скакать на ранчо, чтобы возвратиться с отцом прежде, чем наступит полдень и явятся бакерос (если они, конечно, вообще явятся). Пытался вспомнить, что говорил отец. Если ее нога сломана или в капкан попала только лапа… Он поглядел, высоко ли стоит солнце, потом обернулся к дороге. Когда он снова посмотрел на волчицу, она лежала, но, почувствовав на себе его взгляд, снова вскочила. Конь стоял, помахивая головой, удила звякали, но на коня она не обращала внимания вовсе. Билли встал, вернулся и вложил винтовку в кобуру, взял поводья, сел в седло и направил коня к дороге. На полпути опять остановился, обернулся, посмотрел назад. Волчица смотрела на него, как и прежде. Он долго сидел неподвижно. Солнце грело спину. Мир ждал. И он поехал обратно к волчице.

6. Красивый дом.

Она поднялась и стояла, втягивая и раздувая бока. Голову держала низко, язык, подрагивая, свешивался между длинными клыками нижней челюсти. Билли отстегнул конец лассо, перекинул через плечо и спустился наземь. Из седельной сумки вынул несколько пиггинстрингов — так ковбои называют шнуры потоньше, которые возят с собой, чтобы стреноживать заарканенных животных, — заткнул их за пояс, снял всю бухту свернутого лассо с седельного рожка и опять пошел вокруг волчицы. Конь ему в данном случае был без надобности, потому что, если как следует дернет конь, он этим просто убьет волчицу, или выдернет из капкана, или и то и другое. Обходя волчицу кругами, он заодно искал, за что бы зацепиться, чтобы растянуть ее. Такого, через что можно было бы перекинуть веревку и уже сдвоенной достать волчицу, ничего не нашлось, так что в конце концов он снял с себя куртку, замотал ею коню глаза и отвел в другое место, чтобы тот стоял от волка с наветренной стороны; там бросил поводья: конь никуда не денется и так. Затем вытравил побольше слабины, сделал петлю и набросил на волчицу. Переступив, она прошла сквозь петлю вместе с капканом, оглянулась на петлю, снова посмотрела на него. Теперь у него в руках оказалась веревка, привязанная через цепь к капкану. С досадой поглядев на эту комбинацию, он бросил веревку наземь и пошел бродить по пустыне, пока, наткнувшись на дерево паловерде, не срезал двухметровый шест с рогатиной на конце; возвращаясь, очистил его ножом от ненужных веток. Она наблюдала. Зацепив петлю концом палки, подтащил к себе. Думал, волчица станет кусать палку, но она не стала. Когда петля вновь оказалась у него в руках, он распустил ее, продернув через хонду — малую, не затягивающуюся от натяжения петлю в основании лассо — все сорок футов, и начал сызнова. Волчица наблюдала за его манипуляциями с лассо очень внимательно и, когда конец веревки, скользнув поперек цепи, уполз в сухую траву, снова легла.

7. Отличный автомобиль.

8. Отдыхаю сколько захочу.

Он вновь сделал аркан с петлей поменьше и приблизился. Она встала. Бросил петлю, волчица прижала уши, увернулась от нее и оскалилась. Сделав еще две попытки, с третьего раза он накинул петлю ей на шею и затянул.



Крутясь всем телом туда-сюда, она встала на задние лапы, держа тяжелый капкан у груди, а веревку пыталась схватить зубами и ударяла по ней свободной передней лапой. При этом негромко взвизгнула, и это был первый звук, который она издала.

Отступая назад, он тянул ее в сторону от капкана, пока она, задыхаясь, не распростерлась на земле, и тогда он, потравливая веревку, шаг за шагом отошел к коню, перекинул веревку через рожок седла и со свободным концом в руках возвратился. При виде ее окровавленной передней ноги, вывернутой и вытянутой к капкану, его лицо исказила гримаса, но помочь волчице он не мог ничем. Приподняв с земли зад, она скребла задними лапами, изгибалась, сопротивляясь натяжению веревки и дергая из стороны в сторону головой, и был такой момент, когда она сумела снова встать на ноги, но, потянув сильнее, он ее повалил. Сидя на корточках, держал веревку в двух-трех футах от волчицы, и вскоре она беспомощно затихла в пыли. Сперва ее желтые глаза смотрели на него неотрывно, потом она закрыла их, а потом стала смотреть в сторону.

В колонке «Плохое» у меня получился всего один пункт:

Стоя одной ногой на веревке, он снова вынул нож и, осторожно протянув руку, нащупал деревянный дрын. Отрезал от него метровую палку, убрал нож в карман, вытащил из-за пояса один из штертиков-пиггинстрингов, из него тоже сделал петлю-удавку и взял ее в зубы. После чего убрал ногу с веревки, взял ее конец в руку и поднес палку к морде волчицы. Та смотрела на него миндально-желтым глазом, вблизи зрачка более темным, почти янтарным. Напрягалась, тужилась, лежа мордой в пыли с открытым ртом и оскаленными зубами, — как же они белы, как совершенны! Он натянул веревку, перекинутую через рожок седла, еще сильнее. Тянул, пока полностью не перекрыл воздух, и тогда всунул ей в зубы палку.

1. Большую часть времени чувствую себя несчастным.

Она не проронила ни звука. Лишь выгнулась и замотала головой, кусая палку и пытаясь от нее избавиться. Он налег на веревку; волчица захрипела и забилась; давя на палку, он прижал зверя подбородком к земле и снова наступил сапогом на веревку — хорошо если в футе от этих ее зубов. После чего вынул изо рта пиггинстринг и, набросив ей на щипец сделанную из него удавку, рывком затянул ее, схватил за ухо, с неуследимой быстротой сделал три оборота, завязал вокруг палки на узел и сам упал сверху, ощущая у себя между колен живого зверя, который ловит ртом воздух и ворочает языком за этими своими зубищами, перепачканными в грязи и облепленными сором. Она смотрела на него красиво очерченным, слегка косящим глазом, светящимся всей мудростью мира, всем знанием о том, что воистину для каждого дня довольно своей заботы, если не горести. Затем она закрыла глаза, и он ослабил веревку, встал и отступил от нее, а она лежала, тяжело дыша, с оттянутой капканом назад передней ногой и палкой в зубах. Он и сам пыхтел как загнанный. Промок от пота, несмотря на холод, весь до нитки. Обернулся и посмотрел на коня, который так и стоял от них с наветра в куртке, намотанной на голову. «Вот черт, — произнес он. — Вот ч-черт!» Собрал с земли свободную веревку, свернул кольцами и, подойдя к коню, набросил ее на седельный рожок, потом развязал рукава куртки, связанные у коня под подбородком, снял ее с его головы и перебросил через седло. Конь поднял голову и, глянув на волчицу, шумно выдохнул, но Билли потрепал его по шее, пошептал, поговорил с ним, после чего вынул из седельной сумки скобы, бросил на плечо шлаг веревки и возвратился к волчице.



Несколько недель спустя я добавил еще один пункт:

Не успел подойти, как она, подпрыгнув, рванулась на цепи капкана, задергалась, мотая головой и пытаясь свободной лапой выпихнуть изо рта палку. Рывком веревки он повалил ее и держал. Между зубов у нее выступила белая пена. Он медленно приблизился, взялся за просунутую между зубами палку и стал с волчицей разговаривать, но звук его голоса лишь вызвал у нее дрожь. Он бросил взгляд на ногу в капкане. Вид жуткий. Взял капкан, сжал пружину, наложил скобу, потом то же самое сделал со второй пружиной. Когда оба прямоугольных выреза в пружинах стали ниже шарниров в основании челюстей, они распались, выпустив поврежденную ногу — слабую, окровавленную, с обнажившейся белой костью. Он потянулся дотронуться, но волчица отдернула ногу и встала. Быстрота ее движений поразила его. Встала против него, как перед боем, ростом с него (он стоял на коленях) — глаза точно вровень, хотя смотрят по-прежнему мимо. Он сбросил шлаг веревки с плеча на землю, взял ее конец, крепко намотал на кулак. Потом выпустил ближний к волчице конец веревки. Она попробовала опереться на пораненную лапу, но тут же снова поджала ее.

Давай, сказал он. Иди. Если думаешь, что можешь.

2. Болит колено.

Она развернулась и побежала прочь. И как быстро-то! Едва он успел упереться в землю впереди себя каблуком, как последовал рывок веревки. Волчица полетела кувырком, приземлившись на спину, а он от рывка повалился на оба локтя. Едва начал вставать, как она, снова пробежав на длину веревки уже в другую сторону, чуть не утащила его за собой. Развернувшись ногами к ней, он крепко упер каблуки в землю и еще раз обернул веревку вокруг запястья. Теперь она бросилась в сторону коня, конь всхрапнул и, волоча за собой поводья, рысцой поскакал в сторону дороги. Выбрав слабину веревки, волчица побежала по кругу, пока на его радиусе не оказался кактус, который уже остановил однажды якорь капкана; теперь излом веревки вновь заставил ее свернуть, так что в конце концов она остановилась, задыхаясь, среди колючек.



Он встал, пошел к ней. Присев на задние ноги, она прижала уши. Слюна белыми нитями свисала с ее нижней губы. Вынув нож, он протянул руку и схватил за палку, торчащую из пасти; опять заговорил с ней, стал гладить по голове, но она только жмурилась и тряслась.

Не надо драться, бесполезно же! — сказал он ей.

Меня угнетает не столько сама боль, сколько то, что она ограничивает мои возможности двигаться. Спорт для меня всегда был основным способом поддерживать здоровье, но и не только. Это просто наслаждение — бить по мячу, вести его по полю… я почувствовал это еще ребенком, когда играл в лондонском переулке. А еще мне нравилось всех удивлять, ведь я играл лучше, чем от меня ожидали, — мое толстое, неуклюжее тело в игре с мячом становилось удивительно подвижным и даже грациозным. (Мяч необходим: без него я грациозен, как бегемот.) Общеизвестно, что спорт — это безобидный способ снять напряжение, сбросить лишний адреналин. Но лучше всего он помогает заснуть. Для меня ничто не сравнится с божественной, смертельной усталостью, которую испытываешь после напряженной партии в сквош, или восемнадцати лунок гольфа, или пяти сетов в теннис; с роскошью растянуться под простыней, когда ложишься в постель, зная, что вот сейчас без всякого усилия погрузишься в долгий, глубокий сон. Секс далеко не так эффективен. Он отключает вас на пару часов, не больше. Прошлой ночью мы с Салли занимались любовью (по ее инициативе, как у нас повелось в последнее время), и сразу же после этого, еще обнимая обнаженную жену, я мгновенно провалился в сон, словно меня огрели по голове мешком с песком. Но в 2.30 я проснулся, потому что замерз, и сна как не бывало, а Салли тихо дышала рядом со мной в своей огромной, не по размеру, футболке, которая заменяет ей ночнушку. И хотя я сходил в туалет и надел пижаму, снова заснуть не мог. Лежал, и в голове у меня крутились мысли… точнее, они все глубже и глубже спускались по спирали во тьму. Плохие мысли. Мрачные. Болело колено — думаю, его растревожил секс, — и я начал спрашивать себя, не первые ли это признаки рака кости и как я справлюсь с ампутацией ноги, если не справляюсь всего лишь с Патологией Неизвестного Происхождения.

Длинную палку, с одной стороны далеко торчащую у нее изо рта, он обрезал покороче, убрал нож и обошел вокруг кактуса, освободив веревку, после чего повел ее на открытое место. Волчица дергалась, извивалась и мотала головой. Даже не верилось, до чего она сильная. Пошире расставив ноги и двумя руками держа веревку на уровне бедра, он остановился, понемногу поворачиваясь и озираясь в поисках коня. Она все никак не хотела прекратить биться и бороться, и он опять подтащил ее ближе к себе, перехватывая и сдваивая веревку, потом сел на землю, вонзив в нее оба каблука, и отпустил тот конец, что ближе к зверю. На этот раз, когда веревка кончилась, волчицу подбросило в воздух. Упав на спину, она осталась лежать. Он волоком потащил ее к себе по грязи.

Вставай, сказал он. Вставай, ты не ушиблась.

Он подошел и остановился над ней. Она лежала, ловя ртом воздух. Он посмотрел на ее раненую ногу. Сорванная с лодыжки шкура была спущена вниз, как носок, рана была в грязи и облеплена веточками и листьями. Встав на колени, он погладил волчицу.

Такие мысли приходят в середине ночи. Ненавижу эти непроизвольные бдения, когда Салли преспокойно спит рядом, а я лежу в темноте и думаю, не включить ли лампу и не почитать ли немного, а может, спуститься вниз и выпить чего-нибудь горячего или принять снотворное, заполучив таким образом несколько часов забытья, но разбитый следующий день, когда ты чувствуешь, будто у тебя из костей откачали весь костный мозг и заменили его свинцом. Александра советует мне читать, пока я снова не почувствую сонливость, но я не хочу включать лампу, чтобы не потревожить Салли, да и вообще. Александра говорит, что мне следует встать и читать в другой комнате, но я не могу заставить себя спуститься вниз, в тишину и отчуждение пустого дома. Поэтому я лежу, как прошлой ночью, надеясь отключиться, и ворочаюсь с боку на бок в надежде найти удобное положение. Какое-то время я лежал, прижавшись к Салли, но ей стало жарко, и она оттолкнула меня во сне. Тогда я попытался обнять себя, плотно скрестив руки на груди и обхватив ладонями плечи, как человек в смирительной рубашке. Вот что мне следовало бы надевать вместо пижамы, если хотите знать мое мнение.

Ладно тебе, сказал он. Коня моего прогнала… Хочешь не хочешь, а надо его искать.

К тому времени как удалось выволочь ее на дорогу, он был практически без сил. Конь оказался в сотне ярдов, щипал траву в придорожной канаве. Он поднял голову, глянул на хозяина и вновь занялся своим делом. На простой полуштык привязав ходовой конец лассо к столбику изгороди, Билли вынул из-за пояса последний штертик и аккуратно им застраховал узел веревки лассо, чтобы он не поехал от натяжения, затем выпрямился и пошел через луговину поднять с земли куртку и капкан.



Ко времени, когда он вернулся, волчица намотала всю веревку на столб и полузадушенно на нем чуть не висела. Он бросил под ноги капкан, стал на колени, отвязал лассо от столбика и, раз за разом протягивая всю веревку между проволок, в конце концов опять сделал существование волчицы терпимым. Она встряхнулась, а потом села в пыльную траву и с безумным видом уставилась вверх, туда, где дорога уходила в горы; между ее зубов проступала пена, по паловердовой палке текла слюна.

Среда, 17 фев, 2.05 ночи. Сегодня вечером секса у нас не было, и я проснулся даже раньше — в 1.40. Ошалело уставился на красные цифры своего электронного будильника — словно на отблески адского пламени на полированной поверхности ночного столика. На этот раз я решил встать и, свесив ноги с кровати, нашарил тапки быстрее, чем успел передумать. Внизу натянул поверх пижамы спортивный костюм, приготовил чай и отнес его к себе в кабинет. И вот я здесь, сижу перед компьютером и набираю все это. Где же я был вчера? Ах да. Занимался спортом.

Ну, ты что-то совсем как дура, сказал он ей.



Он встал и надел куртку, предварительно убрав в карман скобы от капкана, который перебросил на цепи через плечо, а потом вытащил волчицу на середину дороги и пошел, а она волочилась сзади, цепляясь деревянно растопыренными лапами за землю и оставляя в пыли и щебенке борозды.

Конь поднял голову и, задумчиво жуя, окинул их изучающим взглядом. Потом повернулся и пошел по дороге прочь.

Роланд говорит, что мне не стоит заниматься спортом, пока окончательно не исчезнут симптомы — сами ли по себе или после новой операции, не важно. Мне разрешается работать на некоторых тренажерах в спортзале клуба, на тех, где нет нагрузки на колено, и можно плавать, только не брассом — по-видимому, лягушачьи движения вредны для коленного сустава. Но я никогда не любил заниматься на тренажерах — это имеет такое же отношение к настоящему спорту, как мастурбация к настоящему сексу, если уж на то пошло; что же до плавания, то как следует только брассом я и умею плавать — так получилось. Сквош по понятным причинам исключается. Гольф тоже, к сожалению: поворот правой ноги, который следует за ударом, для колена смертелен. Но я по-прежнему немного играю в теннис, надевая наколенник, который не дает колену сгибаться до конца. Правую ногу приходится приволакивать, так что, прыгая по корту, я похож на Джона Сильвера, но это лучше, чем ничего. В клубе есть крытый корт, но нынешние мягкие зимы позволяют и на открытом играть круглый год — одна из немногих выгод от глобального потепления.

Билли остановился, глядя вслед. Потом обернулся, посмотрел на волчицу. Вдали послышалось знакомое тарахтенье «фордика», и тут он понял, что волчица-то уже давно, поди, слышит машину старого фермера. Перебрав веревку несколько раз руками, он укоротил ее, переволок волчицу через придорожную канаву и встал у изгороди, глядя, как грузовичок, одолев пригорок, приближается, сопровождаемый пылью и лязгом.

Старик затормозил и вытаращился, приникнув лицом к стеклу. Волчица рвалась, металась и выгибалась так, что мальчику пришлось, обхватив сзади, удерживать ее обеими руками. К тому времени, когда грузовик с ними поравнялся, Билли уже лежал на земле, обняв ее ногами за туловище и руками за шею. Старик остановил машину, бросив двигатель на холостом ходу, и, облокотясь на сиденье, стал крутить ручку, опуская стекло окна.

Я играю с тремя другими клубными калеками средних лет. Это Джо, у которого серьезные проблемы со спиной, он все время носит корсет, и верхняя подача дается ему с трудом; Руперт, несколько лет назад попавший в тяжелую автомобильную аварию и хромающий на обе ноги, если такое возможно; и Хамфри — с артритом голеностопного сустава и пластмассовым тазобедренным суставом. Мы беспощадно используем увечья друг друга в своих интересах. Например, если, играя против меня, Джо подходит близко к сетке, я отбиваю мяч высоко, потому что понимаю — поднять ракетку над головой он не может, а если я защищаю заднюю линию площадки, он все время меняет направление ударов из угла в угол, потому что знает — из-за своего фиксирующего наколенника я не могу быстро перемещаться по корту. Глядя на нас, нельзя не заплакать — то ли от смеха, то ли от жалости.

Что за черт! — повторял он при этом. Что за черт!

Послушайте, вы не могли бы выключить тарахтелку? — сказал мальчик.

Черт, это же волк!

Естественно, я больше не могу играть в паре с Салли, и это очень обидно, потому что как смешанная пара мы очень неплохо выступали на соревнованиях ветеранов клуба. Иногда она со мной разминается, но не играет один на один, говорит, что, добиваясь победы, я не посмотрю и на колено, и, возможно, она права. Когда я был здоров, то, как правило, всегда ее обыгрывал, но теперь она совершенствует свою игру, тогда как я сдаю. На днях я был в клубе, играл со своей инвалидной командой, и тут появилась она, приехав прямо с работы на занятия с тренером. Я вообще-то очень удивился, когда она прошла позади крытого корта с Бреттом Саттоном, клубным тренером, потому что не ожидал ее там увидеть. Я не знал, что она берет уроки, или, вероятнее всего, она говорила, а я пропустил мимо ушей. В последнее время это становится пугающей меня привычкой: люди обращаются ко мне, я слушаю и механически отвечаю, но когда разговор окончен, я вдруг осознаю, что не слышал не единого слова, потому что раскручивал цепочку каких-то своих мыслей. Это еще один вид Патологии Неизвестного Происхождения. Салли от этого просто сатанеет — ее можно понять, — поэтому, когда она небрежно помахала мне, я также небрежно помахал в ответ на случай, если должен был знать, что в тот день она придет на занятие. Вообще-то в первые две секунды я ее не узнал — просто заметил высокую, привлекательную блондинку. На ней был спортивный костюм, конфетно-розовый с белым, которого я раньше не видел, а к ее новому цвету волос я так до сих пор и не привык. Как-то незадолго до Рождества она ушла утром седая, а днем вернулась золотистая. На мой вопрос, почему она меня не предупредила, она ответила, что хотела увидеть мою непроизвольную реакцию. Я сказал, что она выглядит потрясающе. И если в моем голосе не прозвучало достаточно энтузиазма, то исключительно из зависти. (Я безуспешно пытался лечить свое облысение. В последний раз нужно было несколько минут висеть вниз головой, чтобы кровь приливала к лысине. Это называлось Инверсивной Терапией.) Когда в теннисном клубе до меня дошло, что это Салли, я почувствовал некоторый прилив гордости собственника, глядя на ее гибкую фигуру и подпрыгивавшие золотистые локоны. Остальные тоже обратили на нее внимание.

Да, сэр, да, да.

Но это же черт-те что!

— Ты присматривай за своей хозяйкой, Пузан, — сказал Джо, когда мы менялись местами между геймами. — К тому моменту, как ты поправишься, она заткнет тебя за пояс.

Машина пугает ее.

Чего-чего? Пугает?

Да, сэр.

— Ты думаешь? — спросил я.

Парень, ты там что — с дуба рухнул? Ведь он выпутается да и сожрет тебя живьем!

— Да, у нее хороший тренер. Говорят, он и по другой части не промах. — Джо подмигнул остальным, и, разумеется, Хамфри его поддержал.

Да, сэр.

— Да, снаряжение у него что надо. Я тут на днях видел его в душе. У него дюймов десять, не меньше.

Что ты с ним возишься?

— А ты сколько можешь предложить, Пузан?

Это она.

Это чего?

— Придется поработать над собой.

Она. Это она.

— Тебя когда-нибудь арестуют, Хамфри, — отозвался я. — За подглядывание в душе за мужчинами. — Троица загоготала.

Разрази меня гром, да какая, к черту, разница, он или она. Что ты с ней возишься?

Возьму домой.

Домой?

Мы постоянно так подшучиваем друг над другом. Вреда в этом нет. Хамфри холостяк, живет с матерью, подружки у него нет, но никто и на секунду не подумает, что он гей. Если бы мы подозревали, не подтрунивали бы над ним по этому поводу. То же и в отношении намеков на Бретта Саттона и Салли. Это традиционная клубная шутка, будто все женщины в клубе с ума сходят, увидев его — он высокий, темноволосый и так красив, что может себе позволить собирать волосы в хвост и не выглядеть при этом педиком, — но на самом деле никто не верит, что он крутит амуры.

Да, сэр.

Я почему-то вспомнил этот эпизод, когда сегодня вечером мы ложились в постель, и пересказал его Салли. Фыркнув, она ответила:

Да за каким же бесноватым хреном?

— Не поздновато ли уже тебе волноваться о длине своего дружка?

Вы не могли бы выключить тарахтелку?

Ага, потом ее попробуй заведи!

Я ответил, что для истинно одержимого сомнениями никогда не бывает слишком поздно.

Ну тогда не могли бы вы подъехать вон туда, там поймать моего коня и привести сюда? Эту-то я бы привязал, да она вся в проволоке замотается.

Что бы я сделал с удовольствием, так это попытался бы вразумить тебя, чтобы ты своей зверюге на зуб не попал, сказал старик. Зачем тебе тащить ее домой?

Бога ради, это долгий разговор.

Хотя в одном я никогда не сомневался — в верности Салли. Конечно, за тридцать с лишним лет нашего брака у нас всякое бывало, но мы хранили друг другу верность. Хотя других возможностей у нас было предостаточно, по крайней мере у меня, учитывая, что представляет собой мир шоу-бизнеса, да и у нее, не побоюсь сказать, тоже, хотя вряд ли ее профессия предоставляет столько соблазнов, сколько моя. Ее коллеги в Политехе, или в университете, как я должен приучиться его называть, не кажутся мне слишком привлекательными. Но дело не в этом. Мы никогда друг другу не изменяли. Как я могу быть уверен? Просто уверен, и все. Салли была девственницей, когда мы с ней познакомились, в те дни это было принято среди порядочных девушек, да и сам я был не столь уж опытен. Моя сексуальная история составляла весьма тощенький томик, состоящий из отдельных, случайных совокуплений с гарнизонными шлюшками в армии, с пьяными девчонками на вечеринках в театральной школе и с одинокими хозяйками сомнительных заведений, где квартировали актеры. Думаю, ни с одной из них я не занимался сексом больше двух раз, это всегда происходило очень быстро, неизменно в миссионерской позиции. Чтобы насладиться сексом, нужен комфорт — чистые простыни, жесткий матрас, теплая спальня — и отсутствие помех. Мы с Салли вместе учились заниматься любовью, более или менее с нуля. Я уверен, если бы она сходила налево, я бы это почувствовал по каким-нибудь новым черточкам в ее поведении, непривычным движениям рук или ног, отклонениям от обычных ласк. Мне всегда трудно поверить в истории, связанные с изменами, особенно с теми, где один обманывает другого годами. Да как тут не догадаться? Разумеется, про Эми Салли не знает. Но, с другой стороны, у нас с Эми и не роман. А что у меня с ней? Просто не понимаю.

Но я бы все-таки послушал.

Мальчик посмотрел на дорогу — туда, где стоял и щипал траву конь. Перевел взгляд на старика.



Что ж… — проговорил он. Отец велел мне, если она попадется, съездить за ним, но мне не хотелось оставлять ее одну, потому что туда должны были прийти на обед бакерос и я боялся, что они, скорей всего, ее застрелят, вот я и решил попробовать забрать ее с собой.

Ты всегда был такой сумасшедший?

Я познакомился с Эми шесть лет назад, когда ее наняли помогать в подборе актеров для первых блоков «Соседей». Нечего и говорить, что справилась она блестяще. В нашем деле распространено убеждение, что девяносто процентов успеха ситкома зависит от удачного выбора актеров. Как сценарист, я бы, естественно, с этим поспорил, но даже самый лучший в мире сценарий ничего не решит, если актеры будут не те, — это правда. А подходящих актеров не всегда определишь с первого взгляда. Именно Эми предложила, например, попробовать на роль Присциллы, матери семейства из среднего класса, Дебору Рэдклифф — классическую актрису, которая только что рассталась с Королевским Шекспировским театром и никогда в жизни не играла в ситкоме. Никто, кроме Эми, не увидел бы в ней Присциллу, но Дебора чувствует себя в этой роли как рыба в воде. Теперь ее имя у всех на устах, и она может заработать до пяти тысяч за тридцатисекундный рекламный ролик.

Не знаю. У меня пока не было случая провериться.

Занятное это дело — подбор актеров. Талант сродни способности предсказывать будущее или отыскивать воду, но к нему требуется еще и тренированная память. У Эми не память, а компьютер: когда вы просите о подборе на какую-то роль, она впадает в подобие транса, уставившись в потолок, и вы только что не слышите пощелкивания у нее в голове, пока она перебирает виртуальные карточки с основными данными всех актеров и актрис, которых она когда-либо видела. Когда Эми идет на спектакль, она не просто смотрит, как актеры играют свои роли, она все время представляет их в других ролях, поэтому к концу вечера она не только впитывает их игру, но и определяет их потенциал для совсем других ролей. Посмотрев вместе с Эми «Макбета» в Королевском Шекспировском театре, вы, например, заметите по дороге домой: «Ну разве Дебора Рэдклифф не великолепная леди Макбет?», на что Эми ответит: «М-м-м, я бы хотела посмотреть ее в роли Джудит Блисс в «Сенной лихорадке». Иногда я спрашиваю себя, не мешает ли ей эта привычка получать удовольствие от спектакля. Возможно, именно это нас и сближает — мы не способны жить в настоящем, постоянно тоскуя о каком-то недосягаемом призраке совершенства.

Тебе сколько?

Шестнадцать.

Однажды я так и сказал.

Шестнадцать…

— Чушь, дорогой, — ответила Эми. — При всем моем огромном уважении, это полная cojones

Да, сэр.

Так вот, ума у тебя — как у гуся, даже меньше. Ты знаешь это?

[5]. Ты забываешь, что иногда мне удается поймать идеальное соответствие актера и роли. Тогда я наслаждаюсь представлением, и только им. Ради этих моментов я и живу. Кстати, ты тоже. Я хочу сказать, что когда все в серии идет в точности как надо, ты, затаив дыхание, сидишь перед телевизором и думаешь: «Это не может долго продолжаться, сейчас все пойдет насмарку», но они справляются, и ничего не рушится - в этом все дело, n\'est се pas?[6]

Что ж, может быть, вы и правы.

Как ты собираешься заставить коня смириться с таким соседством?



Если мне удастся его поймать, вряд ли я позволю ему высказывать возражения.

— Не припомню, когда серия казалась мне настолько хорошей, — сказал я.

Собираешься вести ее за конем на привязи?

— А та, с задымлением?

Да, сэр.

— Да, с задымлением была ничего.

Как ты ее хотя бы идти заставишь?

— Чертовски хороша.

Так ведь выбора у нее особо-то и не будет…

Старик промолчал, сидит смотрит. Потом вылез, хлопнул дверцей, поправил шляпу и, обойдя машину кругом, встал на обочине лицом к канаве. Он был в брезентовых штанах и брезентовой же, подбитой пледом куртке с вельветовым воротником; на ногах сапоги с подковами, на голове дорогая широкополая касторовая шляпа, из тех, что называются обычно именем Джона Б. Стетсона.

А ближе можно подойти?

Вот что мне нравится в Эми — она постоянно поднимает мою самооценку. У Салли более волевой подход: прекрати хандрить и живи дальше. Эти две женщины во всем полная противоположность. Салли блондинка, голубоглазая английская роза, высокая, гибкая, спортивная. Эми — средиземноморский тип (ее отец был грек-киприот): темная, невысокая, яркая, кудрявые черные волосы и глаза, как изюмины. Она курит, сильно красится и никогда не ходит пешком, не говоря уж о том, чтобы пробежать, если, конечно, обстоятельства не вынуждают. Однажды мы опаздывали на поезд: я метнулся вперед и держал для нее дверь, пока она не доковыляла на высоких каблуках, похожая на встревоженную утку, при этом все ее ожерелья, серьги, шарфики, сумочки и прочие параферналии так и подпрыгивали. Я расхохотался. Просто не смог удержаться. Забравшись в вагон, запыхавшаяся Эми спросила, что тут смешного, а когда я объяснил, не разговаривала со мной до конца поездки. (Кстати, я только что посмотрел в словаре слово «параферналии», так как не был уверен, что правильно его написал, и обнаружил, что оно происходит от латинского paraphema, что означает «личная собственность женщины, помимо ее приданого». Интересно.)

Да хоть вплотную.

Он перелез через канаву, подошел, стал. Смотрит на волчицу. Перевел взгляд на мальчика, опять на волчицу:

Мы вообще редко цапаемся. Как правило, мы очень хорошо ладим, обмениваемся профессиональными слухами, жалуемся и подбадриваем друг друга, сравниваем свое лечение. Эми разведена, воспитывает четырнадцатилетнюю дочь Зельду, которая как раз сейчас начинает открывать для себя мальчиков и постоянно доводит Эми своими запросами в выборе одежды, поздними возвращениями домой и посещением сомнительных дискотек и т. д. и т. п. Эми страшно боится, что Зельда, того гляди, начнет заниматься сексом и пристрастится к наркотикам, и очень переживает, когда девочка уезжает один раз в месяц на выходные к бывшему мужу Эми, Солу, театральному менеджеру, который, по словам Эми, совершенно аморальный тип. Если процитировать ее дословно: «Он не признает моральных устоев, даже если уткнется в них носом». Тем не менее ее гложет вина за распад семьи, она боится, что Зельда собьется с пути истинного без мужчины в доме. Сначала Эми пошла к психоаналитику, чтобы понять, почему разладились их с Солом отношения. В душе она уже знала: из-за секса. Сол хотел в постели разных вещей, на которые она не соглашалась, а он со временем нашел женщину, которая согласилась. Но Эми до сих пор пытается разобраться, была ли это его вина или ее, и, похоже, ни на йоту не приблизилась к разгадке. Психоанализ — метод своеобразный; чем больше копаешься, тем длиннее становится путь к себе.

А ведь она щениться собирается.

Да, сэр.

Мы с Эми встречаемся почти каждую неделю, когда я приезжаю в Лондон. Иногда мы идем в театр, но гораздо чаще просто проводим вместе тихий вечер в квартире или перекусываем в одном из ближайших ресторанов. В наших отношениях никогда не возникал вопрос о сексе, потому что на самом деле Эми не очень-то хочет этого, а мне не очень-то и надо. Секса у меня хватает дома. В настоящее время у Салли неукротимый эротический аппетит, думаю, из-за гормонозамещающей терапии, которую она получает во время менопаузы. Иногда, чтобы подстегнуть свое слабеющее либидо, я предлагаю разные штучки, которые Сол хотел проделать с Эми, и Салли еще ни разу не отказалась. Когда она спрашивает, откуда у меня такие идеи, я говорю, что из журналов и книг, и она вполне удовлетворяется этим ответом. Если Салли узнает, что в Лондоне я вижусь с Эми, ее это не будет беспокоить, так как я ничего не скрываю. Салли считает, что наши встречи связаны с профессиональными интересами, и отчасти так и есть.

Это просто здорово, что ты поймал ее!

Да, сэр.

Потрогать можно?

Да, сэр. Можете потрогать.

Поэтому действительно можно сказать, что я нашел выход, верно? Решил проблему моногамности, она же проблема монотонности, не испытывая вины за неверность. У меня плотские отношения с женой и платонические с любовницей. На что мне жаловаться? Просто не понимаю.

Сев на корточки, старик положил ладонь волчице на холку. Она судорожно рванулась — он отдернул руку. Потом опять потрогал. Глянул на мальчика.

Три тридцать. Пожалуй, пора вернуться в постель и попытаться до рассвета урвать еще несколько часов сна.

Ты смотри-ка! — сказал он. И впрямь волчица.



Да, сэр.

Что собираешься с ней делать?

Среда, 11 утра. Я действительно поспал несколько часов, но сон не принес бодрости. Проснулся я разбитым, как бывало после караульной службы в армии: два часа на посту, четыре — сон, и так всю ночь, а если это выходные — то и весь день. Господи, пишу, и снова все встает перед глазами: спишь урывками, одетый — в ботинках, которые набивают лодыжки, в сдавившем горло обмундировании, — под ярким светом голой электрической лампочки, а потом, грубо разбуженный, успеваешь сделать несколько глотков не слишком сладкого, чуть теплого чая и, если повезет, съесть холодную застывшую яичницу с запеченной фасолью, а потом тащишься, зевая и ежась, в ночь. Два часа слоняешься у ворот казармы или обходишь дозором тихие закрытые домишки и магазины, слушая звук собственных шагов и наблюдая, как твоя тень то удлиняется, то укорачивается в свете люминесцентных ламп. Позвольте мне на минуту сосредоточиться на этом воспоминании, закрыть глаза и попытаться пожалеть себя тогдашнего, чтобы по достоинству оценить свой нынешний комфорт.

Пока не знаю.



Наверное, обратишься за премией. Продашь шкуру.

Попытался. Бесполезно. Не получается.

Да, сэр.



А ей не очень нравится, когда ее трогают, ты заметил?

Набираю это на своем ноутбуке в поезде до Лондона. В первом классе, естественно. Определение состоятельного человека: тот, кто платит за проезд в первом классе из своего кармана. Конечно, это вычитается из суммы, облагаемой подоходным налогом, но тем не менее… Большинство моих соседей по вагону едут за счет своих фирм. Бизнесмены при «дипломатах» с электронными замками и при мобильных телефонах; бизнес-леди в пиджаках с широкими плечами и раздутыми портфелями. Чудаковатый, аристократического вида пенсионер в твидовом костюме. Я сам сегодня в костюме в честь «Граучо», но иногда, когда я в джинсах и кожаной куртке, да еще со своими волосами, свисающими до воротника, как у бродяги, люди косятся на меня с подозрением, наверное, думают, что я сел не в тот вагон. Но только не кондукторы — они меня знают. Я много езжу по этой линии.

Однако не подумайте, что я горячий поклонник Британских железных дорог. Au contraire

Да, сэр, не очень.

Знаешь, мы тут когда-то гоняли скот из Сьенега-Спрингз наверх. И для первой ночевки обычно разбивали лагерь в Гавенмент-Дро. Ой, как они тут выли — по всей долине! Представь: первые теплые ночи, а? Здесь, в этой части долины, их было столько! Надо же, а ведь который год не слышу вовсе.

[7], как сказала бы Эми (она любит пересыпать свою речь иностранными словечками). Мне в этой организации очень многое не нравится. Например, не нравится запах разогретых в микроволновке булочек с беконом и помидорами, который отравляет воздух в вагоне каждый раз, когда кто-то открывает полистироловую коробочку, принесенную из вагона-ресторана. Мне не нравятся серные запахи смазки тормозов пульмановского вагона, которые проникают внутрь вагона и смешиваются с запахом булочек с беконом и помидорами. Мне не нравится и вкус булочки с беконом и помидорами, когда я по глупости сам ее покупаю, подавив воспоминание, какой отвратительной она была в последний раз. Мне не нравится, что, спросив в ресторане чашку кофе, вы получите огромный пластиковый стакан, если забудете попросить маленькую (то есть обычную) порцию. Мне не нравится то, как сильно раскачивается поезд независимо от скорости, из-за чего кофе, когда вы подносите его к губам, выплескивается из пластикового стакана, ошпаривая вам пальцы и капая на колени. Мне не нравится, что окна запечатаны и, если выходит из строя кондиционер, а это случается довольно часто, проветрить вагон нельзя. Мне не нравится, что постоянно в обоих концах вагона заклинивает автоматические раздвижные двери и закрыть их невозможно, а если их все же закрывают, то они снова медленно открываются сами или их оставляют открытыми проходящие мимо пассажиры, думая, что двери закроются автоматически, и тогда вы либо вскакиваете каждые две минуты и закрываете их, либо сидите на постоянном сквозняке. Правда, если кондиционеры сломались, открытые двери никогда не заклинит. Мне не нравятся защелки в туалетах, которые должны удерживать сиденье унитаза в вертикальном положении и которые часто бывают слабы или сломаны, так что в разгар процесса, когда одной рукой вы держитесь за поручень, а другой направляете своего дружка, сиденье внезапно падает из-за рывка поезда, и струя мочи льется вам на брюки. Мне не нравится, что на участке пути, который проходит параллельно Ml, поезд всегда мчится на предельной скорости, обгоняя автомобили и грузовики, чтобы продемонстрировать все преимущества передвижения по железной дороге, а через несколько минут останавливается в поле рядом с Регли из-за поломки семафора.

Она пришлая. Из Мексики.



Вот это наверняка. Тут ежели они и есть, так все из Мексики.



Он встал и посмотрел вдоль канавы — туда, где пасся конь.

О-о! Ох! У-у-й! Внезапный приступ боли в колене, без всякой видимой причины.



Вот тебе мой совет, если уж на то пошло, сказал он. Не мучься дурью, а давай-ка я принесу тебе винтарь, который, я вижу, торчит у тебя из голенища за седлом, и стрельни-ка ты эту зверюгу между глаз, да и дело с концом.

Салли недавно сказала, что теперь это мое жало в плоть. Я заинтересовался, откуда пошло это выражение, и посмотрел в словаре. (Я постоянно заглядываю в словари — так компенсирую недостаток образования. В моем кабинете множество справочников, я покупаю их с маниакальным постоянством.) Оказалось, что это из Второго послания св. апостола Павла к коринфянам: «И чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился…»

Мне бы вот коня только поймать, а там я разберусь, сказал мальчик.

[8] Я вернулся на кухню с Библией, весьма довольный собой, и прочитал этот стих Салли. Она уставилась на меня: «Но я же только что тебе это сказала», и я понял, что снова отвлекся и думал над происхождением выражения, пока Салли со мной говорила.



Что ж. Делай как знаешь.

Да, сэр. Вот я и собираюсь.

— Нуда, я помню, ты сказала, что из святого Павла, — солгал я. — Но при чем здесь мое колено? Текст несколько туманен.

Старик покачал головой.

— В том-то все и дело, — ответила она. — Никто не знает, что за жало в плоти было у Павла. Это тайна. Как твое колено.

Салли много знает о религии, гораздо больше меня. Ее отец был викарием.

Ладно, жди здесь, сказал он. Пойду приведу его.

Жду, жду… — отозвался мальчик. Я никуда не тороплюсь покудова.

Ну вот, поезд без всяких видимых причин остановился в чистом поле. Во внезапно наступившей тишине разговор по сотовому соседа — мужчины без пиджака, сидящего через проход от меня, — о контракте на стеллажи для склада звучит раздражающе навязчиво. По правде говоря, я предпочел бы добираться до Лондона на автомобиле, но едва вы съезжаете с Ml, движение становится просто невозможным, да и по самому М1 не лучше, а парковаться в Уэст-Энде такое мучение, что оно того не стоит. Поэтому я еду лишь до станции «Раммидж Экспо», что всего в пятнадцати минутах от дома, и там оставляю машину на стоянке. На обратном пути я всегда немного беспокоюсь — вдруг ее кто-нибудь поцарапал или даже угнал, поэтому она оборудована всеми новейшими системами охраны и сигнализации. Прекрасная машина: шесть цилиндров, 24 клапана, объем двигателя три литра, автоматическая коробка передач, гидроусилитель руля, круиз-контроль, кондиционер, антиблокировка тормозов, аудиосистема с шестью колонками, управляемая крышка люка и все остальные примочки по последнему слову техники. Летит она как ветер, плавно и бесшумно. Эта невероятно тихая, дающаяся без видимого усилия мощь меня опьяняет. Я никогда не был любителем шумных — брм, брммм — спортивных автомобилей и никогда не понимал британской страсти переключать скорости вручную. У меня есть догадка — может, это бесконечное поглаживание рукоятки переключателя скоростей, это ритмическое нажатие на педаль сцепления является заменителем секса. Говорят, что машина среднего класса с автоматической коробкой передач не дает такого ускорения, как с механической, но с таким мотором, как у меня, его вполне достаточно. Кроме того, она немыслимо, до замирания сердца красива.

А старик залез опять в свой грузовик и поехал туда, где пасся конь. Увидев, что к нему едет машина, конь перебрался через канаву и встал вплотную к изгороди, а старик вышел из машины и пошел за конем вдоль проволок. В конце концов ему удалось схватить волочащийся повод и вернуть коня к дороге.

Я влюбился в нее с первого взгляда — она стояла в демонстрационном зале, низкая и обтекаемая, сотканная, казалось, из тумана, сквозь который просвечивает солнце, жемчужно-серая, серебристая с перламутровым отливом. Я все время находил повод лишний раз проехать мимо демонстрационного зала, чтобы полюбоваться ею, и каждый раз меня охватывал трепет желания. Осмелюсь предположить, что множество других людей, проезжавших мимо, испытывали то же самое, но в отличие от них мне не нужно было задумываться, могу ли я себе это позволить, стоило просто войти в магазин и заплатить. Но я колебался и медлил. Почему? Потому что когда я не мог позволить себе такую машину, я такие машины не одобрял: быстрые, шикарные, неэкономичные — и японские. Я всегда говорил, что никогда не куплю японскую машину не столько из соображений экономического патриотизма (я все время водил «форды», которые оказывались собранными в Бельгии или Германии), сколько по причинам эмоциональным. Я достаточно стар, чтобы помнить Вторую мировую войну, и у меня был дядя, который воевал и умер в плену на строительстве Сиамской железной дороги. Я думал, что, если я куплю этот автомобиль, со мной что-нибудь случится, или, уж во всяком случае, я буду чувствовать себя виноватым или несчастным. И все равно я жаждал его. Он стал одним из моих «пунктиков» — когда я не могу принять решение, не могу забыть, не могу оставить в покое. Пунктиков, из-за которых я в тревоге просыпаюсь по ночам.

Мальчик сидит, держит волчицу. Вокруг тишина. Единственный звук — с дороги: тихое сухое щелканье конских копыт по щебенке да постоянное бухтенье грузовика, оставленного стариком у обочины на холостых оборотах.

Я купил все автомобильные журналы, надеясь найти уничтожающую критику этой машины, призванную помочь мне принять отрицательное решение. И напрасно. Часть отчетов по результатам испытаний была выдержана в слегка снисходительном тоне, вот некоторые из эпитетов: «легкая», «послушная», даже «загадочная», но никто не находил в ней ничего дурного.

Когда мальчик вытащил волчицу на дорогу, конь попятился и стал, неотрывно на нее глядя.

Может, коня-то… лучше привязать? — спросил старик.

В томлении я не спал почти целую неделю. Вы можете в это поверить? В то время как бушевала война в Югославии, тысячи людей умирали от СПИДа в Африке, рвались бомбы в Северной Ирландии, а в Британии неуклонно росли темпы безработицы, я не мог думать ни о чем другом, кроме одного: покупать мне этот автомобиль или нет.

Просто подержите его еще минутку, и я справлюсь.

Я начал действовать Салли на нервы.

Я, конечно, не знаю, но, может, мне лучше волка подержать?

— Бога ради, пойди и опробуй эту машину и, если тебе понравится, купи ее, — сказала она. (Сама она водит «эскорт», меняет его каждые три года после двухминутного разговора со своим дилером, и больше об этом не вспоминает.) Итак, я совершил пробную поездку. И конечно, автомобиль мне понравился. Я в него влюбился. Машина совершенно пленила меня и привела в восторг. Но я сказал продавцу, что подумаю.

Мальчик задвоил часть веревки лассо, дав достаточно слабины, чтобы волчица могла уйти за канаву, но не столько, чтобы она добралась до изгороди. Ходовой конец слегка примотал к рожку седла и отпустил волчицу, которая резво поскакала на трех ногах к канаве, в конце веревки дернулась, упала, тут же вскочила и, спрятавшись в канаве, залегла. Мальчик повернулся, взял у старика поводья и коснулся поля шляпы костяшкой указательного пальца.

— О чем тут думать? — потребовала ответа Салли, когда я вернулся домой. — Тебе она нравится, ты можешь ее себе позволить, так почему не купить?

Премного обязан, сказал он.

Я сказал, что утро вечера мудренее. Разумеется, это означало, что всю ночь я в терзаниях пролежал без сна. Наутро за завтраком я объявил, что принял решение.

Не стоит благодарности. Зато день какой был интересный!

— Да? — спросила Салли, не отрываясь от газеты. — И какое же?

Да, сэр. Мой, правда, еще не кончился.

Эт-точно. Смотри, чтобы она пасть не развязала, слышь меня? А то выкусит в тебе такую дырку, что потом шляпой не заткнешь.

— Я решил не покупать, — сказал я. — Какими бы иррациональными ни были мои сомнения, я никогда от них не освобожусь, и поэтому решил не покупать.

Да, сэр.

— О\'кей, — ответила Салли. — Что ты купишь взамен?

Поставив ногу в стремя, он вскочил верхом, потрогал веревку на рожке седла и, сдвинув шляпу на затылок, кивнул старику.

— Вообще-то мне ничего не нужно, — сказал я. — Мой автомобиль еще вполне прослужит год-два.