Кровавый лак дико искрился.
Тут же рядом с Милой возник огромный черный пес с вываленным языком, и раздался хрипловатый лающий голос:
— Ну да, она в конце концов призналась. Погубили его бабы.
— Девушка, что случилось?
— Должно быть, он ее здорово достал. Наверное, признаться ей помогли.
Мила удивленно и испуганно моргнула, и тогда увидела, что за черным псом появился мужчина лет сорока, чем-то неуловимо похожий на свою собаку. Такое же выражение морды, то есть лица, только язык не вывален.
— Все правильно. Я лично вошла в состав помощников. Даже Марленка поучаствовала: она, сама того не ведая, помогла Возняку ее спровоцировать.
Ну, слава богу, а то она уже подумала, что ей померещился говорящий пес.
Я коротко пересказала все, что сама узнала о том драматическом допросе. Баська проявила полное понимание.
Мила огляделась в поисках человека с бородкой — но его и след простыл.
— Ну естественно: ты исчезла с горизонта, муж почил в бозе, влюбленные из Вероны свободны, как пташки в небе, а он, оказывается, ее не хочет. Тут и булыжник бы разъярился.
— Так что случилось? — повторил хозяин собаки.
— Ну, и эта лопата под рукой…
— Ох, извините… ко мне привязался какой-то нахал, но вы с ним, — Мила кивнула на ротвейлера, — вы с ним его спугнули…
— Посмотри-ка, ведь это на самом деле оказалась лопата. А я сначала думала, что все дурака валяют, с нами обеими во главе. Орудие убийства. И ведь он сам на себя ее наточил — судьба. Так что у тебя тут?
— Какой-то нахал? — мужчина оглянулся, никого не увидел поблизости и пожал плечами. — Так, значит, теперь все в порядке? Может быть, вас куда-то проводить?
Мы наконец занялись картами. Я решила больше не скрывать тайну и объяснила ей, в чем дело, только сбивчиво, потому что сама не была ни в чем уверена.
— Нет, спасибо, не нужно… все в порядке… я живу совсем близко… — Мила вымученно улыбнулась и пошла дальше под внимательным взглядом двух пар глаз.
— Бартоша ты знала, тебе не надо ничего объяснять. Это были какие-то тонкие намеки на толстые обстоятельства, неясные и туманные загадки: мол, ах, он кое-что знает, но никому не скажет, хочет только проверить, поэтому я должна ехать по буеракам и колдобинам. Мол, он не одобряет получения наследства от предков и всякое такое…
— А ему какое дело? — рыкнула Баська. — Это его наследство или мое? Пусть отказывается от собственного!
— Ему не от чего было отказываться. Ты вот сюда посмотри. — Я постучала ногтем по карте. — Вот эти закаляки, которые он везде вставлял, имели разное значение, это все, что я смогла из него выдавить. Но я нашла твой охотничий домик и подъезд к нему — вовсе не через мой бурелом, а кружным путем. Вот тут мой атлас с буреломом, присмотрись, а тут кусок его штабной карты, сравни. У меня столетний ствол над водой, а у него домик среди леса.
— Вот это маленькое рогатенькое?
— Все правильно, так он отмечал строения, заслуживающие внимания. И при этом таинственно бормотал, что он знает, а никто больше не знает, а знания — это власть. Он пытался дать мне понять, что речь идет о секретных немецких документах, только я ему не поверила ни на грош.
— Насколько я его помню, ты и так необыкновенно много из него выдоила.
— Но ведь с какими усилиями!.. Я ехала через бурелом, устроила скандал на четыре конфорки, потому что выезжать мне пришлось задом, а боком моя колымага съезжала в воду. Я чудом не утопила машину! Потому что людям табель там точно не грозила бы.
— Там должны были быть пиявки-рекордсменки, — с омерзением заметила Баська.
— Естественно, были. Они тоже участвовали в представлении, потому что я себе вообразила, как они на меня нападают. Но тут я побила собственные рекорды: никогда больше я не вытянула из него столько сведений. Остальное может означать все, что угодно, я сейчас опираюсь только на полунамеки и загадки, он мне их подсовывал и требовал, чтобы я их разгадывала, а я — фигушки.
— Почему?
— Надо было видеть его триумф, когда я ошибалась. А у меня дурной характер, я взбунтовалась: да пусть он повесится на своем триумфе! Вот и осталась у меня от того времени жажда информации, а во-вторых — какие-то такие неясные подозрения. Наверняка он что-то знал!
Баська страшно рассердилась.
— Все что-то знают, но я — меньше всех! Погоди, склепы и гробницы. Про три я точно знаю, это ведь строения, правильно? Давай посмотрим, есть ли они на картах.
Мы обе умели читать какие угодно карты.
Местоположение захоронений Баська знала, нам удалось найти все три, а на них — каракули Бартоша.
— Мои подозрения еще сильнее твоих, — мрачно заявила она. — На черта ему сдалось мое наследство от предков?
— Тайна, — не колеблясь, ответила я. — Он обожал всяческие тайны, жаден был на них до невероятия. Чтобы иметь их для себя. А к этому прекрасно подходит очаровашечка Зельмусь — как я понимаю, твой несостоявшийся жених.
Баська вздрогнула так, что пролила чай на штабную карту Бартоша. Она вытерла его рукавом.
— И что Зельмусь? — подозрительно спросила она.
Зайти в магазин она благополучно забыла, так что просто выпила чаю с темным кусковым сахаром, пачка которого в процессе обыска упала на пол неповрежденной.
Я похлопала по картам.
После чая Мила оглядела прибранную квартиру и решила, что самое время ей лечь спать.
— Это все старое, полувековой давности, посмотри. Некоторые вообще довоенные. Эти карты у него давно, он знал Зельмуся.
Заснула она быстро, и снился ей странный сон.
— Откуда ты знаешь?
В этом сне она стояла на палубе старинного корабля, впереди нее стоял человек в черном бархатном камзоле, отделанном серебряным галуном, с кружевными манжетами на рукавах. В подзорную трубу он смотрел на горизонт.
— Не знаю. Наверное, слышала краем уха, когда разговаривала с Феликсом. Мне Феликс нравится, я его специально не избегала, только около него всегда было слишком много Паулины. И Леокадии. Может, это он что-то сказал? Не знаю, не помню, у меня в памяти осталось только то, что Бартош знал этого мерзкого засранца. А! Так ведь сам Бартош когда-то проклинал своего ученика, и я сделала вывод, что Зельмусь и есть этот мерзкий засранец. И ты сама тут вычитала, что это тетя Рыся напакостила.
Вдруг он шагнул вперед, взмахнул рукой и крикнул:
— И что?
— Пираты!
— Так, может, это для Зельмуся Бартош собирал сведения о твоем наследстве?
Тут же на его плечо спланировал большой красный попугай и крикнул, словно передразнивая хозяина:
Баська помолчала. Потом резко встала из-за стола.
— Пир-раты! Гр-рабители!
— Обо всем об этом должен знать Феликс, так у меня получается. Я к нему еду — и обязательно с тростью, чтоб жалобнее вышло! Ты меня подбросишь? Я позвоню Патрику, пусть потом меня оттуда заберет. У тебя, кажется, какая-то деловая встреча?
И в этот момент Мила проснулась. Проснулась от какого-то постороннего звука, вторгшегося в ее сон.
— Ну да, — с сожалением призналась я. — Через полчаса люди с садовыми кустиками будут стоять возле моего дома. Но подвезти тебя я могу. Позвони, если что не так пойдет.
Стояла глубокая ночь, в квартире царила тишина…
Нет, не полная тишина.
И, как последняя дурища, озабоченно добавила:
— Чтоб только черти этого Зельмуся не принесли!
Из-за двери спальни, со стороны прихожей, донесся приглушенный звук.
Наконец мне удалось что-то сказать в недобрый час…
* * *
Мила поняла, что это такой же звук, как тот, который ее только что разбудил.
Пани Рыкса Ключник, она же тетя Рыся, размеренным шагом приближающаяся к сотне, сохранила примерно треть своей прежней физической формы и гораздо больше умственных способностей. Упадок физических сил встревожил ее неплохие умственные способности, и способности решили действовать.
Тихий скрип отворяемой входной двери…
— Сыночек, — сурово сказала пани Рыкса своему единственному сокровищу примерно за неделю до того, как раскололась на допросе пани Хавчик. — Я бы хотела дожить до конца.
В первый момент спросонья она вообразила, что это Павел вернулся ночью из командировки и тихонько открывает дверь, чтобы ее не разбудить…
— Мамуля, до конца вы, без сомнения, доживете, — торжественно заверил ее Зельмусь.
Но тут она проснулась окончательно и вспомнила, что муж от нее накануне ушел. Кроме того, она поменяла замки, и даже если бы Павлу вздумалось зачем-то прийти посреди ночи, он не смог бы попасть в квартиру.
Мамуля проявила легкое нетерпение.
Дверь еще раз скрипнула, потом раздался какой-то стук, и мужской голос тихо выругался.
— Да не этого! Такого, пораньше… чтоб блестел! Понимаешь? Таково сверкающего!
И тут же второй человек шикнул на первого:
Зельмусь минутку подумал. Он как раз нанес мамуле свой ежедневный визит. Поскольку апартаменты пани Ключник в это время обычно подвергались очень тщательной уборке, оба они сидели на застекленной веранде изысканного дома престарелых: Зельмусь в плетеном кресле, мамуля на инвалидной коляске, окутанная одеялами, а под рукой у нее стоял маленький столик с исключительно полезными напитками: ромашкой, зверобоем, мятой, овощными соками и тому подобными творениями природы. Кроме них, на веранде не было никого, подслушивать разговор было некому.
Пани Рыкса продолжила свою мысль, прежде чем ее отгадал сыночек:
— Мы давно знаем, что из этой Росчишевской ничего не выйдет, это я сердцем матери чувствую. Даже если бы ты сейчас развелся. Ей ровно через девять месяцев исполнится тридцать пять, я высчитала. Хочет быть бездетной старой девой — пусть ее. Она назло всем это делает: и сам не ам, и другому не дам. Ей ничего не достанется, а за ней в очереди стоишь ты, и ты должен заявить свои права, потому что я хочу увидеть все это собственными глазами.
— А вы считаете, мама, что это добро блестит и сверкает? — поинтересовался Зельмусь, уже понимая, куда клонит матушка.
— Я это знаю. Один раз видела. Я еще девочкой была и подсмотрела, прадедушка это в руках держал, а меня сразу же вывели из комнаты. Но я видела.
Она замолчала и задумалась, а для Зельмуся сразу все вокруг засверкало и засияло.
— Золото? — жадно спросил он.
Мамуля пожала плечами, протянула руку за стаканчиком и выпила отвар ромашки с мятой. Рука дрожала, и немного жидкости пролилось на одеяло.
— Какое там золото! Бриллианты. Сейчас я вспоминаю и твердо уверена, что это были бриллианты. Золото не так сверкает.
Зельмусь выпил мамин овощной сок, не пролив ни капли.
— И вы, мамуля, что посоветуете?
— Ну, я же говорю! Не надо тебе стоять в сторонке, ты наследник прадедушки, у нас на то есть бумага. Ключ я сохранила…
Зельмусь аж подпрыгнул.
— Вы, мамуля, сохранили ключ?!
— А кто же еще? Я же мать. А раз ты говоришь, что тот тип пропал, он ничего у тебя не сумеет отобрать.
— Так он не пропал!
— Кто не пропал?
— Ключ!
Сильный удар в лицо – разбитые губы тут же накрыла широкая ладонь,
– Иди, тварь!
Женщину втолкнули в подъезд и поволокли вниз, к бойлерной. Сзади хлопнула парадная дверь. Сиплое дыхание рядом. Почему-то ни одна лампочка в подъезде не
Курсы самообороны ничего не стоят, да и электрошокеру в сумочке – грош цена, потому что сознание и тело сковал липкий парализующий ужас. Сколько в жизни таких историй, только раньше они случались с другими, а теперь наступил
Вспомнив советы мужа, женщина резко рванулась, попыталась крикнуть, лягнула наугад ногой темноту. Но лучше бы она этого не делала. От жестокого удара по голове женщина на несколько минут отключилась, а пришла в себя уже на цементном полу, с клейкой лентой, туго обмотанной вокруг лица. Губы оказались размазаны по зубам, веки вжаты в глазные яблоки, от прически ничего не
Ее подняли за волосы, тут же брызнули в стороны пуговицы полушубка, и полушубок куда-то испарился вместе с сумочкой и электрошокером. Сильные удары обрушились на лицо, грудь, спину, живот. Били молча и остервенело. Время остановилось, осталась только боль, которая волнами расходилась по истерзанному
Потом волосы отпустили и она опрокинулась на холодный пол. Откуда-то
– Слушай сюда, крыса, если жить хочешь, мужику своему передай: пусть увольняется. И съезжайте на хер отсюда, хоть в Магадан, хоть на Аляску. В
– Угу…
Съезжать, конечно. Женщина поняла. Хоть на Аляску.
– Слышь, братан, а она ничего… Гля какие ноги!
Чужие руки с силой обхватили колени, скользнули вверх по бедрам, грубо
– Кончай. Этого не приказывали.
– А кто узнает? Чтоб лучше запомнила…
Одним рывком юбка задрана на живот, с треском слетели колготки…
– Жаль Татарина нет…
Она замычала. Это был даже не протест, просто судорога голосовых связок:
***
– Все прошло нормально? – наконец спросил Фокин, разглядывая влажный кружок, отпечатавшийся на деревянной стойке. Рюмку он бережно держал в жестких, как арматурины, пальцах. Еще недавно владевшее им напряжение начинало понемногу
Они сидели в закусочной \"Козерог\" – маленьком уютном подвальчике недалеко от Лубянской площади. Сотрудники Большого дома любили обмывать здесь очередные
– Нормально, – кивнул капитан Чуйков. – Как и должно быть. Что-то я
Они выпили, каждый бросил в рот по ломтику сыра, молча пожевали. Обычная картина – два здоровых грубых мужика расслабляются после работы. Никто не подумает, что ещe час назад один встречался с отъявленными бандитами, а второй его прикрывал. И оба были готовы к чему угодно… Даже смазливая блондинка за
– Нутром почувствовал: что-то не так, – продолжал Чуйков. – Знаешь их
– Бывает…
– Ты не думай, что у меня крыша едет… Когда он мне бумаги протянул, как холодом из могилы повеяло. А я левой рукой беру, а правой из кармана ему в брюхо целюсь – успею, если что! Он, видно тоже почувствовал… А может тебя в
Фокин перевел взгляд на барменшу.
– Лизонька, сделай нам ещe раз.
Блондинка улыбнулась и понимающе кивнула.
– Вот времена настали, – не унимался Чуйков. – Раньше нас все боялись, а
– Перестали.
– Мальчики, может вам цыплят пожарить? – спросила Лиза. – Хорошие
– Не надо.
– Они что-то конкретное требовали? – спросил Чуйков. – По делу
– Не по конкретному делу. Вообще. Увольняйся и уезжай. Ты, мол, бык
Мощные челюсти Фокина сжались.
– Дожили, – сокрушенно сказал Чуйков. – Ты представляешь, чтобы в тридцать седьмом году оперу НКВД кто-то угрожал? Нет, ты скажи! Ну и что ты
– Что, что… Приставил Гарянина, он за ней неделю ходил, как привязанный. Но сколько можно? Ему ж за свою работу отчитываться надо. Купил Наташке
– А Ершинскому доложил?
– Доложил… Толку что – не его жене грозят… Посадил дежурного на АТС, сигнал поймали – таксофон на Варшавской. Вместо того, чтобы нашу группу послать – в милицию сообщили. Пока они доползли, там уже след простыл. Отпечатки на
– Да…
– Ну ничего, им эти звонки зачтутся! – недобро оскалился Фокин. – Я весь
– Так и надо. Если знаешь, что мотать, – Чуйков поднял рюмку. – Давай за
– Давай. И разбегаемся. Чего-то нехорошо на душе…
Майор вернулся домой на два часа позже обычного, чуть ноги не переломал в
Жены дома не было. Он оставил пакет с покупками в прихожей, не разуваясь
Майор выудил из бара бутылку дешевого бренди с сине-зеленой этикеткой. Время от времени он принимал стопку-другую на ночь для расслабления. А
Сделав глоток, Фокин уселся за телефон, набрал номер фирмы \"Веленгур\" – торгово-закупочной компании с международными связями. Он сам устроил туда жену на оклад, втрое превышающий денежное содержание майора ФСБ. Чуйков считал, что зря. \"У этих фирмачей симпатичные бабы не только за столом работают…\" Верно. Он, правда, провел профилактику: прошелся по кабинетам, познакомился с наташкиными сослуживцами, особо подозрительным руку пожал, да в глаза выразительно заглянул. Должно было отбить охоту… И все равно в глубине души
Кабинеты не отвечали. Дежурный охранник заверил, что в офисе никого нет.
Фокин нашел записную книжку жены.
– Алло, Танюша? Ты мою супругу сегодня не видела?.. Да нет, ничего,
– Лена? С Наташей не песекалась? А чего голос такой веселый? Это хорошо,
Он позвонил в этот хренов фитнесс-клуб, хотя там сегодня явно не Наташкин
– Хорошо, понял вас.
Фокин посмотрел на часы. Восемь тридцать. Ничего не случилось. А почему
– Здравствуйте, Галя, это Наташин муж. Вы не видели еe сегодня случайно?
Потом – Нина.
Какие-то Стеша, Лора, Катя. Никто ничего не знает. Долистав книжку до
Майор поставил бутылку на трюмо, глянул на себя в зеркало. Он там не помещался: метр девяносто в холке, маленькие, широко посаженные серые глаза, некрасивая, но мужественная репа, волевой рот. Тридцатипятилетний майор ФСБ, перспективный сотрудник… И вряд ли кто-то захочет сделаться его смертельным
Фокин не успел додумать: телефон вдруг зазвонил резко и пронзительно.
– Да. Ало!
– Говорите! – рявкнул Фокин. Он уже знал, что сейчас услышит.
– А баба у тебя ништяк, – слышь, да?.. – пробился сквозь помехи сипловатый блатной голос. – В бойлерной. Пошарь-ка в бойлерной на всякий случай, ага. Совсем обнаглел, козел, слышь, да? А за твою наглость баба расплатилась, ага. Дергай из Москвы, падаль, ага. А то и тебя так сделаем,
***
– Два ребра, разрыв левого яичника, небольшое сотрясение… Больше ничего серьезного: ссадины, гематомы, – дежурный хирург хмуро смотрел в сторону. -
Фокин продолжал сверлить его глазами, возвышаясь молчаливым мрачным
– Что еще?
– Еще…
– Еще что?! – рыкнул он.
Доктор пожал плечами.
– Не знаю. Мазки взяли. Когда биология будет готова, может и прояснится…
Фокин плотно закрыл глаза. Он первый зашел в подвал и все видел. Для него
– Говорить с ней можно?
Хирург замялся.
– Только следователю.
– Я и есть следователь!
Отодвинув врача корпусом, он протиснулся в обшарпанную дверь. Палата была большая, коек на двенадцать. Стоны, бред, острые запахи лекарств и человеческой
Жена лежала у стены, невероятно бледная и потускневшая – подбитая райская птица, оплетенная какими-то уродливыми трубками, шею обхватывает высокий гипсовый воротник (\"Что-то с шеей, а этот коновал ничего не сказал, \"- подумал
– Наташ.
Он нашел еe руку под одеялом. Наташа открыла глаза. В них была пустота и
– Сколько их было? – спросил Фокин. – Ты рожи их запомнила?
Наташа смотрела перед собой. Губы дрожали.
– Не бойся. Я их на куски порву!
Глаза снова закрылись. Фокин знал этот \"синдром потерпевшего\". Бегство от
– Двое, – сдавленно произнесла она. – Сначала один, потом другой… Лиц не
– А говорили что? – вопросы задавал не убитый горем муж, а следователь.
– Пугали. Говорили, чтоб уезжали. Вспомнили какого-то Татарина. И еще…
Она зарыдала. Сначала тихо, потом все громче.
– Уедем отсюда… Сегодня же! Сейчас!!
Наташа кричала во весь голос, но получалось хрипло и тихо. Фокин
– Сделайте укол, – приказал майор. – И переведите еe в нормальную палату.
***
– Так почему ты пропадал целых шесть лет? Я спрашиваю, спрашиваю, а ты не
Тонкие пальцы с острыми коготками прошлись по животу, скользнули ниже… Но
– Меня сбила машина и я потерял память. В командировке, в Тиходонске…
Маша фыркнула и убрала руку.
– Вот тебе раз! Ты же работал дипкурьером и ездил в Париж, Нью-Йорк, Амстердам… Как ты попал в этот зачуханный Тиходонск? Что это за командировка?
– Это и есть правда, – Макс сел и быстро надел трусы. – Хотя ложь могла
– Давай сходим куда-нибудь поужинать. А то мы уже второй день не выходим
– Давай, – Макс подошел к окну и осторожно выглянул из-за занавески. Сгущались сумерки, снег отливал голубизной. Припаркованные возле дома машины
– Ты кого-то боишься?
Маша тоже встала, прошлепала босыми ногами, прижалась к спине всем телом.
Какие-то фигуры маячили на другой стороне улицы, но чувства опасности они
– Нет. Просто я давно не был в Москве. Отвык…
В подъезде напротив мелькнул огонек сигареты. Место для засады, в
Из подъезда выскочил долговязый подросток, не выпуская сигареты слепил
Все чисто. Похоже, что никто не идет по следу. Пока. Впрочем, может быть,
– Так мы идем?
– Конечно. Собирайся. А я пока новости посмотрю.
Макс включил телевизор. Но про вчерашний взрыв ничего не услышал – хватало сегодняшних событий: расстрелян из автоматов автомобиль известного банкира, в подъезде собственного дома убит депутат, брошена граната в бар \"Пингвин\". Об этом рассказали вскользь, как о делах привычных и не заслуживающих особого внимания. Основной проблемой являлась экономика, которая сводилась к одному вопросу: даст Международный валютный фонд очередной кредит России, или не даст. По всему выходило так: дадут – будем жить припеваючи, не дадут – пропадем! Потом бойкий журналист стал комментировать новую
– Теперь женщинам достаточно иметь три пары хлопчатобумажных трусов на два года, четыре пары колготок на год, и одну пару сапог на пять лет.
– Что он говорит? – Маша докрасила губы и спрятала помаду в изящную сумочку. – У меня колготки рвутся каждую неделю, а то и через день… Ну, я
Переступая через порог квартиры, Макс почувствовал себя неуютно. Не было того чувства уверенности, которое сопровождало его в чужестранных городах во время самых рискованных операций. Спускаясь по лестнице, Макс понял, в чем дело. Он привык, что в кармане всегда лежит \"стрелка\" – уникальное супероружие, существующее лишь в нескольких экземплярах на всем земном шаре. Но его \"стрелку\" отобрал Куракин перед самым взрывом. И где она сейчас даже невозможно
Глава вторая. Опасные находки.
Савик пожил, Савик знает.
Когда крутил баранку в налоговой, сам видел, как прикинутые в кожу и кашмир торгаши и деловики разных мастей заполняют свои декларации. Собственными глазами видел. Потеряв обычную важность и значимость толпятся в коридоре, потеют от натуги, вглядываясь в непонятные надписи и графы, напряженно краснея сытыми рожами лупят по клавишам калькулятора… Даже мобильники их тренькают униженно и нечасто, им сейчас не до мобильников: напрягаются, карябают что-то дорогими авторучками, да все без толку – только бланки испортят. Потому и улыбаются заискивающе девчонкам-инспекторам, задабривают мелкими дачками:
Во как стремятся отдать свои денежки! Не какие-нибудь жалкие тридцать долларов – тысячи платят! Тысячи. Савик сам видел, в натуре. А ведь налоговики не приходят к ним домой с паяльниками и молотками, не угрожают повесить за яйца
А правительство недовольно, только и кричат: налоги! Налоги! Мало
А бедный деляга сидит голый, на кровати, выключателем щелкает, жена видит – толку с него не будет, повернулась на другой бок, вибратор расчехлила… Это Савик уже по телику видел. Мужик заплатил, а с него ещe требуют, довели, что
А пусть бы посмотрели, как Савик с первого по седьмое каждого месяца обходит ларьки в районе метро. В этих комках сидит настоящая перхоть. Мелочь, отбросы. Никто из этой перхоти не придет сам, не станет в очередь и не скажет: вот, возьми, пожалуйста, Савик, несчастные тридцать баксов, передай их кому надо, мы свой долг выполняем честно! Больше того, когда к ним приходишь, без всякой очереди – и то норовят увильнуть! А ведь знают, что в случ-чего и до паяльника дойти может… И что? Да ничего! Пока за горло не схватишь – не
Вот с такими мыслями Василий Савицкий, он же Савик, двигался по серым московским улицам, направляясь на очередной обход. Он – контролер, даньщик, такая у него работа. Заодно за порядком присматривает на своем участке. Раньше с каждой точки шестьдесят платили, теперь Директор снизил – кризис! И что?
Савик тихо ненавидел свою работу. Не то, чтобы ему не нравилось, когда ларечники, завидев его, меняются в лице, начинают суетиться, сигареты предлагают, пиво… Пиво Савик любил, это да, и всякие там разноцветные
Среди этой братии иногда попадаются смазливые девчонки, приехавшие из провинции покорять Москву. Савик называет их \"сенокосилками\". По первому разу многие дуры думают, что можно натурально сэкономить тридцатник, если закрыть картонкой окно и сыграть с даньщиком в \"туда-сюда\". Савик не особо их разуверяет: дают – бери… Но когда приходит время сбора, поблажек никому не бывает. Деньги на стол, и все. Жаловаться некому, а если дело пойдет на принцип – что ж, ночью стекла окажутся выбиты, а товар рассыпан по улице. И теперь незадачивой \"сенокосилке\" придется не только долг возвращать, но и хозяину
А ненавидел Савик свою работу по одной простой причине: это была грязная и плохо оплачиваемая работа. Как овец пасти на пастбище. Юрик Маз – бригадир, его непосредственный шеф, в конце месяца требовал с Савика деньги точно так же, как Савик требовал с ларечников. Чтобы все сходилось по ведомости. А с Юрика Маза требуют его старшие – Директор или Смольский. Круговая порука. Если не получил с кого вовремя долг, задержал платеж – получай втык и плати из своего
Савику в ноябре стукнуло двадцать два и некоторые из его дружков-сверстников уже ходили в \"торпедах\", одевались в кожу, носили пейджеры, ездили на стареньких иномарках. При встрече они снисходительно похлопывали
Да, Савик пас этих мерзких торгашей. Чтоб их разорвало…
Ларьки почетным караулом выстроились в два ряда вдоль асфальтовой дорожки. Полки за стеклянными витринами прогибаются под тяжестью товара. В
– Привет, Савик.
– Привет… Все в порядке? Никто не наезжает?
– Все нормально.
Савик неторопливым шагом идет дальше. Конечно нормально. Территории давно поделены, здесь на всех может наехать только он сам, больше никто не сунется. Но он наезжает только на должников. На сегодняшний день таких двое – Нинка и
Нинка – сисястая крашеная корова в спортивном трико, сама выскочила ему навстречу, ткнула в руку несколько затертых десяток и пачку \"Мальборо\" в
– Ладно, – проворчал Савик и усмехнулся.
– Лишь бы у тебя задержки не было…
Нинка скривила губы и вернулась обратно в свое стойло.
С Глебом дело обстоит сложнее. Он торгует польской косметикой и всякой канцелярской ерундой; товар не первой необходимости, а цены кусаются. Когда доллар скакнул вверх, дела у него пошла хуже некуда, собирается даже ларек продавать. \"Это твои проблемы, – объяснил ему Савик. – Плати деньги и сваливай хоть в оффшорную зону Ингушетию. Иначе от твоей палатки одни угли останутся.\"
Комок Глеба стоял последним в ряду. К его окошку прилип какой-то алкаш в
– Не, так ты смотри внимательно: я ж тебе не гавно хочу всучить, это ж
В своей грязной ладони алкаш сжимал массивную шариковую ручку.
– Ты только глянь на ободок! – восклицал он. – Ты глянь, и тебе сразу
Савик подошел к окошку, небрежно оттолкнув люмпена в сторону.
– Какие новости? Еще не съехал? – вяло поинтересовался он.
Лицо ларечника враз окаменело. Затем губы растянулись в кислой улыбке, глаза забегали. Опытным взглядом профессионала Савик сразу определил: деньги у
– Привет, Савик, – слегка запинаясь, сказал Глеб. – Какие могут быть новости? Торговля из рук вон, и покупателя на эту клетуху тоже никак не найду…
– Деньги, – произнес Савик и со скучающим видом посмотрел в сторону.
Алкаш стоял, раскачиваясь, и что-то бубнил себе под нос.
– Понимаешь, я надеялся перехватить у тещи полсотни, но она сегодня, как
– Деньги, – повторил Савик.
По своему богатому опыту Савик знал: главное не вступать с ними ни в какие разговоры, пусть даже о погоде или футболе – потому что все постепенно сведется к больным детям, проискам налоговиков и в конечном счете тебе дадут понять, что ты отбираешь последние крохи и обрекаешь все семейство на голодную
Савик пожил, Савик знает.
Из окошка донесся покорный шелест бумажек, следом показалась рука Глеба с двумя зелеными банкнотами: десятка и двадцатка. Савик аккуратно спрятал деньги
– А вот теперь можно и по-маленькой.
Как говорится, слово не воробей…
Глебу ничего не оставалось, как отпереть дверь и впустить даньщика внутрь, а затем достать из угла початую бутылку \"Столичной\" и аппетитно
– Не, мужики, купите, а? Серьезно говорю.
Снаружи в окошко просунулась синяя ряха. Испещренный красными прожилками
– Ты ещe не ушел? – проговорил Глеб, подавая Савику наполовину
– Ну ладно, мужики, – алкаш потерянно шмыгнул носом. – Уступлю за
Аккуратно отставив мизинец, Савик выпил водку. Поставил стакан, зарядил
– Что там у тебя, покажь.
Савик взял ручку, повертел, осмотрел со всех сторон, мазнул по пальцу, оставив отчетливый синий след. Дома у него скопился изрядный запас разных \"шариков\" с надписями \"made in China\" и \"made in Thailand\" – этим дешевым барахлом его всегда исправно снабжали ларечники, равно как сигаретами, презервативами и баночным пивом – что, однако, ещe никого не спасло от
Но ручка, которую держал сейчас Савик, явно не из этого пестрого ширпотребного ряда. Это была дорогая вещь – Савик сразу понял, едва взял еe в руки. Удивительно только, что Глеб не просек, он как-никак специалист… ну да
Здесь не было никакой мишуры, никаких надписей, все строго, просто, и со вкусом. Корпус из твердой полированной древесины, темные прожилки. Желтый конический наконечник, посередине корпуса желтый блестящий ободок из желтого металла, такой же ободок, только потоньше – на колпачке. От верхнего ободка к нижнему протянулся массивный стреловидный зажим – цеплять за карман. Вот и все.
– Где спeр? – деловито поинтересовался Савик.
– А чего сразу – спeр? – обиделся алкаш. – Нашел я ее! В сугробе, вчера,
Савик ещe раз осмотрел ручку, покрутил небрежно, демонстрируя полное
– Говно.
Синяя ряха в окошке болезненно дернулась.
– Ну хоть червонец…
Савик взял из картонной коробки использованный чек, пристроил на колене и попробовал накарябать там свою роспись. Ручка оставляла лишь бесцветное
– Ах ты гад, да она не пишет! – проревел Савик.
Крепкий кулак прочертил в воздухе короткую линию и врезался в сизый нос
– Пошел вон! Еще сунешься – башку отверну!