Майка схватила свою рюмку, которой до сей поры пренебрегала, ограничиваясь пивом, одним махом проглотила лекарство и гигантским усилием сгребла в кучку рассыпавшиеся обломки силы воли. Моментально их сцементировала, временное оно временное, но, как известно, нет ничего более постоянного… И нечего Боженке здесь заикаться!
Она снова подлила подруге подкрепляющей микстуры.
— На, не стесняйся. До Рождества и так не доживёт, куплю новую. И селёдочку сделаю. Выдавливай-ка из себя токсины, а то ещё отравишься.
— Ты видишь слёзы раскаяния на моих глазах?
— Вижу, вижу, но сейчас предпочла бы акустические впечатления. На визуальные в данный момент мне чихать.
— Ты великая и могучая, — заявила с уважением Боженка и приняла микстуру. А Майка поняла, что сейчас услышит то, о чём жёны, как правило, узнают последними, поскольку одни оливки никак нельзя назвать достаточной закуской. — Так-вот-что-я-тебе-скажу: когда они играли в бридж… Ты в курсе, что они играли в бридж?
— Конечно, в курсе. От всех четверых, четвёртым бывал Павлик. Иногда Славик. Или Эльжбета, разделывала их под орех. Но Доминик на деньги не играл, поэтому я и не волновалась. С удовольствием слушала о взлётах и падениях. Мне всё отлично известно, можешь не стесняться.
— И чудненько. Мне легче. Так вот, когда они играли, эта дурища строила из себя эдакую услужливую хостессу, кофеёк им заваривала, чаёк подавала, прелестные бутербродики в ротик засовывала, они на неё плевали с высокой колокольни, ты же сама играешь и знаешь, как это бывает — или играть, или всякие фигли-мигли… Им фигли-мигли по барабану, игра серьёзная. Юрек на мировую лигу по бриджу нацелился, уже отметился в Англии кое-какими успехами, для него это очень важно, Доминик тоже отставать не хочет, куда уж туг Анюте до них…
— Особенно до Эльжбеты, — буркнула Майка.
— Эльжбете она не мешает, та её считает талантливой идиоткой и в упор не видит. Талантливой в растительном смысле. Это я уточняю. И — что верно, то верно, — есть у неё талант, иначе бы я её давно выперла, а растения — они живые, им первая попавшаяся тупая дубина не годится…
Майка постаралась скорректировать подружку в нужном направлении:
— А Вертижопка?
— Что Вертижопка?
— Теперь тоже хостессу изображает?
Боженка даже обиделась:
— Да где ей! Она же законченная кретинка! Анюта её на два небоскрёба выше, Анюта даже думает иногда, а та? Вертит! Вот и всё.
— Положительный пример перед глазами, могла бы поучиться…
— У неё свои приёмы. А Доминика ей так ловко заловить удалось, он весь на нервах, а что до бриджа, им сейчас не до. развлечений, над расчётами головы дружно ломают, а услужливая ветряная мельница только мешается. Эльжбета её с треском вышвырнула, улучила момент, когда Доминик не видел. А больше я ничего не знаю, ты дальше сама решай, как быть.
Майка в принципе удовлетворилась полученной информацией, загвоздка была только в том, что пока она не представляла себе, что с этими знаниями делать. Правда, Боженка так и не сообщила ничего сверхъестественного, хотя замах-то был о-го-го, но Майке и без того откровений хватило выше крыши. Странное же увлечение Доминика Вертижопкой по-прежнему казалось ей непостижимым и категорически не укладывалось в голове.
Продолжая сидеть за обеденным столом, хотя Боженка уже ушла, она решила, прежде всего, привести в порядок свои чувства. Можно, конечно, и поплакать, но толку от этого мало, слёзы только старят и заставляют ещё больше себя жалеть, а это вредит рациональному мышлению. Увлечение вертлявой задницей не может длиться сколько-нибудь долго, это кратковременное помутнение, и разумнее всего просто подождать.
Да, хорошо, подождём. А что во время ожидания? Сосуществование с Вертижопкой?
При мысли об этом Майку так передёрнуло, что она схватила бутылку и выплеснула остатки лекарственной жидкости в свою рюмку. Оказалось ровно пятьдесят граммов — полная рюмка, которую она немедленно и опрокинула, не заморачиваясь закуской (впрочем, та тоже ушла вместе с Беженкой), а затем вскочила, решая, с чего начать. Первым побуждением было оставить следы предосудительного пиршества, как есть, — пусть подлец увидит, когда вернётся, но тут же сообразила, что сначала вернутся дети. А детей незачем в это свинство вмешивать.
Майка навела порядок и даже вымыла пепельницы.
И как только уселась за работу, почувствовала огромное облегчение. Высокохудожественный погребальный кошмар на экране и набросках отлично гармонировал с бушевавшим в ней стрессом. Чувства помогали работе, а работа помогала думать, наконец-то, одно другому соответствовало!
Занятая вращающимся гробом, позволявшим увидеть незабвенного покойника в последний раз перед тем, как он навсегда покинет сей бренный мир…
…Ну, покинет и покинет, должен же его прах куда-то деваться… помнится, рассказывали, как семейство съело суп из дедушки, присланного в скромной урне из Америки. Было это вскоре после войны, во времена такой благотворительной UNRRY — присылали яичный порошок, порошковое же молоко и супы… вот и случился казус… суп, говорят, вышел невкусный, но из вежливости съели, не подозревая, что это дедушка… Сейчас от родни трудно ожидать такой самоотверженности, а потому пусть делают, как знают. Не хотят на покойника смотреть, пусть закроют глаза, в конце концов, ничто не мешает и гроб закрыть. А если кто любитель поглазеть или опять же почившего терпеть не мог, пусть полюбуется, получит напоследок удовольствие, наш клиент — наш пан…
…Занятая вращающимся гробом и вспоминая послевоенные страшилки, Майка получила такое удовлетворение, что разыгравшийся в ней шторм сменился легкой зыбью. Она в самом деле любила свою работу. И в самом деле была талантлива!
К несчастью, она любила и Доминика. И больше всего на свете хотела, чтобы он её тоже любил…
* * *
— Ты всё уже обдумала? — спросил Доминик настолько неприятным тоном, насколько этой самой неприятности туда влезло.
— Что всё? — удивилась Майка.
— Развод.
Майка чуть было не выронила тарелку с купленными малюсенькими пирожками с оливками. Приобрела она их, когда покупала детям десерт. Сама аппетита не чувствовала и заметила, что Доминик тоже не хочет есть, а пирожки казались ей весьма подходящими к вечернему чаю. Тарелку Майка поставила на стол всего лишь с лёгким стуком, а вот её саму колотило от злости нешуточно.
— Совсем уже совесть потерял? — спросила она с горечью, усаживаясь со своим чаем за стол. — Вывалил вчера мне на голову вагон мельничных жерновов, а сегодня я должна уже весь катаклизм обдумать? Сам говоришь, довольно долго над этим мучился, может, и мне выделишь чуток времени на мучения?
Доминик стиснул зубы. Он сидел со своим стаканом по другую сторону стола и воспринимал окружающий мир как бы половинчато. Детьми занялся охотно, хотя немного скованно, и легко загнал их спать, в кухне навёл порядок автоматически, по накатанной заварил чай, а внутри у него всё бурлило. И это было заметно. Сверху застывшая лава, внутри же — вулкан, который он с трудом удерживает на привязи.
— Я не могу так долго ждать, — процедил он сквозь зубы.
Майка из последних сил старалась демонстрировать прежнюю придурковатую доброжелательность. Из неё так и лезли язвительные вопросы: разве Вертижопка такой пунктуальный поезд, что вот-вот тронется? или бедная девушка уже на сносях и хочет родить в законном браке? или у неё срок годности кончается, как у скоропортящихся продуктов — того и гляди, начнёт пованивать? Чего, собственно, он ждёт и почему не может, и что значит «так долго»?..
Последний таки выскочил:
— Что ты имеешь в виду, говоря: «так долго»? Как долго?
— Не знаю, я не выдержу такого положения!
— Такого положения, дорогой, скорее, я могла бы не выдержать…
— Сама его создаёшь!
Дикий вопль «свинья ты оборзевшая!» не раздался только потому, что у Майки от возмущения перехватило дыхание, и она, как ни пыталась, не смогла издать ни звука Что Доминик сошёл с ума, не осталось никаких сомнений! Боже милосердный, что на него нашло?
Минута молчания оказалась недолгой, но достаточной. Майка пыталась вернуть себе голос и только смотрела на мужа. Взгляда хватило.
В Доминике что-то щёлкнуло, треснула какая-то плотина, и в трещине сверкнул отвергаемый им мир. Ему стало неловко и даже стыдно, похоже, он перестарался, может, и впрямь, требовал слишком много и слишком быстро, но ведь… ведь… Что он мог поделать, когда Майка, словно колода, загораживала ему путь к небесному блаженству…
Доминик пребывал в состоянии типичного умопомрачения. Клинический случай, о чём он сам, понятное дело, даже не догадывался.
Майка почувствовала трещинку в муже и продолжала молчать, ей было удобно молчать, решила так молчать до второго пришествия, а там посмотреть, что получится. Ему надо, пусть и говорит…
Доминик сдался.
— Я же тебя прошу! — взмолился он жалобно. — Ведь от тебя всё зависит. Я же имею право на счастье!
Майка тоже не выдержала:
— Какое счастье?
— Личное. У любого человека есть право на личное счастье!
— У любого? Значит, и у меня?
Теперь язык проглотил Доминик.
— Я, конечно, не в счёт? — сухо подсказала Майка. — Вчера я была твоей любимой сестричкой, а сегодня я — враг, а кого волнует вражье счастье. Что же так изменилось со вчерашнего дня?
Доминик, конечно, мог ответить, но ответ ему самому крайне не нравился и заставлял предполагать, что ничего хорошего от этого ответа ожидать не следует. Никакой отмазки в срочном порядке он придумать не успел, не привык, бедняга, обманывать жену, поэтому пришлось ограничиться неразборчивым бормотанием о врагах и сестричках.
Тем временем Майка вспомнила, что имела благие намерения смягчать его болячки и постепенно излечивать от помрачения рассудка. Мягко и дипломатично.
— Раз ты хочешь быть порядочным человеком, а ты был таким, то и веди себя прилично. Нашёл себе райскую утеху, так и утешайся на здоровье, я не возражаю, спи с ней, сколько влезет, но обойдёмся без крайних мер…
— Нет.
— Что нет?
— Не буду… Не могу… Она не…
— Ах батюшки… Она без штампа не согласная? Вот зачем тебе развод… Это ж надо, до чего добродетельная девица!
Майка не успела прикусить свой острый язычок, и только жуткая мешанина самых разных чувств, переполнивших Доминика, спасла дом от тотального уничтожения. Вскочи он, тресни чем-нибудь об пол, Майка ответила бы тем же, а бьющихся предметов вокруг имелось навалом. Мужнин пыл охладил и тот факт, что Майка угадала, а в глубине души Доминика, словно заноза, сидело чувство справедливости. В итоге имущество не пострадало.
Вот именно, угадала, а как ему не хотелось этого осознавать.
— Я запрещаю! — прохрипел он дико и прервался, поскольку перечень всего того, что следовало бы запретить, получался слишком длинным.
Майка немедленно воспользовалась перерывом:
— Попробуй-ка ограничить свои требования! Тоже мне пуп земли, имей совесть! И подумай своей дурной башкой, от кого ты требуешь, чтоб я на колени встала, произнося её святое имя, в ножки ей кланялась! Не я в эту овцу влюблена, знаешь ли! Не я её обожаю! Она для меня не божество! Ты уж будь так добр, молись на неё сам, без меня, а я имею право, представь себе, даже не любить её!
Тут Майка спохватилась, что, пожалуй, зашла слишком далеко — так Доминик её и возненавидеть может, поэтому дала задний ход:
— Ладно уж. Тебя-то я любить не перестала и такого от меня нельзя требовать. Давай подумаем, как быть с этим идиотским разводом, для которого, похоже, юридических оснований маловато…
Опять пришлось притормозить, чтобы не спросить: может, ей ради его удовольствия в срочном порядке устроиться на работу в бордель или, как минимум, провести парочку ночей в вытрезвителе? Доминик был сейчас таким лакомым объектом для издевательств, что она с трудом сдерживалась, но на данном этапе не стоило его окончательно добивать. А жаль…
Из Доминика гейзерами била надежда:
— Если бы ты подала заявление…
Майка взглянула так, что слова замерли у него на устах, но муж собрался с силами и отчаянно договорил:
— …всё было бы просто. Я дал тебе повод…
А в Майке аккурат в эту минуту всё перевернулось вверх ногами. Забота о Доминике и опасения по поводу его умственного здоровья съёжились и отползли в сторонку, а их место заняла страшная злость на этого долбаного придурка и его нимфу-искусительницу. Эта извертевшаяся интриганка делает из него безвольного осла, а он и рад-радёшенек. Ну что ж, она, Майка, им поможет… Будут ждать развода до морковкина заговенья!
— По мне, всё нормально, — прервала она Доминика, снова становясь спокойной и даже вежливой. — Я не вижу причин менять что-либо в нашей жизни.
— Зато я вижу!
— Ничем не могу помочь. Если видишь, меняй.
— Ты же обещала помочь.
— В чём? Ломать свою жизнь?
— Мне кажется, она уже сломана. Ты же говорила, что меня любишь…
— А тебе это не нравилось, правда?
— Я бы предпочёл, чтобы поменьше…
— Вот я и выполняю твои пожелания. Мои чувства меняются удивительно быстро. Чувствую, что уже почти разлюбила.
Доминик обрадовался, как последний дебил:
— Тогда у тебя нет причин не соглашаться на развод!
— Как раз наоборот. Нет причин соглашаться. Плевать я хотела на твои нужды и твои удовольствия. А две самые, что ни на есть, принципиальные причины спят там, в соседней комнате. Одинаково важные и для тебя, и для меня.
И это был крах. О существовании детей Доминик старался забыть, не думать, как предпочитал не думать ни о каких проблемах, кроме своих насущных желаний. Отгонял от себя неприятные факты, живя по принципу «само образуется». В конце концов, сколько семей распадается… Он любил детей, но если по целым дням их не видел, с тоски не умирал, да и дети не впадали в отчаяние, ужиная без папочки. Если бы Майка не упиралась…
Неожиданно оказалось, что существует масса прозаических препятствий. Взять хотя бы квартиру — она досталась Майке в наследство от бабушки, и никакими силами нельзя было жену оттуда вышвырнуть. Это Доминику пришлось бы убираться, а куда, спрашивается?
Ввиду общих заморочек светлый образ Вертижопки как бы побледнел и скукожился. Майка старательно обходила её стороной, стабилизируя повседневный быт, и так как-то получилось, что всё осталось по-прежнему. Доминик, как и раньше, живёт дома, как и раньше, приходит поздно, как и раньше, готовит детям завтраки, а приближающаяся зима заставляет его планировать дополнительные расходы на тёплую одежду. Теперь уже его заставляет, а не Майку, поскольку теперь он управляет семейными финансами. А такая мелочь, что дети растут, застала его врасплох…
По одному пункту оба супруга пришли к полному согласию. Ради блага детей их образ жизни не меняется, скандалить совсем не обязательно, а близких можно будет известить в подходящий момент. Рождество пройдёт, как обычно, и Доминику придётся это вытерпеть.
По второму пункту имело место столь же обоюдное разногласие. А именно: Майка помочь с разводом отказалась наотрез. Отказалась, хоть лопни.
* * *
Наконец позвонила Стефанова Зося.
Майка ждала этого звонка даже с нетерпением, хотелось замкнуть треугольник. Доминик есть, Галина Юрека есть, а Зося, что же? Невозможно, чтобы сие знаменательное событие Зоею вовсе не интересовало, и равно невозможно, чтобы она ничего не знала.
Оказалось, что Зося была в отъезде, четырёхдневная командировка вырвала её из общественной жизни, но как только вернулась, не замедлила позвонить.
— Ты как? Если я правильно поняла, бомба взорвалась, Доминик не стал больше скрывать своих любовных влечений? Как ты это приняла?
В искренность, что была наверху, Майка ни на минуту не поверила, а вот в спрятанное поглубже злорадство — сразу же. Она заранее решила доставить Зосе удовольствие, поскольку это открывало широкие возможности для получения новых знаний.
— Как гром с ясного неба. Никак не могу прийти в себя!
— А ведь я предупреждала! Я как чувствовала, собиралась ещё до отъезда позвонить, но не успела И смотри-ка, удалось-таки этой вихлястой шалаве Доминика заарканить, а ведь как долго держался, можно сказать, достоин восхищения…
— Ты не в курсе, как она это сделала?
— А разве ты не знаешь?
— Понятия не имею, голову сломала.
Из телефона со свистом вырывалось даже не удовольствие, а прямо-таки наслаждение. Мурашки счастья с Зоськиной спины перекочевали в Майкино ухо. Наконец-то! Этот чёртов Доминик, этот образец верности, этот порядочный до отвращения семьянин, наконец-то споткнулся и свалял дурака. И с кем — с этой лохушкой Вертижопкой!
— А я имею. Я сразу поняла, хоть Стефану, конечно, и в голову не приходило, правда, у него Доминик всё время был на глазах и кое-что заметил. Дорвалась до него… Ты, разумеется, понимаешь, что прямого доступа к нему она не имела?
— Мне казалось, что он не обращал на неё внимания.
— И не обращал. Ей же был нужен непосредственный контакт. А Доминик недоступен — всё время за письменным столом, на его рабочем месте теснотища… Но повезло слепой курице зерно найти. Принесла распечатки, большие такие листы, целый рулон и — ах, неловкая такая бедняжка, а оно тяжёлое, да ещё и папки! — ну и уронила. Разлетелось по всей комнате. Она, конечно, кинулась собирать, даже под стол от усердия залезла. Собрала, ну и надо же из-под этого стола вылезать, правда? А тут Доминик торчал у шкафа, что позади его стола. Спиной упёрся и застыл, не мог отодвинуться. Вот она и протиснулась. А знаешь, как протискивалась?
— Не знаю, — честно ответила Майка, поскольку Зося, дойдя до кульминации, явно ожидала от неё нужной реакции.
— Задом! Понимаешь теперь? Задом! Этим своим вертлявым ходунком!
— Как невоспитанный зритель в театре…
— Именно. Только люди в театре протискиваются быстрей и не с целью соблазнения, а она задержалась. Перед Домиником. К нему задом! И, можешь быть уверена, пустила в оборот своё бесценное сокровище…
Майка охнула, соблюдая правила игры, чтобы не разочаровывать Зоею.
— Стефан всё видел — как раз вошёл, стоял в дверях и наблюдал. Говорит, что ничего подобного в жизни не видывал. Доминик в лице изменился, будто удар током получил. Стефан пытался мне показать, но я велела перестать — уж очень странные рожи строил, я испугалась: ещё войдёт в привычку, потом не избавится. Стефан был потрясён. Но и без его гримас можно себе представить, любая из нас такое видала…
— И не раз, — пробормотала Майка. — Теперь мне всё ясно. Странно, что она так поздно свои чары задействовала.
— Сама удивлялась. Но Стефан говорит, что она Доминика одного застала по чистой случайности, там всегда народ толчётся, работы много. Опять же Доминик в шкафу рылся, а не сидел по обыкновению за столом.
— Значит, повезло, — констатировала Майка, забыв о необходимости охать и издавать вопли отчаяния. — Выходит, с этого исторического момента он и стал за ней волочиться?
Зося, похоже, тоже забыла, что болтает с обманутой и брошенной женой, уж больно хороша была сплетня, сердце радовалось.
— Представь себе, ничего подобного! Это она за ним, как ты выражаешься, волочилась, а он просто перестал её избегать. И выглядело это так, будто ждёт, что она снова зайдёт и повиляет своим седалищем…
— А она охотно приходила и виляла…
— В точку! Теперь совсем пропал, обращается с этой оторвой, словно с наследницей престола, сесть не моги, если она стоит, своими манерами её просто подавляет…
— А она что?
— А ей и невдомёк, что подавляет. Колода надутая! По сравнению с ней глупейшая овца Эйнштейн!
— Прямо бальзам на мою душу льёшь, — похвалила собеседницу Майка.
Зося тут же опомнилась, ведь в её планы вовсе не входило радовать Майку, совсем наоборот — она ожидала отчаяния и истерических рыданий, слишком хорошо счастливице жилось до сих пор с этим ненормально верным Домиником, пора и пострадать, а она, Зося, притворно поутешает. Но раз не вышло, пожалуйста, можно вместе насладиться сенсацией, всё равно Зося в лучшем положении, поскольку не её Стефан в дураках, а Доминик.
— А в последнее время Доминик стал очень нервный, — продолжала она. — Какие-то скачки настроения, то угрюмый и злой, то весёлый и общительный, ходят слухи, что из-за тебя.
— Из-за меня? — удивилась Майка. — А что я такого делаю?
— Не знаю. Как раз хотела спросить. Может, скандалишь?
— Я пока в своём уме, какой мне прок от скандалов? В данный момент делаю похоронную контору, и это меня здорово забавляет, надо же, как кстати халтура пришлась. А что ещё в народе слышно?
— Что требуешь от него развод или, наоборот, не даёшь ему развода. Или что он то хочет разводиться, то не хочет. А как на самом деле?
— Мне развод не нужен. Может, Доминик им Вертижопку соблазняет?
— А она ему то верит, то нет и в зависимости от ситуации ласками одаривает? Очень даже вероятно. Но вообще-то, так Стефан говорит, нервничает Доминик всё больше.
— Настолько глупа, что даже ухажёру вредит, — презрительно сделала вывод Майка, на чём собеседницы и согласились.
Положив трубку, Майка глубоко вздохнула, присмотрелась к расположению свечей вокруг гроба, две немного передвинула и отправилась на кухню за новым чаем. Затем вернулась к компьютеру, уставилась на мрачную погребальную изысканность и принялась приводить в порядок спутанные мысли.
Не зря она так ждала Зосиного звонка. Теперь понятно, что стало основной причиной и источником беды. Задница Вертижопки!
Обнаглевшие ягодицы навели порчу на Доминика. Ну кто мог такого ожидать?
Потрясение. Доминик испытал потрясение…
Но теперь зато понятно, на чём именно следует выместить зло…
* * *
Следующего звонка Майка никак не ожидала. Она приводила в порядок свои достижения с целью презентации их заказчику, мимоходом размышляя, что он по поводу этой ритуальной жути скажет, когда звякнул телефон.
— Юзеф Мештальский, — представился на том конце Зютек замогильным голосом, как нельзя лучше гармонирующим с её скорбным трудом. — Пани Майка, не могли бы мы… Я бы хотел с вами встретиться… Это чрезвычайно важно, я вас очень прошу… Где-нибудь на нейтральной почве. Без знакомых… Тысячу раз извиняюсь!
Майка чуть было не ляпнула, уж не за Вертижопку ли он так извиняется, но успела проглотить бестактность. Отставной — любовник её весьма и весьма заинтересовал.
— Ничего страшного. С удовольствием. Где и когда?
— Как можно раньше. Лучше прямо сейчас. Вам сейчас удобно? Где вы только скажете!
Совсем рядом с процветающей похоронной конторой находился ресторан, частенько используемый для устройства поминок. Моментально прикинув время, Майка договорилась встретиться там с Зютеком через час с четвертью в надежде, что они не напорются на траурные торжества. А если даже… Обстановка будет весьма кстати.
Погребальный шедевр вызвал массу восторгов и был принят безоговорочно. Основательно поощрённая инвестором, Майка расположилась за столиком напротив Зютека и внимательно к нему присмотрелась. Выглядел он не лучшим образом и мог с успехом послужить моделью к картине под названием «Удручённость». Из-за паршивой Вертижопки, такой милый парень! Похож немного на Жерара Филиппа, хотя Жерар Филипп вряд ли когда до такой степени огорчался… И что в этой паскуде такого?
Зютек удовлетворил её любопытство и поведал, что в этой паскуде такого. Во всех подробностях. Ледяные мурашки заходили по Майкиной спине, и не похоже было, чтобы собирались заканчивать свою прогулку.
— Не давайте ему, пожалуйста, развода, — отчаянно принялся просить её Зютек. — Что бы там ни было, а у вас двое детей, и вы можете тянуть до бесконечности. Вы только, упаси боже, не соглашайтесь!
— Я и не собиралась, — попыталась утешить собеседника Майка, но ничуть в этом не преуспела. — Даже и не думала, но хотелось бы знать, вам-то это зачем?
— Она долго не выдержит. И он тоже… Ему или надоест, или он остынет… Или нет… Ей позарез нужно… А у меня квартира! Вот я и рассчитываю!
Несчастный парень расплёскивал кофе, заикался и запинался, бормотал что-то неразборчивое, и Майка при всём желании не могла ничего понять.
— Повторите-ка ещё раз, пожалуйста, — попросила она. — Может, в другом порядке.
— Я хотел на ней жениться, — простонал Зютек, явно сменив порядок изложения. — И по-прежнему хочу. Я не в силах от неё отказаться!
— Позвольте полюбопытствовать, что вы в ней такого нашли?
Уже в середине вопроса Майка сообразила, что нельзя его задавать. Жуткая бестактность — как лезть грязной лапой в незажившую рану, да ещё и с издевательским подтекстом. Ужас!
До Зютека никакие бестактности и подтексты не доходили.
— Как что… Вы не понимаете! Она такая… такая… необыкновенная! У неё такое телосложение… единственное в мире, что секс с ней… Это незабываемо! Это что-то, наверное, мышечное! Вы не понимаете!
— Нет, не понимаю, — подтвердила Майка, слегка цепенея.
Зютек, казалось, совсем сорвался с тормозов:
— Сам контакт с ней, непосредственное соприкосновение… Это пронзает насквозь! Просто фантастика, после неё другие женщины уже не существуют, это, как омут, затягивает навсегда! Она на него глаз положила, на вашего мужа, дала попробовать этого наркотика, а больше — ни-ни, пока не женится! Хочет, чтобы он женился, хочет развода, а вы ему развода не давайте, умоляю вас!
Пытаясь сделать умоляющий жест, Зютек опрокинул кофейную чашку, чего практически не заметил. Чашка покатилась по столу, свалилась на пол и разлетелась вдребезги. Персонал погребальной забегаловки был явно привычен к подобным проявлениям скорби, официантка быстро убрала осколки, а потрясённая Майка, пробормотав извинения, потребовала коньяку.
— Для этого пана… Нет, и для меня тоже! Новый кофе и минералку.
Обслужили их моментально.
— Хлебните-ка! Вы с ума сошли…
— Это точно…
— Ну ладно, а какая тут связь? Если я не дам развода, то что?
Зютек удивленно вскинул брови:
— Как что? Я же ясно сказал. Без развода он на ней не женится! А я могу жениться в любую минуту, а ей нужен законный брак — если он не сможет, то она выйдет за меня! Она не станет ждать бесконечно!
— Ну, бесконечности я не гарантирую, но лет на пять мы можем рассчитывать…
— Пожалуй, должно хватить. Столько времени держать дистанцию…
— Не поняла?
— Да это у неё приём такой. Показать, на что способна, а потом не давать. Я вашего мужа в этом отношении не знаю, сколько он вытерпит…
На этот раз Майке пришлось охнуть и подкрепиться коньяком.
— …но и ей тяжело придётся, учитывая её жилищные условия: в развалюхе, в тесноте, с роднёй…
Зютек на глазах приходил в себя, не иначе как коньяк подействовал. Он подозвал официантку, заказал ещё один и для Майки тоже, не спрашивая её согласия. В его голосе теперь слышалось больше горечи, чем слепой страсти.
— Ещё раз прошу меня извинить. Я не совсем спятил, только частично. Я же не утверждаю, что втюрился в идеал благородства и чистоты. Суть дела я тут выразил хоть и вульгарно, но верно, ничего не попишешь. Отлично вижу, что она — эгоистка…
Майка охотно послушала бы о разных чертах Вертижопкиного характера с упором на отрицательные, но сейчас её главной заботой был Доминик.
— Погодите, вы упоминали что-то о квартире.
— Разумеется. Отсюда и обязательный брак, одно с другим связано, ей нужна прочная позиция. Она жила у меня, но это раньше было, до того, как мой развод вступил в силу. Она хочет жить на законных основаниях, стабильно, с пропиской, чтобы никто не мог у неё этого отнять.
— И у вас есть квартира Ваша собственная?
— Теперь уже собственная. Жене её долю я выплатил. Сразу после того, как она её выгнала Взял кредит…
— Минутку! Вы хотите сказать, что ваша жена выгнала Верти… вашу большую любовь из вашего дома?
— Не хочу ничего такого говорить, — разнервничался Зютек. — Но так и было. Собственно, из половины дома, поскольку половина принадлежала ей, а она так всё поделила, что вышло просто ужасно…
— Но сейчас вы вопрос решили. И что у вас есть?
— Большая однокомнатная, но практически можно сделать две комнаты. С кухней и прочим.
Майка немножко понаслаждалась сценой изгнания, которую нетрудно было себе представить, хоть Зютек упомянул о ней лишь вскользь. Воображаемый спектакль доставил ей истинное удовольствие.
— А мой муж… что она думает?
— Как что? — опять удивился Зютек. — У вас, говорят, хоромы, без малого сто метров…
— Да хоть двести! Хотя, если точно, то восемьдесят четыре. Она собирается там поселиться вместе с нами?
— Нет, она считает, что вы уберётесь, поскольку это квартира вашего мужа.
— Бедняга! — посочувствовала Майка весьма язвительно. — Теоретически квартира, конечно, общая, но юридически это наследство моей бабушки. И уверяю вас, если кто оттуда и уберётся, то это буду не я. Куда же она, сиротинка, вместе с моим мужем денется? Он жутко не любит шалашей на природе.
Похоже было, что чудесней новости она и не могла сообщить Зютеку. Тот просто просиял:
— Да что вы! Вы это серьёзно?
— В моём положении не до шуток!
— Простите, пожалуйста… Господи, да я на коленях должен с вами говорить! А вы уверены, что в случае чего квартира осталась бы за вами?
— А вы знаете такой суд, который выгнал бы меня с двумя детьми жить под мостом из унаследованной мной собственности? Ради удовольствия вашей Вертижопки? Ой, простите, не хотела…
— А, ладно вам, не извиняйтесь, я же знаю, не глухой… Но если так… То тогда… Самый важный аргумент отпадает — брак. Может, ей и хочется замуж, даже жутко хочется, но что дальше? С квартирой облом! Она мне не поверит! Но, в конце концов, убедится? Ваш муж не станет ей лапшу на уши вешать? Он не врёт, всем известно, что он не лгун!
Как уже было сказано, Майка отличалась редким добросердечием, что ей самой доставляло массу хлопот, трудностей и неприятностей. Зютек же, хоть и вернул себе в какой-то мере способность мыслить здраво, но выглядел ужасно несчастным. И Майке стало жаль его. Какой смысл здесь, после его откровений, излагать свои взгляды на Вертижопку? Ведь этот малахольный её обожает…
Своего мужа Майка знала лучше всех на свете и поспешила утешить собеседника.
— Разумеется, это для вас шанс, — осторожно начала она. — Муж не станет её обманывать. Скорее всего, он постарается избежать прямого разговора на эту тему, и что дальше? Она примется требовать?
И тут с ужасом поняла, что так оно и будет! Вертижопка начнёт требовать, а Доминик, ошалев от страсти, как Зютек, предпримет сверхчеловеческие усилия, к чему она сама столь деликатно его подвигала все эти годы. И получится, что он, наконец, дозреет, только уже без неё и не для неё, вот тогда-то её с досады кондрашка и хватит.
Нет, никакой кондрашки, у тебя дети!
Зютека понесло, он болтал без остановки, повторялся, извинялся и время от времени выдавал новую информацию. Майка бросила неконструктивные размышления о вероятной крупнейшей неудаче в своей жизни и прислушалась. При этом она смотрела на собеседника, а также на то, что происходило у того за спиной, где в углу у барной стойки два человека устроили небольшую суматоху, на что она обратила внимание только потому, что в практически пустом ресторане царило полнейшее спокойствие. Виновники замешательства: амбал и тётка, оба в чёрном, орудовали здоровущими погребальными подсвечниками. Из одного шандала вывалилась свеча, вероятно, плохо вставленная, и покатилась под ближайший столик, что стоял в углу у самого бара. Облачённая в траур тётка, особа весьма полная, кинулась в погоню за реквизитом, а сидевшая за столиком стройная женщина от неожиданности резко подалась назад вместе со стулом. Затем спохватилась и вежливо наклонилась за свечой, причём обе бабы едва не стукнулись лбами.
Одновременно Майка узнала, что Вертижопка — чистюля необыкновенная, чистит, моет, стирает всё, что под руку попадётся, включая и себя самоё, и заметила вежливую даму за угловым столиком Та показалась ей знакомой, где-то она её видела. Майка напрягла память и упустила кусочек саги о надраенной до блеска Вертижопке, зато вспомнила, откуда знает эту черноволосую красавицу, производящую впечатление несколько неряшливой или махнувшей на себя рукой. То была приятельница Анюты, прекрасный фотограф, с которой Майка мимоходом виделась в мастерской Боженки. Как же её… ага, Луиза!
Пару секунд Майка размышляла, что эта брюнетка здесь делает. Затем пришла к выводу, что, возможно, подрабатывает, фотографируя на похоронах, не нашла в этом ничего странного и выбросила её из головы.
— …знаю, что у неё нет никаких моральных устоев, — грустно продолжал изливать душу Зютек. — Но свою выгоду блюдёт. Если я дам ей дом и ощущение стабильности, она будет за это держаться. А из того, что вы говорите, ваш муж ей не… Только не развод! Это у неё такой способ, со мной было то же самое, требовала развода, всё ей было не так, и отказывала… ну, отказывала…
— В услугах, — подсказала Майка.
Зютек подыскал другое определение:
— В благосклонности. Я бы сказал, в благосклонности… До тех пор, пока заявление не было подано и не началась процедура развода. Тогда смилостивилась. Всё так долго тянулось, потому что моя жена вела себя ужасно, не соглашалась на развод.
— Ага! Значит, я тоже должна вести себя ужасно?
— Да! — горячо подтвердил Зютек и жутко смутился. — То есть нет. То есть… Вы — совсем другое дело, у вас дети! Вы имеете право вести себя самым ужасным образом! А я… сами видите, что мне толку от этого развода…
В конце концов, Майка почувствовала, что на сегодня с неё Вертижопки хватит. Она искренне была благодарна Зютеку за массу полезных сведений, но тонко намекнула, что время летит неумолимо, а они оба — люди занятые. Зютек рвался заплатить за четыре кофе, четыре коньяка, две минералки и разбитую чашку. Майка махнула рукой и взяла его визитку с телефонами. На всякий случай, а вдруг пригодится…
* * *
Доминик вернулся поздно, изрядно вздрюченный и принялся за своё. Майка, разделавшись с погребальным проектом, собиралась уже укладываться, вышла из ванной и присела передохнуть за книжкой с вечерним чаем. На скрежет ключа в замке она не двинулась с места, тогда как до катастрофы всегда хоть на минутку да отрывалась от своих занятий, чтобы встретить любимого мужчину в прихожей. Теперь же, по её мнению, такое поведение выглядело бы навязчивым и неуместным.
Не успела и оглянуться, как Доминик уже сидел напротив со своим чаем и крайне озабоченным видом.
— Я говорил с адвокатом, — заявил он. — Тот настроен пессимистически. Всё зависит от тебя.
Майка пребывала в боевом настроении и с трудом удерживалась от ядовитых комментариев по поводу пламенного романа кретина со зловредной овцой. Ей удалось оставить при себе скромное замечание — мол, нет, не всё. На землетрясения, к примеру, она не имеет ни малейшего влияния.
Вместо того, не отрываясь от чтения, она сообщила супругу:
— Некий Юзеф Мештальский, проектировщик водопроводных и канализационных сетей, с которым, насколько я понимаю, ты давно знаком, тоже развёлся по желанию Вертижопки… о, пардон, биг сорри, я хотела сказать, твоей Дульсинеи. Или вашей общей Дульсинеи. И что он с этого имеет?
Майка подняла глаза и сочувственно взглянула на Доминика. Тот посинел, взглядом мог убить, но было очевидно, что он ничего не понял. Снова оскорбили его божество! Майка подумала, что придётся как-нибудь иначе обозвать эту коварную глисту, а то свихнувшийся муженёк перестанет понимать человеческую речь. Она вздохнула и повторила доходчивее.
— Зютек ради неё развёлся, и что?
— Это к делу не относится! — прорычал Доминик.
— Ещё как относится. Того и гляди, как сразу после развода ты потребуешь от меня, чтобы я уговорила её за тебя выйти, поскольку она по своему обыкновению раздумает.
— Не раздумает. Я не желаю об этом говорить. Мы же можем расстаться культурно, по взаимному согласию, без скандалов и выяснения, кто виноват. Достаточно, чтобы ты дала согласие…
— А почему?
— Что, почему?
— Почему, собственно говоря, я должна давать согласие на то, что меня совсем не устраивает?
Доминик так удивился, что Майка не поверила собственным глазам, равно как ощущениям и выводам. Боже милосердный, да как такое возможно, он же ничего не соображает! Эта вертлявая задница у него теперь вместо мозгов, что ли?!
— Послушай, ты, — жёстко начала она, но воздержалась от замечания о заднице, из-за чего жёсткости в её тоне поубавилось. — Ты хоть разок подумал о моих чувствах? И как мне эти твои, прости, господи, предложения могут нравиться? А?
Доминик сидел и молча смотрел на жену. Где там. Он ни секунды ни о чём таком не думал, поскольку тема эта была крайне нежелательная. Жутко неприятная. Просто отвратительная. А в придачу касалась проблемы совершенно неразрешимой. Что-то внутри него, на самом дне, прекрасно понимало, что Майка такого не вынесет, что он взваливает на неё колоссальное горе, взваливает собственными руками, действуя подло, беспощадно и жестоко. А ни о чём таком он знать не желал, потому как тогда пришлось бы себя самого признать паршивой скотиной и последней свиньёй, а кому такое понравится. Альтернативой был отказ от Вертижопки, но на такое самопожертвование он пойти не мог, поскольку в мученики никак не годился.
А потому задушил в себе все эти глубинные знания, закопал и забетонировал. Убедил себя, что ничего подобного, Майка относится к происходящему равнодушно, никакой драмы не переживает, держится отлично и наверняка поможет, поскольку сердце у неё доброе.
Майка, понятное дело, прекрасно понимала, что Доминик не в состоянии добровольно, по собственной инициативе отказаться от желаемого и заставить себя заниматься тем, чем не хочется. Даже помогла бы ему, ведь её сердце кровью обливалось при виде его страданий, если бы речь не шла о Вертижопке. Уж эта тварь человекообразная от неё подарков не дождётся, связался Доминик с такой гнидой, пусть сам с ней и мучается.
Майка продолжала сидеть за столом, с нетерпением ожидая, что муженёк теперь выдумает.
— Но ведь тогда, — придумал Доминик, — ты бы тоже была свободна и могла бы выйти замуж.
— Зачем?
— Ну, чтобы иметь кого-нибудь…
— Иметь кого-нибудь я могу и без замужества. Я не формалистка.
— Социальный статус юридически…
— Плевала я на социальный статус.
— Но я… Ведь я… Я ведь ушёл!
— Похоже, у меня глюки, поскольку вижу тебя невооружённым глазом — вот он ты, сидишь здесь и несёшь чушь собачью. С чего бы это? Или одной неземной любви без подкрепления недостаточно?!
О подкреплении Доминик не смел даже пикнуть.
— Ладно, мне некуда идти, чтобы не мозолить тебе глаза. Ты была права, мне следовало раньше позаботиться о финансах…
— Спохватился, — буркнула Майка, не скрывая горечи.
— Но я надеялся, что мы решим жилищный вопрос ко взаимному удовлетворению…
— Кто бы спорил. Детей из человеколюбия утопим в Висле…
— Ты согласишься на раздел…
— Могу для вашего удовольствия и повеситься…
Они перебивали друг друга, но беседовали на удивление спокойно и вежливо, с едва заметным оттенком сарказма, с одной стороны, и огорчения — с другой.
— Но мне можно здесь жить, пока я не найду чего-нибудь другого? — спросил Доминик очень неуверенно. — Ведь, в конце концов, это в некотором роде и мой дом тоже?
— Твой. Можешь. Я тебя не гоню.
— Сделаем перестановку…
— Что?
— Переставим мебель, как-нибудь поделим, чтобы я тебе не мешал…
У Майки потемнело в глазах. Она готова была смириться с мыслью, что Вертижопка позволит Доминику жить в доме, куда самой пока нет доступа, поскольку, видимо, совершенно уверена: долго ждать не придётся, и в очень скором времени она станет полновластной хозяйкой облюбованной квартиры. А прежняя не выдержит, возьмёт детей за ручки и уберётся в голубую даль, возможно, к мамочке или к подруге, всё равно куда, лишь бы с глаз долой. Такой подход соперницы Майка предвидела и соглашалась с ним, не видя для себя ничего опасного. Но предложение Доминика о перестановке в квартире…
Битых пять лет она занималась благоустройством их жилища, чтобы сделать его удобным и функциональным. И всё собственными руками, поскольку Доминик только воротил нос и палец о палец не ударил, а на любую просьбу помочь в чём-либо реагировал так, будто ему предлагалось ограбить банк или зарубить топором старушку. Справедливости ради следует признать, что потом вёл себя прилично, ничего не критиковал и всё только нахваливал.
А вот теперь ради этой паршивой потаскушки рвётся делать ненавистную работу…
И «переставим»… Постойте-ка, кто это «мы»?..
— Откуда множественное число? — сухо спросила Майка. — Значит ли это: «наше королевское величество», или ты имел в виду каких-то людей? А если людей, то кого именно?
— Я полагал, что ты поучаствуешь. В конце концов, ты же специалист, это твоя профессия.
Майка поймала себя на мысли, что уже второй раз за последнее время сталкивается с предложением по устройству борделя, только теперь перед ней поставлена задача создать условия для жизнедеятельности всего одной сотрудницы сего малопочтенного заведения. Забавно…
Она не стала делиться этой мыслью с мужем, зато позволила себе избавиться от части душившего её возмущения.
— Слушай, ты, мой в высшей степени благородный супруг! Раз и навсегда прими к сведению, что ты поступил как избалованный сопляк. Как безмозглый гамадрил, которому захотелось бананов, и он рвётся к ним, сметая всё на своём пути. Ты изуродовал мою жизнь и жизнь своих детей, за которых ты в ответе. Я, не сказав дурного слова, жду, когда ты прочухаешься, но всё имеет свои границы, поэтому дальнейшего разрушения я не потерплю. Выбей из своей дурацкой башки раз и навсегда мысль, что я хоть в чём-то стану тебе помогать. Пальцем не пошевельну и не допущу никаких изменений. Нигде, а уж особенно в этом доме, который я создавала своим трудом и на свои деньги, а ты напрягись и вспомни, каков был твой вклад. Получишь столько, сколько дал. И не смей ничего больше от меня требовать — ты эту кашу заварил, ты и расхлёбывай. Без меня. А в создавшейся ситуации у меня прав гораздо больше, учти!
Доминик слушал молча, не прерывая. На лице легко читались упрямство и непримиримость. А за ними гнев.
— Будь любезна уточнить свои требования! — произнёс он тоном, в котором слышался лязг оружия, как наступательного, так и оборонительного.
— Пожалуйста. Прежде всего — ещё чаю.
Ожидавший услышать приказ немедленно бросить Вертижопку супруг поначалу даже не сообразил, что услышал. Посмотрел ошалелым взглядом на свой пустой стакан, а затем на Майкин, лицо его резко оттаяло, и, забрав обе ёмкости, он вышел на кухню.
А Майка себя поздравила. Ей удалось сдержаться и не спустить на Доминика всю свою ярость, причиной которой тот и послужил. А как хотелось плакать, ведь жизнь разрушена и дом разрушен, а всё из-за того, что этот воспылавший страстью бугай пощупал вертлявую задницу первой попавшейся паскуды! На кой чёрт она его любила? И какого хрена до сих пор любит и хочет, чтобы опомнился и к ней вернулся? Ведь всё ему простит, хоть сейчас ненавидит и ни капельки не уступит, а развода без её согласия этот болван будет семь лет дожидаться. Он ещё не знает её с худшей стороны!
Доминик вернулся с чаем и новым поворотом милой беседы. Разговора о детях он до сих пор всячески старался избегать, но дольше, похоже, не мог.
— Что касается детей… — начал он сквозь зубы.