Хельмут Ценкер

Дракон Мартин





1

Живёт Ма́ртин на самом краю города. Он предпоследний в здешних местах дракон. А самым последним считается его брат Георг. Он на сто двадцать восемь лет младше Мартина.

Конечно, Мартин — не лучшее имечко для дракона. Особенно если этому дракону через две недели стукнет пятьсот. (Хотя, как известно, пятьсот лет для дракона не такой уж и возраст.) Но что делать, раз и отец его был Мартин, и дедушка — Мартин. В конце концов, не он же сам выбирал себе имя.

Что можно сказать о Мартине? Пожалуй, ничего особенного. Рост без малого четыре метра, глаза карие. Вот, собственно, и всё. Да, ещё кожа у него — зелёная. А у драконов это вовсе не такой уж обычный цвет. Георг, например, жёлто-оранжевый. Кроме того, Георг иногда любит выражаться немного высокопарно. На него прямо вдруг что-то накатывает. Он начинает говорить фразами, которым научился лет триста назад. Можно подумать, что он так в тех временах и застрял. Но потом отойдёт и опять начинает изъясняться вполне нормально.

Перед тем как идти на работу, Георг и Мартин, если день тёплый, любят немного поплавать. Правда, найти место для купания драконам не так-то просто. В городской бассейн, например, их не пустят. Там продают билеты, как известно, только взрослым, а также детям и военнослужащим (за полцены); о билетах для драконов ничего не сказано. В реке драконы стали бы мешать движению пароходов.

В озере тоже, того и гляди, столкнёшься с парусником или с моторкой. Что остаётся? Несколько больших прудов в стороне от главных дорог.

К счастью для Мартина и Георга, в лесу, который начинается прямо за их домом, как раз есть подходящий пруд. Там почти никогда никого не бывает. А возле пруда — полянка. Можно полежать и позагорать на утреннем солнышке. Георг это особенно любит. Он в воде поплещется чуть-чуть — и на полянку, поспать ещё немного. А Мартин предпочитает побыть в воде подольше, ему нравится полежать на спинке.



Вот так однажды он лежал, лежал и не заметил, как на дорогу, что вела к пруду, вышли двое детей. А когда заметил, вылезать из воды было уже поздно. Они бы его тотчас обнаружили. И Георга уже не предупредишь. Он спал и ничего не видел.

Мартин нырнул, перевернулся под водой на брюхо и выставил из воды одни глаза.

Теперь он мог рассмотреть детей как следует. Это были девочка и мальчик. У девочки были каштановые волосы. Она бросала в воду мелкие камешки. Мальчик тоже швырялся сперва маленькими, потом стал выискивать камни побольше. Небось хотел показать девочке, какой он сильный. «Воображала», — подумал Мартин.

Тут довольно здоровый камень попал Мартину в спину. Он сумел удержаться и не вскрикнуть. Но тотчас второй камень угодил ему в голову. На этот раз Мартин не сдержался.

— Ой! — вскрикнул он.

Правда, вскрикнул он под водой. Однако дети что-то услышали.

— Это ты? — спросила девочка.

— Что? — не понял мальчик.

— Ну, как будто булькнул?

— Чем я мог булькнуть? — обиделся тот. — Воды у меня во рту нет.

И тут девочка увидела в пруду дракона. Она увидела глаза Мартина и показала пальцем:

— Смотри, Шу́рли, там что-то плавает. Что это?





Мальчик посмотрел в ту сторону, где прятался Мартин, вздрогнул и помчался к ближнему дереву. В мгновение ока он уже сидел на третьей снизу ветке. Там он опять почувствовал себя уверенно и заявил:

— Это крокодил. Неужели не видишь?

«Чудак!» — подумал Мартин. Он всё ещё задерживал дыхание.

— Чудак! — сказала девочка. — Откуда здесь в пруду взяться крокодилу? Крокодилы бывают только в зоопарках. Или по телевизору.

На всякий случай она тоже забралась на дерево. С этого наблюдательного пункта оба продолжали следить за головой дракона.

Конечно, Шурли сам не мог бы объяснить, откуда в этом заброшенном лесном пруду взялся крокодил. Как бы там ни было, уходить они отсюда пока не собирались. Этого-то Мартин и опасался.

Шурли достал из кармана жевательную резинку, половину дал девочке. Оба, не отрываясь, продолжали глазеть на воду.

— Долго мы будем ждать? — поинтересовалась девочка.

— Не знаю, — сказал Шурли. — Кто бы там ни был, но должен же он когда-нибудь вынырнуть.

«Вот тут он прав», — подумал Мартин.

— А если это и вправду крокодил? — спросила девочка.

— Ну и что, — ответил мальчик. — Крокодилы не умеют лазать по деревьям.

Минут через пять Мартин сдался и с фырканьем высунулся из воды по пояс.

— Добрый день, — сказал он, отдышавшись. Ничего лучшего ему в голову не пришло. — Меня зовут Мартин.

Мальчик тем временем оказался уже на пятой ветке снизу, а девочка — на четвёртой.

— А… а меня Шурли, — не сразу ответил мальчик. Хотя, похоже, он поначалу даже не удивился тому, что Мартин заговорил. — А это, — он показал вниз, на девочку, — моя сестра. Младшая.

— Франци́ска, — представилась девочка. — Или можно просто Фра́нци.

Мартин на мгновение засомневался, ответить ли ему: «Очень приятно». Но подумал и ничего говорить не стал.

На всякий случай он весь не вылезал из воды. «А то, — подумал он, — ещё испугаются, что я такой большой».

— Ты, видно, всё-таки не крокодил, — сказала Франци.

Мартин выпрямился.

— Конечно, нет, — ответил он. — Я дракон.

Франци вытаращила глаза. Но Шурли был не так прост.

— Драконов не бывает, — заявил он. — А если они даже когда-нибудь и водились, теперь не осталось ни одного.

Сказав это, он тем не менее всё же перебрался на восьмую ветку снизу. Выше лезть уже было некуда.

— Интересно, а я? — спросил Мартин. — Я что же, из воздуха?

При этих словах он ещё немножко высунулся из воды.

— Знаешь, где есть драконы? — обратилась Франци к брату. При этом ей пришлось совсем задрать голову, потому что она оставалась на четвёртой ветке. — В парке, на Пещерной железной дороге и на Дороге привидений.

— Вот-вот! — обрадовался Мартин. — Я и есть дракон Мартин с Пещерной железной дороги.

— Ага! — сказал Шурли. — А я, может, тётушка Финн из Америки?

По-настоящему Мартину следовало бы дохнуть как следует пламенем, чтобы этот мальчишка слетел со своей ветки. Вот ведь какой наглый! Однако Мартин сохранял спокойствие.

— Допустим, — сказал он. — Вы мне не верите. Но может, вы знаете моего брата? Он работает на Дороге привидений. Сидит там на крыше, чтоб люди пугались. Так вот, он лежит здесь на поляне и спит.

— Мы ещё никогда не были на Дороге привидений, — поспешил сказать Шурли. Он только тут увидел второго дракона и ухватился за дерево покрепче.

— И на Пещерной железной дороге тоже не были, — добавила Франци.

Мартин пожал плечами.

— Неважно, я только хочу сказать, что я дракон. А кто же я ещё?

Франци засмеялась и стала спускаться с дерева. Шурли было решил, что его сестрица свихнулась.

— Вообще ты очень похож на дракона, — признала девочка. — Но всё-таки, наверно, ты что-то другое.

— Что же я, интересно?

Шурли вдруг догадался, про что подумала его сестра.

— Ряженый! — воскликнул он. — Ты просто ряженый! Нарядился в драконий костюм. Ну-ка, кто там у тебя внутри?

И Шурли, засмеявшись, тоже стал слезать с дерева.

— У меня внутри нет никого, — сказал Мартин. — Вот, — он как следует ущипнул свою толстую кожу. — Я — это я. И я настоящий.

— Хорошо, — возразила Франци, — но если ты настоящий дракон, почему у тебя всего одна голова?

— У тебя тоже всего одна, — заметил Мартин.

— Так я же не дракон, — ответила Франци.

— Это я знаю, — сказал дракон. — Ты девочка.

— Вот именно. Я девочка, а у девочек всегда бывает одна голова. Но если у тебя одна голова — какой же ты дракон?

— Не понимаю, — сказал Мартин.

— Я читала, что у драконов бывает не меньше трёх голов, — пояснила девочка. — А обычно даже больше. Я чита…

— Это всё сказки, — прервал её Мартин. — И всё неправда. Какой только чепухи не рассказывают про драконов! Сплошные выдумки. Во всех этих россказнях нет ни крупицы правды. Драконы всегда были только одноголовые, и до сих пор у них всех только одна голова. Этого вполне достаточно… А теперь, прошу прощения, могу я выйти из воды?

— Пожалуйста, — ответил Шурли и отступил на два шага к дереву.

Мартин вышел на берег. Теперь Франци смотрела на него снизу вверх.

— Ого, — сказала она, — у него и крылья есть.

— Настоящие драконы не умеют разговаривать, — спохватился замолкший было Шурли. — А почему ты умеешь?

— Потому что я учился. Я многому чему учился, чего не умеют обычные драконы. Например, умею писать. И есть с ножом и вилкой. И в футбол играть.

Франци и Шурли смотрели на него по-прежнему недоверчиво.

— Хорошо, тогда давайте разбудим моего брата, — предложил Мартин. — Ему-то вы, может, поверите.

Франци и Шурли согласились. И вместе с Мартином они отправились на поляну.



Георг спал, лёжа на животе. Мартин хорошенько потряс его за плечо. Не помогло. Тогда Мартин дал ему небольшого пинка. Лишь тогда Георг медленно приподнял голову и, жмурясь, уставился сперва на брата, потом на детей.

— Знакомься, это — Франци, — сказал Мартин, — а это — Шурли.

Георг поднялся, сделал небольшой поклон и протянул детям своё правое крыло.

— Очень приятно, — провозгласил он. — Позвольте выразить своё крайнее восхищение возможностью познакомиться с вами.

— Ты что, спятил? — сказал Мартин.

Но Георг уже заговорил нормально. Просто на него очередной раз накатило.

— Что стряслось? — поинтересовался он. Теперь голос у него стал раздражённый.

— Георг, — попросил Мартин, — объясни им, пожалуйста, кто ты такой.

— Как кто? — не понял Георг. Лицо его изобразило удивление. — Разумеется, дракон. Я уже триста семьдесят два года дракон. И ты меня разбудил, чтобы задать такой глупый вопрос?

Шурли переглянулся с сестрой.

— А может, твой брат говорит неправду, — сказал он Мартину.

— Что?! — разволновался Георг. Он уже окончательно проснулся. — Что ты хочешь сказать? Драконы не лгут никогда! Никогда! Заруби это себе на носу!

Он был рассержен не на шутку. Даже обычно жёлтые места у него покрылись красными пятнами.

— Говорят, будто ты работаешь на Дороге привидений? — сказал Шурли.

— Что значит будто? — Георг начинал приходить просто в бешенство. — Нет, я сейчас испепелю этого мальчишку, — шепнул он своему братцу и даже разинул уже пасть.

— Не зарывайся, — сказал ему Мартин.

Вообще говоря, всякий дракон может изрыгать огонь. Но Георг это делать уже разучился. Он слишком давно в этом не упражнялся. Самое большее, на что его хватало, — раскалить самый кончик языка. И Мартин тоже разучился. Господин До́лежал, хозяин, у которого он работал, прикуривал от его языка сигарету, если оставлял дома спички.

Георг захлопнул пасть.

— Значит, ты в самом деле работаешь на Дороге привидений? — повторил вопрос мальчик. — Ответь толком.

— Работаю, — сказал Георг. — Конечно же, я там работаю. Я тот самый дракон, который сидит там на крыше.

— А сейчас ты сидишь здесь.

— Ну да. Работа ведь у нас начинается только с десяти.

— Я всё-таки никак не могу себе представить, — сказала Франци, — что на Дороге привидений работает настоящий дракон.

— Дракону тоже надо на что-то жить, — с досадой сказал Георг и забарабанил по траве четырёхпалой задней лапой.

— Драконам незачем работать, — не отступалась Франци.

— Почему это незачем? — полюбопытствовал Мартин.

— Потому что у любого дракона бывает сокровище, которое он стережёт. Зачем же работать, когда есть сокровище?

— Ну что за вздор! — сказал Мартин. — Ты, наверно, и про это где-нибудь вычитала?

Франци кивнула.

— Да нет у нас никаких сокровищ! — взревел Георг. — Драконы, стерегущие сокровища, — это сплошная выдумка!

— Надо как-то покончить с этими лживыми россказнями про драконов, — сказал Мартин.

— А кем ты работаешь на Пещерной железной дороге? — спросил Мартина Шурли.

Тот удивился:

— Конечно, драконом.

Шурли захохотал. Мартин не мог взять в толк, что он сказал смешного. Георг этого смеха тоже не понимал.

— Ну комедия! — сказал Шурли.

— Почему же комедия? — пробурчал Георг.

— Смешно: дракон работает драконом.

Георг и Мартин уставились на Шурли, не понимая.

— Ну вот, я — мальчик, — пояснил он. — Как же я могу работать мальчиком?

«Пожалуй, он в чём-то прав», — подумал Мартин.



Прошло добрых полчаса, пока Франци и Шурли не согласились поверить, что перед ними два самых настоящих дракона. Во всяком случае, пока. За это Георг пригласил их на завтра в гости.

Возвращались они по дороге все вместе. Дети были рады приглашению. Шурли записал себе в блокнот точный адрес Мартина и Георга.

— Летом вообще тоска, — сказала Франци. — Все подружки разъехались.

— И мои друзья тоже, — сказал Шурли.

— Фрици улетела даже на самолете, — добавила девочка. — На Майорку. Я и не знаю, где это.

— А тебе хотелось бы полетать? — спросил Георг.

— Да.

Георг тотчас разлёгся прямо посреди лесной дороги.

— А ну-ка залезай, — сказал он. — Забирайся ко мне на спину!

— Не зарывайся, — напомнил Мартин.

Но Франци уже сидела на спине дракона. И Шурли тоже. Георг запрыгал, как кролик, замахал крыльями, но от земли оторваться не мог. Летать он, оказывается, тоже давно разучился. И Мартин разучился.

«Плохо дело, — подумал Мартин, — когда дракон чего-то не умеет». С тех пор как, столкнувшись с вертолётом, погибла его мать, он даже и не пробовал больше летать.

Огорчённый Георг, тяжело пыхтя, вернулся к брату и лёг, чтобы дети могли слезть.

— Задумано было неплохо, — вздохнул он.

— А я думал, летать — это как плавать, — сказал Шурли.

— Ну, плавать-то я умею, — обрадовался Георг. Лицо его опять засияло.

— Если ты когда-нибудь умел плавать, — пояснил Шурли, — то ведь уже никогда не разучишься.

— С летаньем другое дело, — сказал Мартин.

— Я буду тренироваться, — пообещал Георг и, точно кролик, поскакал впереди Мартина и детей. — Через недельку-другую увидите!

2

Шёл дождь, и Мартину делать было нечего. В такую погоду люди не ходят в парк и не катаются по Пещерной железной дороге. Однако хозяин этой дороги, господин Долежал, всё продолжал сидеть в будке, где находилась касса. Должно быть, надеялся, что дождь скоро пройдёт.

Вообще-то летом в Парке отдыха сплошное веселье. Но если говорить про Пещерную железную дорогу господина Долежала, ничего особенного там не увидишь. Просто Мартин тащит за собой по рельсам через искусственные пещеры шесть вагончиков. Вдоль пути на небольших сценах видны освещённые фигуры: Красная Шапочка и Волк, Спящая царевна, Снегурочка, Гензель и Гретель, Дядюшка Дагобе́рт и Щелкунчик.

Работать здесь — невелико удовольствие. Но дракон должен радоваться, если он вообще нашёл себе работу. Мартин служил у господина Долежала уже пять лет. Каждый раз перед наступлением зимы господин Долежал его увольнял: на зиму Пещерная железная дорога закрывалась. И тогда Мартин просто оставался без работы. Зимой подыскать себе другое место было ещё трудней, чем летом. Прошлую зиму, например, Мартин просто решил проспать.

— Я пойду, пожалуй, домой, — сказал Мартин.

— Рано ещё, — ответил господин Долежал, даже не взглянув на него. Он был занят подсчётом сегодняшней выручки.

— Дождь кончится ещё не скоро, — сказал Мартин.

— Мало ли что, — возразил господин Долежал. — Подождём немного ещё.

Он с драконом никогда много не разговаривал. И не любил отрываться от подсчёта выручки. Это было его любимое занятие. А вторым его любимым занятием была еда. Особенно господин Долежал любил мясо пожирнее и торты. Недаром он был такой толстый, что вынужден был сидеть на двух стульях вместо одного.





С другой стороны улицы подошёл Георг. У него работа была другая: он должен был целый день сидеть на крыше Дороги привидений, делая вид, будто вот-вот ринется оттуда на людей. В его обязанности также входило не меньше трёхсот раз в час вращать глазами и разевать пасть. Дорога привидений принадлежала господину Ви́ммеру, человеку долговязому и тощему.

— Пошли домой? — позвал Георг.

— Меня ещё не отпускают, — сказал Мартин.

— Как так?

— Долежал ждёт, вдруг дождь сегодня ещё кончится. Приходится ждать.

Паскаль Брюкнер

— Совсем с ума сошёл! — рассердился Георг. — Если он тебя сейчас же не отпустит, ты ему завтра скажешь, что заболел. Пусть сам таскает на себе свои пять вагонов.

ДОМ АНГЕЛОВ

— Шесть, — уточнил Мартин.

Рианне, моей любимой Тутси
Георгу между тем пришла на ум идея ещё почище:

— А что ты скажешь, если я сейчас запалю Долежалу эту его будку? Подействует на него, как ты думаешь?

Да, ночью верить в свет — вот жажда идеала. Эдмон Ростан
Он даже разинул уже пасть и принялся вращать глазами.

— Не зарывайся, — напомнил ему Мартин.

С самого утра Антонен ехал по идиллическим местам: изумрудные озера меж горных вершин, пенящиеся водопады, черный мех елей, деревушки, прикорнувшие вокруг колоколен с острыми шпилями, пестреющие цветами луга. Он выехал из Инсбрука, долго петлял и немного заблудился. В сумерках, сытый красотами по горло, он решил поскорее добраться к друзьям в Клагенфурт. Там ему предстояло учиться на языковых курсах по программе «Эразмус». Но, не доезжая перевала Фидерпасс, взятая напрокат «ауди» застряла на повороте. Мотор чихнул, вроде бы завелся, но тут же окончательно заглох. Из-под капота струился дымок. Половина десятого вечера, начало июля, юг Австрии.

— Ну да, — вздохнул Георг. — А задумано было неплохо.

Мартин постучал по стеклу кассовой будки.

Акселератор не отзывался. Стрелка показывала, что бак еще наполовину полон. Антонен открыл капот, попытался проверить карбюратор, приводные ремни — но его познания в механике были нулевыми. Он не смог бы даже поменять колесо. Темнело, он был на высоте 1500 метров, от прохладного ветерка слегка знобило. О том, чтобы добраться автостопом, в такой час в этих краях нечего было и думать. Местные жители славились недоверчивостью. В свете фар он заметил в нескольких метрах тропинку, уходившую вправо в лес. Не хватало только на кого-нибудь наехать. Он подтолкнул машину левой рукой, открыв водительскую дверцу и крутя руль. Машина поддалась, он завел ее в лес и остановил на обочине. Потом надел свитер, запер дверцы и отправился искать подмогу. В довершение всех бед, несмотря на семь лет учебы, по-немецки он говорил еле-еле. Пройдя немного, он увидел деревянный дом, криво примостившийся на вершине холма; табличка над дверью гласила «Gasthaus Frau Rufhe» — то ли гостиница, то ли семейный пансион. Окна не светились, на приколотой к двери бумажке было написано «Geschlossen», закрыто. На всякий случай он постучал.

— Я в самом деле пошёл домой, — сказал он решительно.

Тихонько.

Долежал даже не шевельнулся на своих двух стульях, продолжая подсчитывать выручку. Он и мысли не допускал, что Мартин может уйти без его разрешения.

Потом все громче и громче.

— Счастливо оставаться, — сказал Мартин.

Он уже колотил изо всех сил в дверь, в ставни, раня руки о деревянные доски, уверенный, что никто его не слышит. Он сопровождал стук градом ругательств, орал «Scheisse» (дерьмо), грозил поджечь дом, швырял камни и комья земли в окна верхнего этажа, топал ногами.

— Да, да, — пробурчал Долежал, даже не подняв головы.

И вдруг заметил ее.



Темная фигура отодвинула занавеску в чердачном окне. Это была женщина маленького роста, в чепце на макушке.

Она смотрела на него.

Франци и Шурли вошли в комнату, служившую им и гостиной, и столовой, потому что кухня у них была очень маленькая. Папа уже несколько минут как вернулся домой. Он сидел, как всегда, в кресле, положив ноги на трёхногий стульчик для игры на фортепьяно. (Пианино, правда, в квартире не было. Несколько лет назад папа доломал до конца старый английский кабинетный рояль. «Все равно у нас никто не играет», — сказал он по этому поводу.)

Невозмутимая.

Он содрогнулся.

Телевизор был уже включён (тоже как всегда).

Она, похоже, ничуть не боялась незнакомца, ломившегося в ее дом среди ночи. Может быть, она уже позвонила в полицию? Горы, казалось, притихли, наблюдая за этим поединком незваного гостя и хозяйки. Устыдившись своей истерики, он поднял правую руку в знак приветствия.

— Halli, ich bin da (Алло, я здесь).

— Как успехи, как делишки? — проговорил папа, не отрывая от телевизора взгляда, хотя там показывали всего лишь какую-то рекламу. — Всё в порядке?

Женщина в окне не шевельнулась.

— В порядке, — ответила Франци. Папа каждый день задавал один и тот же вопрос, и она уже сомневалась, вправду ли его это интересует.

Бесконечно медленно ползли минуты.

Они с Шурли сели за обеденный стол, в уголке. Папа рассеянно перелистывал журнал с телепрограммами.

Всматриваясь в темноту, он вдруг понял, что она исчезла. Куда она могла деваться?

— Ну что, — сказал он, по-прежнему не отрывая взгляд от экрана, — опять сегодня скучали?

— Алло, алло, — повторил он, — есть здесь кто-нибудь?

— Нет, — сказал Шурли. — Сегодня нет.

Говорить по-французски в этих местах было нелепо. Дом необитаем, ему померещилось. Поднялся ветер, заколыхал низкие ветви елей, суровых стражей вершин. Он вздрогнул и решил, что пора вернуться. Он проведет ночь в «ауди», завтра утром, в лучшем случае, кого-нибудь разыщет. И вдруг женщина показалась снова, на этот раз в приоткрытом окне над крыльцом.

— Мне никогда не бывает скучно, — провозгласил папа с гордостью. Он и не услыхал, что Шурли сказал «нет». — Я даже не понимаю, что это такое. И когда я был маленьким, я тоже никогда не скучал. Мне вообще за всю мою жизнь ни разу не было скучно.

Он не слышал, как она спустилась, как открыла ставни. По воздуху, что ли, перелетела со второго этажа на первый?

Франци переглянулась с братом, скривила лицо и опустила голову. Эти лекции они уже знали наизусть.

— Entschuldigung (Извините меня).

— А мы сегодня познакомились с новыми друзьями, — сказала Франци.

Она словно оцепенела и не произносила ни слова. Он попытался объясниться на ломаном языке.

— Вот как? — Папа повернулся к детям и вдруг спросил тоном следователя: — Как их зовут?

— Auto kaput, ich franzose, все закрыто, sehr kalt, haben sie Telephon, ich möchte ein Garage anrufen (Машина сломалась, я француз, все закрыто, очень холодно, у вас есть телефон, мне надо позвонить в гараж).

— Георг и Мартин, — ответила девочка.

Он различал женщину плохо, но она явно была не первой молодости. И вдруг низкая, на диво мощная нота взмыла от порога. Незнакомка заговорила зычным голосом с густым акцентом, раскатывая «р».

— И что это за ребята?

— Wirr sind geschlossen… es tut mirr leid (Мы закрыты, сожалею).

— Это не ребята, — сказал Шурли. — Это драконы.

Казалось, барабанные палочки застучали в голове. Тон не допускал возражений, это был приказ немедленно убираться.

— Ага, — сказал папа, который опять ничего не услышал, потому что как раз в этот момент по телевизору началась передача «Кулинарные рецепты». Тут он вспомнил, что до сих пор не получил еды.

— Ok, einverstanden, goodbye, Fräulein…

— А где еда? — крикнул он в кухню.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но тот же зычный голос вдруг окликнул его:

— Сейчас несу, — откликнулась мама.

— Ein Moment, bitte…

Она быстро вошла в комнату и подала папе его тарелку с золотым ободком. Папа всегда ел, сидя в кресле перед включённым телевизором и положив ноги на фортепьянную табуретку. А Франци, Шурли и маме положено было есть за столом.

Он остановился.

— Что это такое? — спросил папа, держа тарелку в руках.

— Вермишель с колбасой, — сказала мама, — разве не видно?

— Коттеп sie mal zurück (Вернитесь).

— Поди разберись, — буркнул папа. — Где тут колбаса?

Лязгнул тяжелый замок, скрипнули петли, и дверь приоткрылась. В слабом трепещущем свете то ли свечи, то ли лампы стояла крошечная сгорбленная женщина в чепце и ночной сорочке. Крестьянка из старинных сказок. Жестом она пригласила его войти. Она что-то бормотала себе под нос, и он прислушался: в потоке ее речи редкие внятные слова мелькали золотыми самородками. Насколько он понял, пансион закрыт на лето и откроется только в конце ноября, к лыжному сезону. Она тут просто сторожиха. Это слово она повторила трижды. Если он хочет, она может приютить его на ночь. Тощим пальцем, высовывавшимся из митенки, она указала наверх. Этот палец — кожа да кости — испугал его.

Папа всегда привередничал за едой. Сегодняшний день не был исключением. Мама его уже и не слышала. Она опять ушла в кухню.

— Не могла бы ты принести мне другую вилку? — крикнул ей папа.

Она шагнула навстречу. Недолго думая, он пустился наутек, добежал до машины, заперся в ней и включил фары, рискуя разрядить аккумулятор. Он всматривался в темноту, боясь, как бы старуха силой не затащила его к себе. Сердце отчаянно колотилось в груди. Наконец он погасил фары, опустил спинку водительского сиденья и свернулся калачиком. Минут через десять, не в состоянии уснуть, он одумался. Он просто смешон. Женщина пожалела его, а он повел себя по-хамски. Собравшись с духом, он открыл дверцу, достал из чемодана туалетные принадлежности и вернулся к дому.

— Зачем?

Старуха все еще стояла неподвижно на пороге, поджидая его. Она знала наверняка, что он вернется. Он снова пробормотал «Entschuldigung», извиняться стало уже привычкой, попытался что-то объяснить на смеси французского с немецким. Она не сочла нужным ответить. Он поднялся по ступенькам крыльца, она посторонилась, впуская его, буркнула:

— Bitte sehr…

— Затем, что я хочу есть моей вилкой. Сколько раз я должен повторять, что всегда ем вилкой с деревянной ручкой? Без неё для меня у еды не тот вкус.

Он был выше ее по крайней мере на две головы. Она показала ему лестницу, жестом пригласив наверх. Света не было, электричество отключено. Он не только оказался далеко от дома — он словно перенесся на столетие назад. Старуха бормотала без умолку, выговариваясь за месяцы вынужденного молчания: она перекатывала слова на зубах, точно камешки. Он не понимал ее говора, да она еще и пыхтела, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы отдышаться. Он боялся, как бы ей не стало плохо. Она показала ему каморку под крышей, без удобств: «Надеюсь, вас устроит», — повторила она не меньше трех раз. Карманный фонарик в ее руке отбрасывал на стены огромные тени. В доме было сыро и пахло плесенью с легкой примесью запаха душистых букетов, которые расставляют в гостиницах средней руки. Антонену подумалось, что надо остаться совсем уж без гроша, чтобы проводить зимние каникулы в этой халупе. В комнате стояла железная кровать без простыней, с матрасом в подозрительных пятнах, расшатанный стул и умывальник без ковшика и мыла. Стены вздулись и местами облупились.

— Es geht mir gut, vielen Dank (Меня вполне устраивает, спасибо), — повторил он.

— Она ещё не вымыта, — сказала мама, выглянув опять из кухни.

Старуха с тревогой ждала его одобрения. Косичка редких седых волос, бородавка на подбородке, обломки зубов во рту — и представить невозможно, что она была когда-то веселой и резвой девушкой. Даже ее чепец казался изъеденным молью. Ее тело со временем усохло, почти исчезло: она утопала в обтрепанном зеленоватом халате. Она, однако, была не из боязливых, ее невозмутимость впечатляла.

Он предложил ей немного денег, она отказалась:

Чёрт знает что! — разбушевался папа. — Чем ты весь день занималась? Неужели это такое непосильное требование, если я желаю есть моей вилкой? Этой вилкой я есть не могу!

— Morgen, mit Frühstück, wir kümmem uns am Morgen (Утром, за завтраком, рассчитаемся).

Он поставил тарелку на столик у кресла и уставился в телевизор. Через некоторое время он всё-таки снова взял тарелку и весьма быстро справился с вермишелью. Франци и Шурли никогда не видели, чтоб кто-нибудь ел так быстро, как их отец. Он почти не жевал и заглатывал всё сразу.

Она оставила ему огарок свечи, коробку спичек, пожелала доброй ночи и затворила дверь. Ключа не было. В этом бардаке Антонен никак не мог заснуть. Ему хотелось есть, но на ужин рассчитывать не приходилось, оставалось прибраться. Для начала он умылся холодной водой, потом, закрыв туалетный несессер, немного навел порядок. В треснувшем зеркале отразился молодой человек с тонкими чертами и встревоженным выражением лица. Он провел пальцем по плинтусу, и толстый слой пыли привел его в отчаяние. Он поискал тряпку, чтобы пометить эту незнакомую территорию: уборка успокоила бы его. Завтра на рассвете только его здесь и видели. Деньги в уплату он оставит на кровати, пойдет за помощью в ближайшую деревню и выпьет хорошего кофе по-австрийски с Schlagsahne (сбитыми сливками), чтобы взбодриться. В животе у него урчало. Старуха могла бы предложить ему перекусить. Вот скряга-то!

Когда мама вошла в комнату с тарелками для Франци и Шурли, папа уже поднял пустую тарелку.

Вообще-то она пугала его. Она не отличалась добродушием пожилых людей, чью агрессивность притупило время. Старуха сверлила его любопытными глазками и, казалось, знала о нем такое, чего не знал он. Он лег на кровать одетый, сняв только ботинки. Пружины жалобно скрипнули, он укрылся траченным молью одеялом, стараясь не касаться его лицом. Он морщился при мысли, что придется спать в незнакомом месте, топографию которого он не успел освоить. Свечу он задул: бояться в чужой стране — значит бояться вдвойне, если ты лишен языка.

— Опять то же самое, — сказала мама. — Ты снова испачкал рубашку, потому что не желаешь есть за столом.

Он уже проваливался в глубокий сон, когда дверь вдруг открылась, визгливо скрипнув петлями. Он вытаращил глаза и уставился в темноте на створку, которая медленно отходила от стены. Его пробрал озноб. Надо проснуться, рассеять эту галлюцинацию. Но нет! Темная фигура неспешно вошла в комнату, аккуратно задвинула щеколду и мелкими шажками направилась к кровати. Вот уже старуха склонилась над ним, обдавая кислым дыханием, словно гнилыми фруктами потянуло из погреба.

— Спокойствие, — остановил её папа движением вилки, которую держал в руке. — Послушай-ка лучше этого повара. Тогда будешь знать, что приготовить нам на завтра.

— Ich möchte mich zu ihnen legen! (Пустите меня лечь рядом с вами!)

— Что там у него? — заинтересовалась мама.

Она шептала ему в лицо. Он сделал усилие, чтобы понять. Она повторила фразу, вцепившись одной рукой в одеяло. Ситуация выходила из-под контроля. Он ударился в панику. Нет, не посмеет же она? В ответ на его увещевания она твердила одно:

— Мясо на гриле, — сказал папа. — Неужели не видишь?

— Es ist mir kalt, das ist mein Haus, lassen sie mich herein (Мне холодно, я у себя дома, пустите меня).

— Но у нас нет гриля, — заметила мама. — Купи мне сначала гриль.

— Да почему же в мою кровать?

— Я не мешок с деньгами, — ответил папа.

Ткнув в него указующим перстом, она пихнула его с неожиданной для нее силой. Он подвинулся, из остатков уважения к старшим. Старуха плюхнулась рядом с ним — она оказалась тяжелее, чем он думал, кровать закачалась, как лодка на воде. По-прежнему протестуя, он попытался отгородиться от нее сложенным одеялом, но она властно шикнула на него, и он притих. Она поднялась и с трудом выпросталась из халата. На ней была простая ночная сорочка, совсем коротенькая, открывавшая тощие ноги; она снова легла, повернулась к нему, обхватила рукой, как примерная супруга, и будто бы задремала. Она громко дышала, каждый долгий вдох заканчивался всхрапом. Антонену было и страшно, и противно.

Он встал, чтобы переключить программу. И опять вспомнил:

В голове роились дикие мысли. Каждая выпуклость этого живого скелета больно ранила его. Нет, сейчас он встанет, вернется в машину. Не так он понимал законы гостеприимства. Но она все равно его выследит, постучит в окно, уляжется на него ледяной владычицей, стиснет в жутком объятии. Он весь дрожал — от хозяйки не исходило ни малейшего тепла. Не желая трогать «это», он прятал руки между ног. Он был чересчур вежлив. Спустя некоторое время, решив, что старуха уснула, он хотел было высвободиться, отодвинуться к краю кровати, но страшные пальцы, похожие на когти хищной птицы, сжались, вернув его к действительности.

— А где моё пиво?

— Сейчас принесу. — Мама оторвалась от еды и опять заспешила на кухню.

Он мог бы отпихнуть ее ногами, но бить человека, давшего вам приют среди ночи, нехорошо. Есть вещи, которые делать нельзя. Может быть, в горах такой обычай — спать в одной комнате, или просто ему попалась одинокая сумасшедшая, истосковавшаяся по ласке. Поднялся ветер, домик заскрипел, заколыхались и застонали обступавшие его ели. Казалось, они окружили дом, готовясь взять его штурмом и покарать их обоих за этот противоестественный союз. Старая ведьма сжимала его все крепче. Кровать словно втягивала их, ему казалось, что они погружаются в густой ил, который вот-вот засосет их с чавкающим звуком. Вскоре на дом обрушились потоки воды. Теперь он боялся, что полчища похотливых баб хлынут из подвала, из шкафов, чтобы затискать его насмерть. Крик застрял у него в горле.

— Георг и Мартин пригласили нас завтра к себе в гости, — сказал Шурли. — Можно нам пойти?

— Не возражаю, — отозвался папа. Он снова листал всё тот же самый журнал. — До чего безобразная сегодня программа! Сплошная скука. Я пойду спать.

В конце концов он все же уснул. А когда проснулся, было уже светло, дождь стучал по стеклам, барабанил по крыше. Профиль ведьмы, по-прежнему прижимавшейся к нему, вырисовывался в полутьме. Нос, словно согнутый палец, приоткрытый безгубый рот, сморщенные, воскового цвета щеки. Приободрившись от дневного света, он попытался высвободиться, но старуха точно закоченела. Он взял тощую, похожую на сухую деревяшку руку, попытался ее оттолкнуть.

Он встал и, шаркая ногами, направился к дверям. В этот момент мама вынесла навстречу ему откупоренную бутылку пива.

— Fräulein, bitte, Fräulein, lassen sie mich heraus, ich habe es eilig (Мадам, пожалуйста, мадам, выпустите меня, я спешу).