— Фамилию я не меняла и не сменю, — заверила она меня и продолжила тему дальше, изливая все истерики, неврозы, бессонницы и всякие другие пакости, которые уже два года доводили ее до бешенства. Никаких успокоительных отрав она в рот не брала, тоже назло (да и на всякий случай), и не будет добивать организм всякой химией!

Я слушала ее терпеливо, но без особого удивления, потому что предвидела нечто подобное. Ведь я ее хорошо знала. С точки зрения физиологии она была абсолютно здоровой, идеально нормальной, без каких-либо патологий. Сильная, энергичная, ничем не болела. Поэтому она так сильно и злилась. Настолько нормальное существо не может и в любом случае не должно позволять себе какие-то безумства, а именно этого ей как раз и хотелось. Характер вступил в конфликт с физиологией, физиология стала лидером — и все тут. Давно пора!

Баська ругательски ругала охотничий домик, и тут я что-то смутно вспомнила. Воспоминание было расплывчатым, причем таким, какие я охотно вычеркивала из памяти. Ассоциация с буреломом, стволом столетнего дерева, который перегородил дорогу на берегу озера. Дорогу… Если это была дорога, то я — горбатая циркачка: узкая, болотистая, с уклоном к воде… А выезжать обратно мне пришлось задом…

При чем тут это? Конечно, Бартош!

Неужели он до сих пор будет попадаться мне на каждом шаху?

Но где-то в той истории был и охотничий домик…

Я его в глаза не видела, так до него не доехала и поклялась, что больше никогда в жизни не позволю затащить себя в дикие пейзажи! Я даже отметила это жуткое место на карте, вопрос только, на какой именно. Атлас автомобильных дорог пятнадцатилетней давности? Или еще более древний? Какое счастье, что я ничего не выбрасываю!

Однако я решила пока не будить в Баське никаких надежд. Сначала сама поищу, может быть, даже на местности. Там многое могло измениться, столетний бурелом мог сгнить, кто-нибудь мог спихнуть его в озеро, чтобы окончательно испаскудить воду… Тут же проснулось очередное неприятное воспоминание: Бартош на разных картах любил отмечать всякие разные места. Это были штабные карты, тоже святыня, доступа к которой я не заслуживала. Мне было дозволено один раз посмотреть. Но, может быть, Анна Бобрек?..

Я перебила Баську на полуслове:

— Насчет Анны Бобрек ты права. Я попробую по блату дознаться, что у нее нашли. Но подожди, прежде чем сменим тему… Почему ты начала эти разговоры с меня, а не с Патрика?

Доктор Кто

Баська моментально переключилась:

Криллитанская буря

— Потому что не хочу, чтобы он терзался, временами во мне просыпается гуманизм. С одной стороны, радость, а с другой — одни огорчения. Я совсем не хочу, чтобы он впал в невроз.

Кристофер Купер

— Насчет радости я понимаю, а вот огорчения откуда?

— Презренный металл, — мрачно пояснила она. — Надо было бы что-то сделать с квартирой, тут маловато места для детей. Ну хорошо, я тебе расскажу, только ты ему не говори, что я тебе рассказала. У Патрика есть брат, на десять лет моложе.

Посвящается Джо
Баська порылась под грудой бумаг на столе, нашла сигареты, закурила и вздохнула.

— И что этот брат? — спросила я осторожно, опасаясь, что сейчас услышу о наркотиках или другой дурости.

ПРОЛОГ

Оказалось, все гораздо хуже.

Брат Ним неподвижно лежал там, где упал, осознавая, что любое движение может открыть его местонахождение. Он силился сдержать отчаянное желание сделать глубокий вдох, каждый выдох гремел в его ушах, будто крича «Сюда!».

— Он прикован к инвалидной коляске. Какое-то повреждение позвоночника, которое можно прооперировать, но не у нас, только в Швейцарии, и стоит-то ерунду — какие-то там сто двадцать тысяч евро, вместе с реабилитацией получается около ста пятидесяти. Патрик неплохо зарабатывает, на сегодняшний день он накопил на эти цели около шестидесяти тысяч, но ты сама понимаешь, что квартирные роскошества нам не по карману. Он бы сразу занервничал и не знаю, что еще, а меня бы моя дурацкая совесть сразу заставила задуматься о международной контрабанде на грузовом транспорте. Даже и думать не надо, наркотики — самое выгодное, но у меня к ним душа не лежит. Один раз в жизни провезла, удалось, адреналина получила — по самое не могу, ну и хватит. На водку и сигареты у таможенников аллергия, это они вылавливают у всех подряд, да мне вовсе и не хочется этим заниматься. Поэтому я так и уцепилось за это наследство, и меня лихоманка трясет. Надеюсь, тебя это не удивляет?

Секунды тягостно проходили одна за другой, и он чувствовал, как влага с мокрой травы просачивается через его сутану до дрожащего тела, ледяной холод волнами прокатывается по его коже с такой свирепостью, что грохочущее сердце едва справляется.

Нет, меня это совсем даже не удивляло.

И всё-таки монах лежал неподвижно, изо всех сил прислушиваясь, нет ли каких-то признаков погони.

— Если бы Анна Бобрек что-то знала, от Бартоша по крайней мере была бы какая-то польза…

Приближающийся рассвет покажет, что глубокая изморозь покрыла всю округу, словно ватный саван. Как же это, наверное, красиво. Мороз, белизна, чистота. Доживёт ли он до утра, чтобы увидеть это? Или Дьявол заберёт его прежде?

— А ты что-нибудь про это знаешь? — оживилась Баська.

Тишина.

— Нет. Смутно подозреваю. Вилами писано на бурном потоке, но попробую проверить.

Ним обессилено лежал еще несколько минут. Боль в лодыжке стала невыносимой. Должно быть, он подвернул её, когда падал. Сможет ли он наступить на ногу? Сможет ли бежать?

— Я уверена, что он ее тоже таскал за собой по чащобам и буеракам! Ладно, так и быть, оставлю себе малюсенькие надежды. Большие могут не сбыться…

* * *

Лошадь погибла, несомненно. Она бы не выжила после недавнего нападения того, что выскочило из ночи, будто воплощение дьявола, сметая обречённое животное с тропинки во тьму, как мешок с костями. Ним содрогнулся от воспоминаний — испуганное ржание лошади, а затем хруст костей, ломающихся, как сухие ветки.

Возняк так отчаянно расстарался, что уже через два часа после звонка сына жертвы организовал опознание.

Затем раздался рёв, голос самого Дьявола — крик, прорезавший воздух из глубин Ада. Звук, который не способно издать божественное создание. И брат Ним бросился в ночь.

Эва Гурская уже не требовалась, но могла прийти в качестве зрителя — уж это-то она заслужила. Зато Анна Бобрек выходила на первый план, потому что этого сына она когда-то видела собственными глазами. После нее — Феликс, он знал Бартоша в ранней юности. И, разумеется, Марленка, которая приемного дядюшку видела со своего рождения, что не означает, что он намертво врезался в память младенца. Хотя кто его знает? Сейчас разные глупости плетут: говорят, что плод в утробе матери слушает разговоры взрослых, и от этого якобы молодежь сейчас такая распущенная…

Осторожно приподняв голову, Ним разглядел вдали обнадёживающую башню кафедрального собора, вырисовывающуюся на фоне тяжёлых облаков, нависших над крышами Уорчестера.

Ну и эти две, Росчишевская с Иоанной, они тоже давно знали покойника. Лучше всех была бы пани Хавчик, но сейчас Возняку было не до пани Хавчик.

Город был так близко. Даже с его повреждённой лодыжкой он смог бы преодолеть это расстояние, он чувствовал уверенность. Ему всего лишь надо подобраться поближе, чтобы позвать на помощь, и помощь придёт. Даже в эти тёмные времена помощь придёт. Ведь придёт?

Удача оказалась на его стороне: всех удалось поймать. Анна Бобрек как раз выходила с работы, она засиделась допоздна и могла сразу приехать в отделение. Марленка по причине ранних осенних сумерек уже была дома и смывала с себя следы садовых работ. Она согласилась пожертвовать обедом и немедленно приехать. Две кошмарные бабы тоже оказались в пределах досягаемости. Одна вообще ездила по городу и была практически рядом, у второй не было никаких срочных дел, поэтому обе приехали. Хуже всего получилось с Феликсом, который по телефону разговаривал как-то странно, пока не выяснилось, что у него с визитом сидят Паулина и Леокадия, и он не сумеет избавиться от них никаким манером, потому что они только что пришли. Разве что привезет их с собой, они так и рвутся, из любопытства…

Лишь одно точно, ему нельзя оставаться лежать на этом грязном поле. Если Дьявол до него не добрался, то зимний холод определённо доберётся.

Возняк позволил бы ему привезти далее двух живых слонов, лишь бы Феликс сам приехал. Таким образом, нужных свидетелей он собрал, а трех мужчин, немного похожих на сына найденных останков и необходимых для опознания, он отыскал у себя без труда.

Собрав последние остатки энергии, брат Ним побежал.

Первой была Иоанна.

Боль сразу же пронзила его ногу, лодыжка, казалось, вот-вот откажет. Ним сжал зубы, но продолжил бежать, сильно хромая и борясь с приступами тошноты. Единственная мысль — добраться до городских ворот. Страх гнал его вперёд — бежать, бежать, отметая желание оглянуться назад.

— Холера, — потрясенно выговорила она, посмотрев через стекло. — Значит, у него в самом деле был сын.

Когда оно появилось, удар был настолько же сильным, насколько неожиданным, и на несколько мгновений Ним не мог двинуться от шока. Тряхнув головой, чтобы прийти в себя, монах с трудом поднялся на ноги и огляделся вокруг в поисках нападавшего, но никого не было.

— Так вы считаете, что это сын Бартоша? — живо подхватил Возняк.

— Головой ручаюсь. Хотя сперва предпочла бы проверить, не похож ли он еще и характером.

Он рассеянно перевёл взгляд на разорванное плечо сутаны, на которое пришлась основная сила удара. Под лохмотьями виднелась глубокая кровоточащая рана. Странно, но Ним не чувствовал боли. Это попросту не имело значения. Всё будет хорошо, только нужно продолжать двигаться. Вызывающе глубоко вздохнув, он повернулся и зашагал к городу.

— Вы о нем знали? Почему сразу об этом не сообщили?

Едва ли ему удалось сделать дюжину шагов, как последовал еще один удар, тяжелая масса обрушилась ему на голову, изгибая его тело под странным углом и подбрасывая в воздух как мячик.

— Потому что совсем не была уверена, что знаю. У Бартоша пару раз вырвалось, что у него есть сын, но я не верила, что это правда. Говорил, что он убежал. То есть сын от Бартоша, а не Бартош от сына. Честно говоря, я вообще перестала Бартошу верить, он врал как по нотам, пару раз я попалась на его вранье, как идиотка, и мне это надоело. Я верю только в то, с чем столкнулась лично и что видела собственными глазами, остальное меня не интересует.

В этот раз ему оставалось только замереть. Тело было переломано, а дух потрясён.

Иоанна поняла, что слишком разговорилась, и прикусила язык.

Еще больше крови потекло сверху на правый глаз, окрашивая всё вокруг малиновой дымкой. Голова закружилась.

— А почему он так врал? — поинтересовался Возняк.

Это просто дурной сон. Этого не может происходить на самом деле. Нет никаких причин, чтобы такое произошло.

— Внутренняя потребность. Он сам глубоко верил в свое вранье — просто закоренелая мифомания. Он хотел, чтобы все было так, как он говорит, и не мог вынести правды о себе, я же вам говорила — психопат… Этот здесь — просто как; две капли воды! — Она вдруг очень подозрительно посмотрела на комиссара: — А он живой? Вы тут не манекен посадили?

А потом Дьявол посмотрел на него, склонив голову слегка набок. Его глубоко посаженные оранжевые глаза глядели на него, как на добычу.

Возняк заверил, что живой.

— Господи помилуй, — прошептал Брат Ним, когда челюсти смерти широко разомкнулись, готовые нанести убийственный удар.

— А потрогать можно?

ГЛАВА 1

— Не вижу препятствий. Но, если можно, — попозже, после опознания.

— Ну хорошо, я подожду. Но потом потрогаю!

Улица, а точнее узкая аллея, петляла между рядами деревянных строений, и вокруг царило безлюдье, лишь несколько крыс рылись среди куч зловонных отбросов.

Второй пришла Анна Бобрек. Она тоже посмотрела через стекло и осталась под сильнейшим впечатлением.

Внезапно крысы бросились врассыпную, прячась по укромным уголкам и щелям, служившим им городом, и аллея совершенно опустела.

— О боже, Бартош!

Или нет? Из ничего вдруг возник миниатюрный шторм, закручивая живой вихрь, сопровождаемый тягучим, глухим, громовым эхом, а потом, за неприметным углом медленно обрел очертания чёткий силуэт. Невероятно, прямо из пустоты, появилась большая будка с мигающим маячком на крыше.

Она замолчала, стараясь взять себя в руки. Возняк вспомнил, что должен задавать положенные по протоколу вопросы, хотя ему самому они показались идиотскими. Но что поделаешь, надо так: надо, все это дело изначально было идиотским.

Ветер стих так же быстро, как и начался, и на улице вновь стало тихо, если не считать едва уловимого гудения, исходящего от обшарпанной полицейской будки, теперь стоящей здесь, подобно неизменной детали окружающей среды.

— В котором из этих мужчин вы узнали… — Он хотел было сказать «покойного», но решил, что это уже верх глупости: в конце концов, никто из четверых мужчин за стеклом покойником не был. Поэтому досказал фразу так: —…пана Бартоша?

Дверь ТАРДИС со скрипом открылась, и Доктор высунул голову, восторженно вдыхая воздух.

Анна оторвала взгляд от экспонатов за стеклом, посмотрела на комиссара, как на дебила, и спокойно ответила:

— А, доиндустриальная эпоха, непереработанный свежий воздух. Нет ничего лучше, — сморщив нос, Доктор заметил вонючую кучу гниющих овощей, к которой уже возвращались голодные крысы.

— Не пана Бартоша, а его сына. Он выглядит, как; отец, но даже если бы Бартош был жив, а его смерть была бы фальшивой, сейчас он наверняка выглядел бы старше. Сын выглядит, как отец двадцать лет назад. Это вон тот, четвертый. Первый справа.

— Фу, точно нет ничего лучше.

Возняк позавидовал самообладанию Анны Бобрек и проклял себя за идиотский вопрос, но мужественно продолжал:

Высокий, худой мужчина вышел на улицу, взъерошив свои торчащие каштановые волосы, и потянул за собой дверь, закрыв её. — На вашем месте я бы не стал есть этот салат, кажется, у него истёк срок годности, — посоветовал он грызунам. Те не обратили на него никакого внимания.

— Вы уверены, что это тот самый юноша, которого вы видели когда-то, двадцать лет назад?

Подняв воротник своего длинного пальто, чтобы закрыться от морозного вечернего ветра, Доктор остановился, сориентировался, после чего целеустремлённо зашагал в произвольно выбранном направлении.

— Около двадцати. Может, раньше. Да, я уверена.

Средневековый город вряд ли посчитали бы таковым в условиях двадцать первого века, однако шёл 1139 год и при населении численностью в примерно две тысячи душ Уорчестер являлся успешной и быстро развивающейся агломерацией.

Приехала Росчишевская вместе с совершенно не нужным Возняку Патриком, но комиссар впустил и его — не жалко, пусть посмотрит.

Есть что-то непреодолимо очаровательное в этом периоде английской истории, думал Доктор, шагая по улице. Повседневная жизнь, бесспорно, представляла собой сплошные трудности, политическая ситуация не поддавалась контролю, императрица Матильда совершала решительные попытки выхватить трон у короля Стефана, а любого с лёгкостью могли обвинить в колдовстве (даже за остроконечную шапку), но люди настойчиво и упрямо продолжали жить, и Доктор считал подобную безрассудность довольно увлекательной.

Росчишевская бросила взгляд, тихо ахнула и нахмурилась.

Тут не было никаких высокотехнологичных жизненных удобств, никаких средств массовой информации, зацикленных на знаменитостях, ни даже этаких маленьких сувенирных наборов из экзотических сыров, которые будущее придумало для потомков этих людей. Всё было по-настоящему. Жизнь без всяких прикрас.

— И что это такое? Шайка преступников? Вот тот, последний… справа. Я не верю, что это живой Бартош, он выглядел бы куда старше, хотя тоже был бы первым парнем на деревне. У Бартоша был сын?

Хотя забавно, что, кажется, здесь вообще никого нет.

— Вы так считаете?

На каждой улице, которую он прошёл, царила аура самозащиты, будто сами здания тайно договорились со своими обитателями притворяться, что их нет.

— Я ничего не считаю, но если это не манекен…

— Нет. Он живой и настоящий.

Небо, затянутое густыми тучами, из тёмно-серого превратилось в тёмно-синее к тому моменту, когда Доктор добрался до центральной улицы, на которой, опять же, было тихо. Крупными хлопьями повалил снег.

— В таком случае это может быть только его родной сын. В крайнем случае — каприз природы. Откуда вы его выловили?

Примерно через тысячу лет это место наводнят покупатели, делающие рождественские закупки, перебегая из одного магазина в другой, нагруженные подарками, обречёнными в январе оказаться на онлайн-аукционах. Но даже здесь, в начале двенадцатого века, вполне можно было бы ожидать хоть какой-то активности, хоть каких-то признаков жизни.

— Да так, он нам случайно попался…

Доктору нравилось, когда места, которым положено быть оживлёнными, были оживлёнными, и если они оказывались не такими, то существовала большая вероятность, что что-то тут не так.

В отделение приехала Марленка. Возняк как можно скорее выгнал этих двоих, потому что каждого свидетеля он проверял отдельно. Он пожалел, что не поставил в пару Росчишевскую с Иоанной, но было уже поздно. Комиссар занялся Марленкой. Она посмотрела через стекло и воскликнула:

Тем не менее, если что-то было не так, ему это тоже нравилось.

Ничего не оставалось, как только постучаться в дверь и спросить, в чём проблема.

— Ой! Мамочки, это же дядюшка! — Ну нет, это невозможно… Так значит, у него и в самом деле был сын! Это он и есть, наверное? Интересно, откуда он тут взялся?

Где-то впереди по левой стороне хлопнула дверь, и в отдалении он заметил фигуру, идущую от постоялого двора. Секунду он раздумывал, не попробовать ли догнать быстро удаляющегося человека, но гостиница казалась намного ближе, а тёплый свет огня, отражающийся в окнах, манил немедленно укрыться от холода.

Возняк с явным удовольствием подумал, что потом сможет ей все рассказать, настроение у него поднялось, но в данный момент он был вынужден действовать строго в официальной роли. Тем более что появился Феликс в обществе двух дам. Поэтому Возняк отослал Марленку к уже использованным свидетелям и занялся прибывшими.

Доктор любил хорошие постоялые дворы. Они подразумевали дружелюбие, радушный приём, полноту жизни, местный колорит и массу полезных знаний об окрестностях для усталого путника. Возможно, он даже сможет слегка перекусить.

Получилось не совсем так. Сперва инициативу перехватили спутницы Феликса.

Паулина и Леокадия были смертельно обижены на Феликса, что вокруг такое творится, он что-то знает, а с ними не делится. Недопустимо! Их снедало любопытство, и теперь, когда участок отнимал не так много времени, они решили влезть в самое сердце убийственной тайны.

Приблизившись, он заметил, что окна первого этажа уже наглухо захлопнулись, не позволяя приятному оранжевому свету, который и привлёк его взгляд с самого начала, выходить наружу. Когда он попробовал открыть тяжёлую дубовую дверь, то понял, что она заперта. Но ведь сейчас точно не время для перерыва? Очень странно.

Леокадия первой заметила объект всеобщего интереса.

Доктор пожал плечами и постучал в дверь, как ему показалось, очень дружелюбно.

— Батюшки! — воскликнула она в изумлении. — Это что такое? Неужто еще один такой нашелся? Что это значит?

— Эй, есть кто дома?

Паулина почти обиделась:

Никакого ответа.

— Вот именно, глупые шутки. Сначала нам показывают его на картинке, к тому же лысого, и говорят, что он помер, а теперь оказывается, что он живехонек, и нам снова велят его рассматривать. Ну да, этот тот самый тип, который когда-то у нас бывал, только моложе. Как им это удалось?

Отступив назад, он взглянул вверх на окна второго этажа. Какое-то движение? Бледное лицо быстро промелькнуло в тени и вновь скрылось из вида.

— Омолаживающие процедуры, — живо и ехидно подсказала Леокадия. — Пластическая операция. В таинственных целях следствия.

— Не знаю, что холоднее, погода или приём, — прокомментировал он, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Да плевать я хотела на их цели следствия! Если он жив, пусть в конце концов доделает оранжерею, потому что, на мой взгляд, она нужна.

Не испугавшись, Доктор снова постучал, на сей раз более небрежно. Он не собирался прекращать попытки, пока кто-нибудь не обратит на него внимание.

— Значит, вы узнаете… — начал Возняк официальным тоном и тут осознал, что должен был спрашивать вовсе не этих баб, а Феликса. И не о покойнике шла речь, а о том, что нашелся его сын. Это не имело никакого значения, потому что дамы и так не дали ему слова сказать.

— Ну же, — пробормотал он, — здесь же холоднее, чем на Удсфере. Открывайте.

Леокадия его и вовсе не слушала.

— Почему бы ему не сдаться и не оставить нас в покое? — проворчал Джон, бросая еще один осторожный взгляд на беспокойную фигуру, стоящую на улице.

Его жена сжалась позади него, вцепившись в деревянный подсвечник, будто в смертельно опасное оружие. Воск с толстой белой свечи беспорядочно капал на дощатый пол.

— Я предпочитаю мыслить логически, хотя признаю, что деяния следственных органов превосходят мои умственные способности. Насчет омолаживающих процедур я сомневаюсь, это тебе не разведка и не контрразведка, обычный отдел по расследованию убийств. Надеюсь, я никого не обидела. Тут никто не занимается глупостями с таким украшательством, поэтому, коль скоро в нашем компосте лежал настоящий пан Бартош, этот господин тут может быть только его сыном. Для брата он слишком молод. А на живого моя память реагирует лучше, чем на картинку.

— Выпроводи его, Джон. Скоро явится патруль, и нам ни к чему, если они решат, что мы имеем к нему какое-то отношение.

— Меня их штучки-дрючки не касаются, — упрямо капризничала обиженная Паулина — Мне все равно, кто из них живой, пусть этот живой доделает нашу оранжерею, и все тут!

Джон одарил жену испепеляющим взглядом, который, как он надеялся, скроет его беспокойство. — Сама выпроводи его, женщина. Стоит ему только увидеть твою безобразную старую рожу, и он унесётся прочь как молния, — рыкнул он, пригибаясь, чтобы уйти от пощечины, которую ему попыталась отвесить жена.

— И через неделю ты сама же скажешь, что оранжерея не нужна!

— Сейчас же ступай вниз, Джон Гарруд, или я вышибу тебе мозги этой штукой, — сказала она, потрясая подсвечником в доказательство серьёзности своих намерений.

Тут в разговор вступил Феликс, до сих пор не проронивший ни слова, страшно смущенный и сконфуженный. С отчаянным смущением он посмотрел на Возняка.

Спустя несколько минут настойчивость Доктора вознаградилась звуком поспешно открываемых затворов. Дверь приоткрылась совсем немного, и в щели показалось красное лицо крупного мужчины, нахмурившееся и небритое. Он определенно умел разбираться с нарушителями спокойствия. Однако Доктор заметил страх, промелькнувший в усталых глазах мужчины, когда тот оглядел улицу, убеждаясь, что нежданный незнакомец один.

— Очень прошу прощения, но речь, кажется, идет об опознании сына не совсем светлой памяти пана Бартоша? Сын у него был, я это знаю. Об этом знает также семья Ключник, Рыкса и Анзельм. Я лично видел его только раз, мальчиком школьного возраста.

— Мы не работаем. Уходите, — прорычал мужчина, попытавшись захлопнуть дверь, но обнаружив, что нога Доктора мешает этому.

— Вы узнаете его сейчас как взрослого человека? — быстро вмешался Возняк, потому что Паулина с Леокадией уже раскрывали рты.

Наверное, владелец гостиницы, подумал Доктор, морщась от боли. Попробовать польстить, а потом бесстыдно соврать, если потребуется. Обычно такое срабатывало.

— Да, конечно. Последний в ряду, у него номер четыре. Сходство настолько поразительное, что, даже зная о смерти отца, его можно легко перепутать с сыном. Аж дух захватывает.

— Здравствуйте, вы, должно быть, хозяин. Я — Доктор. Слышал много замечательных отзывов об этом месте, — он улыбнулся, схватил руку домовладельца и дружески пожал её. — Целую вечность собирался сюда заглянуть. Не возражаете, если я войду?

— А он совершил какое-то преступление? — жадно поинтересовалась Леокадия.

— Мест нет. Оставьте нас в покое.

— Отца убил! — немедленно угадала Паулина с восторгом и ужасом. — Но мне это не мешает.

— Вы ведь, кажется, говорили, что не работаете? Нельзя же одновременно не работать и не иметь свободных комнат.

Возняк вдруг понял во всей полноте телефонные проблемы Феликса, который ни за что на свете не хотел привозить сюда своих почетных гостей. Понял и то, что отбрехаться Феликсу не удалось.

Адам Барницкий пережидал все это за односторонним зеркалом с ангельским терпением, а вместе с ним пережидали трое полицейских в лице двух помощников и одного младшего комиссара. Принимая во внимание некоторую нетипичность опознания, им включили передачу звука снаружи, поэтому скучать им не приходилось, иногда только трудно было сохранить каменно серьезное выражение лиц. Когда все свидетели закончились, их выпустили из заточения.

— Ну и зачем вам была вся эта суматоха? — с легким упреком обратился Адам к Возняку. — Не проще было бы сделать обычный анализ ДНК? Вы же наверняка все равно его сделаете и получите тот же результат.

Возняк не возражал.

— Я вам правду скажу. Это такое странное дело, что я уже сам начинаю открывать посторонним людям служебные тайны. Разумеется, мы сделаем анализ ДНК, но это займет какое-то время, а у меня уже не было сил ждать. Сейчас наконец-то мы с вами проведем долгую беседу, для меня крайне ценную.

— Для меня, наверное, тоже.

Возняк вдруг что-то вспомнил. Он обернулся к плотной толпе свидетелей, которые совершенно не пытались удрать из отделения. Они явно считали его местом проведения приятного светского приема.

— Эва, не пропадай из виду, — попросил он. — Мне почему-то кажется, что ты мне вот-вот понадобишься, хотя не прямо сейчас. Можешь подождать? У тебя есть время?

Эва кивнула, не глядя на него.

— Так получилось, что время у меня есть. К тому же у меня пока еще есть тут свои дела.

Похоже, она просто не могла расстаться с Иоанной.

Росчишевской рядом не было, она прилипла к Анне Бобрек, словно твердо решила завязать с ней теснейшую дружбу.

Возняк успел это заметить, прежде чем скрылся с Адамом в комнате для допросов. Он даже успел мимолетно встревожиться, какие еще заговоры эти девушки строят…

* * *

Меня совсем не обрадовала встреча Баськи с Анной: для меня это случилось слишком рано. Анна отнюдь не была склонна к откровенности. Я знала о ней от Бартоша больше, чем готова была признаться, а теперь проверяла эти сведения. Сколько тут правды? Половина? Он себе поймал… скорее выловил… молоденькую девушку-подростка, она была молодая и глупая, а божество спасло ей жизнь.

И эту самую жизнь испаскудил ей потом радикально и, наверное, бесповоротно. Такая красивая девушка. Жаль. Надутый дурак.

Зато у меня под рукой оказалась Эва Гурская, которая отлично знала, что я много лет нахожусь в дружеских отношениях с ее дядей и пока ничем ему не напакостила. Ну, за исключением того, что периодически добавляла ему работы…

Теперь я просто обязана была воспользоваться случаем.

— Эва, можешь ты мне открыть такую общедоступную тайну… Прости, что я с тобой на «ты», но я с тобой познакомилась, когда ты еще в школу ходила…

— И заслужили мою пожизненную благодарность, — живо перебила меня Эва. — Конечно, вы меня еще и напугали, но все-таки я вам очень благодарна.

Я удивилась:

— А что я тебе такого доброго сделала?

— Вы меня толкнули на правильный жизненный путь. Я теперь вижу, что это под вашим влиянием. Я добавила в «Эмансипированных женщин» криминальные элементы и прославилась на всю школу…

Она вкратце рассказала мне, что случилось на дачном участке.

Кроме того, она честно воздала по заслугам и Бартошу.

— Я не отдавала себе отчета, что он так сильно меня разозлил. У меня внутри все просто закипело, и нужно было куда-то эту злость выплеснуть. А ваши книжки как раз сидели у меня в голове, и решение написать такое сочинение пришло само, да так и осталось. Если бы не вы, я наверняка бы написала слезливый рассказик или другую глупость. А что за общедоступная тайна, о которой вы говорите?

Я тут же преисполнилась надежды, что из благодарности она расскажет мне все, что знает.

— Из дома Анны Бобрек вытащили все барахло, оставшееся от Бартоша, просто склад макулатуры. Где это все теперь? Я тебе сразу скажу, что мне до лампочки любые партийные постановления и высокопарная пресса, речь идет о географии. У Бартоша были карты, атласы, штабные карты, дорожные, словом, разные. Он наносил на них маршруты, которые я лично и отрабатывала. Я бы хотела на все это посмотреть и вспомнить, что где было, а некоторые карты и атласы вообще были мои.

— И вы у него сразу не отобрали? — возмутилась Эва.

— Я с ним на нервах расставалась, так что мне было не до карт.

— Ну да, понимаю. Говорят, там был просто склад макулатуры. Но про карты я ничего не слышала… — Она на миг задумалась. — Если карты не оставили у Анны Бобрек, то они у Анджея, я имею в виду Возняка. Все отделение читало эту белиберду, чуть глаза на лоб не вылезли. И никакая эта не тайна: ничего полезного они не нашли. О географических документах речи не было. Возняк ничего не расскажет, но вы можете спросить моего дядю. Или я спрошу?

Она явно расстроилась, что не может оказать мне услугу.

— Нет, я и сама смогу спросить, — успокоила я Эву. — Я даже собиралась, а тебя спросила просто при оказии.

— Может, спросить пани Бобрек? Она у вас тоже под рукой.

— Ее я с детства, увы, не знала.

Возняк открыл дверь, выглянул в коридор и выдрал Эву из моих когтей. Что до пани Бобрек, то я засомневалась: я предпочла бы поговорить с ней с глазу на глаз, а ее все еще удерживала Баська. Обе выглядели очень недовольными.

Нет, какие тут условия для интимного и дипломатичного разговора!

С Гурским получится проще.

* * *

Возняк, напротив, был исключительно доволен.

Под рукой у него были два человека, из которых один знал покойника частным образом, можно сказать, семейным, а второй скорее всего наблюдал последние минуты его жизни. Не может быть, чтобы от них не было никакого толку!

Оба уже многое знали друг от друга, поэтому не было необходимости разговаривать с ними, как слепой с глухим. Возняк тоже знал немало, у него была своя точка зрения на случившееся. В нем расцвела надежда, что наконец-то ему удастся эту точку зрения подтвердить. Разгадка по-прежнему казалась ему неправдоподобной, но все другое было просто невозможным, поэтому комиссар придерживался принципа Шерлока Холмса. За пани Хавчик он установил плотное наблюдение и отложил ее себе на самый конец.

— Вы считаете возможным, что его убила отвергнутая обожательница? — спросил он Адама без всяких преамбул.

Адам не успел ответить, Эва его опередила.

— Я бы его убила, — сердито сказала она, — Но я понимаю разницу, я в него не была влюблена, к тому же я видела его сзади и решила, что его как-то слишком много.

Адам терпеливо переждал ее тираду и покачал головой.

— Не считаю. Я уехал в возрасте восемнадцати лет, парень в таком возрасте не очень-то внимателен к различным нюансам чувств, но такое даже дебилу бросилось бы в глаза. Женщины вешались на него в каком-то амоке, не знаю, как он это делал, потому что взаимностью он им не отвечал.

— Откуда вы знаете?

— Это было очевидно. Хотя бы такой случай… — Он слегка смутился и неуверенно взглянул на Возняка. — Не знаю, есть ли смысл об этом рассказывать, потому что к делу это не относится, но это прекрасный пример, который мне запомнился…

— Пожалуйста, рассказывайте, — с жаром подбодрил его Возняк. — Тут к делу ничего не относится, поэтому никакой разницы нет.

— Наверное, это была его постоянная партнерша на тот момент… Я видел ее только раз, именно тогда, да и то запомнил только ее затылок. Она везла нас, отца и меня, на автомобиле, по-моему, в Томаш Мазовецкий, не помню зачем. Она вела машину просто удивительно, очень ловко, спокойно, хотя и на хорошей скорости, и ничего не говорила.

Зато у отца рот не закрывался, он непрерывно давал ей инструкции, словно она сдавала экзамен на права. Сейчас притормози, а теперь перестраивайся в левый ряд, сейчас можешь обогнать вот эту машину — и так далее. У меня мурашки по коже бегали, и я все думал, сколько же она выдержит. А она — ничего. У меня создалось впечатление, что я ее вижу сквозь затылок, и она даже зубов не стискивала. На дороге вообще-то пусто было — летний день. В какой-то момент, перед плавным поворотом вправо, — а его заслоняли кусты и какая-то халупа, — женщина притормозила. Переключила на вторую скорость, отец опять за свое: «Напрасно ты так тормозишь!» И в эту секунду из-за кустов вылетел грузовик с прицепом, срезав поворот. Будь мы на два метра дальше, прицеп смел бы нас с шоссе, костей не соберешь. Женщина спокойно вернулась к прежней скорости, а отец наконец-то заткнулся и пару километров молчал, даже слова не сказал. А я тогда подумал, что на его месте упал бы к ней в ноги и лбом о землю бился, умоляя о прощении за глупый треп, в конце концов, она нам жизнь спасла, а он — ничего. И через какое-то время снова взялся за свое.

— Притормозила… — пробормотал Возняк. — Инстинкт водителя.

— Даже глупый сопляк мог оценить такое поведение как полное отсутствие чувств, не только больших, но вообще каких бы то ни было, — сердито добавил Адам.

— И больше вы ее не видели?

— Нет. Но когда отец наливал бензин, я с ней обменялся парой слов. Я остался в машине на заднем сиденье и оттуда спросил ее, как она это выдерживает. Она с места уловила смысл вопроса и ответила: «Он неисправим. Я научилась его не слышать». Даже головы не повернула.

— Это похоже на пани Иоанну, — заметила Эва.

Возняк посмотрел на нее, сорвался со стула и выскочил в коридор. Иоанна с Росчишевской как раз направлялись к выходу, он успел их догнать.

— Это вы притормозили перед поворотом, который срезал грузовик с прицепом? — спросил он без предисловий.

Иоанна в изумлении уставилась на него.

— Да, я, — ответила она спокойно и вдруг оживилась: — Действительно, этот мальчик, которого я тогда везла, это же должен быть его сын. Я просто была сердита и не присмотрелась к нему как следует. Ну надо же, а я об этом совсем забыла!

— Интересно, чего вы еще не помните! — рявкнул Возняк и немедленно вернулся в комнату допросов.

— Ты угадала, — бросил он Эве и обратился к Адаму: — Откуда вы знали, что это его постоянная женщина?

— По логике вещей. Он часто уговаривался со мной встретиться или прощался возле ее дома. Я знал, что он там живет, узнал машину. Конечно, насколько можно здесь использовать слово «часто», потому что я старался отца избегать. На мой взгляд, это она должна была его убить, если уж ставить на женщину.

— Ничего не получается. Она тогда была в Дании, кроме того, Эва узнала бы ее на том участке.

— Валькирия на нее совсем не похожа, — подтвердила Эва.

— Валькирия? — поинтересовался Адам.

Эва и Возняк наперебой описали ему красоту дамы, которая пребывала вместе с жертвой в ее гипотетически последний день жизни. Адам задумчиво слушал.

— Из них из всех я только ее и помню более или менее хорошо. Я ее постоянно видел, такая чернявая красотка, только я не помню, когда она появилась, потому что не сразу обратил на нее внимания. Она цеплялась за отца как репей, подкарауливала его, постоянно попадалась ему на дороге, слонялась у его дома. Он обращался с ней вежливо, но очень холодно, да и вежливость у него не всегда получалась. Видно было, что она по отцу с ума сходит, а он ей милостиво позволяет себя обожать, временами только отгоняя. Я бы сказал, что обращался он с ней со средней грубостью. Минутку, а муж у нее был?

— Был. А что?

— Потому что один раз я наткнулся на одну сцену… Момент, где это было? Возле чьего-то дома, его или этой его женщины… Да, возле дома его женщины, там ее машина стояла. Обожательница пряталась на другой стороне улицы, к ней подошел мужик, среднего роста, худой такой, одни мышцы и сухожилия. От него веяло силой. Я как раз подошел близко и слышал, что мужчина, кажется, устраивал ей скандал. Я услышал что-то вроде: «Марш домой!», — и она покорно с ним пошла. Как это выглядело… очень по супружески. Я тогда ни о чем этом не думал, сейчас просто уточняю собственные впечатления. А этот муж там, случайно, не вмешался в последний момент?

Эва беспокойно заерзала, а Возняк тяжело вздохнул:

— Тоже не получается. Он умер от рака своей смертью за семь месяцев до этого, в ноябре. Его сюда никаким образом не приплетешь.

— Ну никак не получается, — вдруг сдавленно сказала Эва.

Оба вопросительно посмотрели на нее. Эва страшно смутилась.

— Анджей, извини меня, пожалуйста, но, наверное, в конце концов я должна это сказать, потому что меня это изнутри страшно грызет. Все больше и больше. А раньше не говорила, потому что совсем ни в чем не уверена и боялась, что только внесу ненужную путаницу.

— Не страшно, — мужественно сказал Возняк. — Говори. Даже если тебе это только приснилось.

— Ну нет, это мне вовсе не снилось, когда я в тот день переодевалось в ванной. И когда я делала записи в ежедневнике. А там у меня была фраза для того сочинения по «Эмансипированным женщинам», и поэтому я сразу схватилась за ежедневник. И там все, что нужно, именно так, как я вам рассказывала, но, кроме этого, там были еще два слова: «Почему спина?» И эта спина меня страшно мучает.

Возняк пару минут усиленно думал, но безрезультатно.

— Расскажи поподробнее, пожалуйста.

— Расскажу, раз уж начала, но у меня страшно глупое чувство. Мне кажется, что я там встретила человека.

— Это вполне обычное явление, — утешительно заметил Адам.

— Где ты встретила человека? — спросил Возняк, старательно сдерживая упрек, что все это время она говорила только о двух людях и больше ни о ком.

— У ворот, — смущенно призналась Эва, — Но все не так, нужно начать сначала. На мне была такая летняя курточка, непромокаемая, с капюшоном, но он у меня все время отстегивался. И когда я собирала батарейки, дождь мне падал на спину, это понятно. Но когда я уже почти вышла оттуда, такая злая, что в глазах темнело, прямо у ворот, где растет такой густой высокий жасмин, вдруг из этого жасмина ливануло мне на плечи, словно кто-то его отряхнул. Отстегнутый капюшон пропустил всю воду, и дома оказалось, что вся спинка блузки у меня совершенно мокрая.

Ну, если бы только шея возле капюшона, это еще понятно, но вся спина? Почему? Я уже была не такая злая и попробовала понять, почему с жасмина полил такой водопад. Ветра не было. Потом я уже об этом не вспоминала, только когда началась вся эта суматоха со скелетом… И мне словно привиделось…

— Что привиделось? — поторопил ее Возняк, устав ждать продолжения.

— Если бы это все было так просто, я бы давно рассказала, — рассердилась Эва. — Я в самой себе не уверена. Такая ассоциация… Да и того много. Воспоминание об ассоциации. Жасмин, вода, шелест… Что-то через эти кусты продралось, ну не буйвол ведь! Человек. Его заслоняла зелень. Дело не в зелени, я просто не хотела ни на кого смотреть, от злости. Но где-то краем глаза я его все-таки увидела.

— И какой он был?

— Нечеткий. Я все чаще и чаще его вспоминала, так что признаюсь. Я туда пошла.

— Когда?

— Сейчас, недавно. Другое время года, не страшно, я прошла точно так, как выходила в тот раз. И этот образ закрепился. Он по-прежнему такой же, но сейчас я кое-что поняла. Бешенство. Он был в таком же бешенстве, как и я, и эти два бешенства столкнулись так, словно были материальными. Я знаю, что это звучит глупо, но я ничего не могу поделать… Осталось сильное впечатление, ну и этот силуэт в зарослях. Вот только посмей потребовать у меня описания!

— Но ты бы отличила буйвола от, скажем, большого паука?

— Буйвол больше сосредоточен в себе, а у паука длинные ноги. Ну да, настолько я могу описать. Но это по-прежнему будет только впечатление, — предупредила Эва.

— Порядок, давай свое впечатление.

— Рост — средний. Может, чуть выше. По логике вещей — чуть выше, потому что куст жасмина весь встряхнулся, и на меня полило сверху. Толстый? Нет. Скорее хорошо упитанный. Такой крепкий и плотный… вот именно, как буйвол. Одетый во что-то темное, ни в коем случае не голый! Больше я не знаю, я вышла, а он полез в глубь участков. Никакою впечатления о цвете у меня нет, поэтому — не ярко-рыжий. Больше я ничего не знаю и сказать не могу. Уф-ф-ф! Просто жилы из себя вытянула. Это на самом деле какое-то смазанное впечатление, а не четкая картина, но она меня многие годы мучает!

Возняк принялся раскачиваться на стуле. К счастью, позади него совсем рядом была стена.

— Но это твое смазанное впечатление не позволяет исключить человека…

— Я же говорила, что внесу путаницу, этого я и боялась!

Воцарилось молчание. Возняк перестал раскачиваться на стуле.

— Тогда я вам скажу. Погодите минутку, — обратился он к Адаму. — Встречая эту обожательницу вашего отца, вы никогда не замечали рядом с ней воздыхателя? Такого типа, который бы возле нее ошивался и часто маячил поблизости? Если она так назойливо лезла на глаза, может, и ее поклонник появлялся?

Адам, который все это время спокойно молча слушал, нахмурился и задумался. Было видно, как он изо всех сил напрягает память.

— Даже не знаю… Я не обращал внимания… Она старалась избегать общества. Я точно помню, что пару раз какой-то знакомый окликал ее на улице… Видно было, что это именно знакомый, а не чужой мужик, который к ней клеится. Я так пару раз видел, как она нетерпеливо пытается отделаться от назойливых знакомых, и тогда испытывал что-то вроде злорадства. Кажется, один раз я видел, как с ней заговорила женщина… Но это очень смутные воспоминания, я никого не сумел бы описать. Но в целом такие ситуации случались, а для мальчишки в моем тогдашнем возрасте они были гораздо интереснее, чем какие-то там проявления чувств.

Возняк кивнул и окончательно принял решение.

— Хорошо, я вам расскажу, хотя такие вещи свидетелям обычно не говорят. У нее, у этой валькирии, есть многолетний постоянный поклонник. Он неотвязно крутится возле нее, особенно после того, как остался на поле боя один: муж валькирии умер, а вымечтанный хахаль… простите, это ее подруга так выражается… бросил ее и смылся. Похоже на то, что круг знакомых о его смерти не знает: пропал из поля зрения и все.

— Ты в конце концов отыскал эту чернокудрую гаубицу? — потеряла терпение Эва — Ты ее допрашивал?

— Еще нет. Она у меня под рукой, и я хочу поймать ее дома, посмотреть, что я там найду, пока без ордера на обыск. Этого обожателя я тоже знаю, зовут его Валериан Рептилло, и он тоже из бывших властителей жизни, а ныне бизнесмен. Я собираю о нем сведения…

— Интересно, помнит ли он, что делал шестого июня соответствующего года, — ехидно буркнула Эва — Потому что он как раз подходит под мою теорию.

— Я с этим согласен, — энергично вмешался Адам. — Я уже говорил, что сомневаюсь, чтобы ситца убила женщина. Они его маниакально обожали. Так что пригодился бы какой-нибудь подозрительный тип.

Возняк вспомнил сразу все, что слышал. Марленка говорила, что дядюшка вел себя со своими поклонницами жестоко, просто садистски, а эти две беспечные ведьмы утверждали, что, если бы Бартоша убил мужик, в парнике лежали бы два трупа валькирия пришибла бы убийцу.

Может, у нее просто рука не поднялась? Этот Рептилло тоже из партийной клики, к тому же важная шишка.

Свидетелей больше нет. Доказательств тоже нет. Как, холера их всех побери, он должен распутывать это убийство десятилетней давности?! Снова висяк? Опять компрометация? А вот кукиш вам! С маслом, с медом, хоть с горчицей!

— Я эту бабу не знаю, но сразу приписывать ей убийство не стал бы, — добавил еще Адам.

— Секундочку, — заговорила Эва, нахмурив брови. — Меня не было ни при каких обысках, поэтому не знаю, но он вроде как лежал в этой могиле… Я хотела сказать, в парнике — практически голый. Но ведь по городу он голым не бегал. Там остались какие-нибудь его вещи?

— Ты имеешь в виду одежду?

— Ну, визит родственников. Многих, многих родственников. Все номера заняты, — хозяин засуетился, поняв, что незнакомец не собирается просто так отступать. Его тон стал умоляющим. — Послушайте, просто уходите. Нам не нужны проблемы.

— Да что угодно. Ключи, бумажник, документы… Ботинки? Часы?

— Преступление открылось только через пять лет, за это время все могло пропасть. Хотя… Нет такого, чтобы все пропадало, разве что во время пожара или капитального ремонта, поэтому тут ты права, что-то должно остаться, хотя бы в виде тряпки…

— Честное слово, я не доставлю проблем. Стакан тёплого молока, и я сразу же отправлюсь в постель, — Доктор улыбнулся.

— Брючный ремень! Собака могла бы погрызть, но там не было собаки!

Джон не знал, что делать. Не мог же он позволить этому странному человеку рисковать своей жизнью на улице? Это не по совести, это не в его правилах.

Потом, с дальнего конца улицы донёсся звук тяжелых шагов, доспехи и кольчуга бряцали по кожаным одеяниям, и Джон запаниковал. Первый ночной патруль. Доктор тоже это услышал и с любопытством оглянулся. Приняв решение, Джон схватил незнакомца за воротник и втянул внутрь, быстро захлопнув дверь.

— Погрыз бы щенок, но там и щенка не было. Так что ничего. Ничего от покойного не осталось. Ни малейшего следа не было и нет, да и все дружным хором утверждали, что от начала до конца ничего чужого на участке не находили. Словно его там вообще никогда не было.

Джон с изумлением наблюдал за этим «Доктором», которому удалось сразу же почувствовать себя как дома, кинув своё пальто на спинку высокого стула и удобно примостившись на краю длинного стола.