— Да, — отозвалась Хлоя, указывая крохотным пальчиком на мать и Джессику. — Да.
«Да» было первым словом, которое она научилась произносить. Майкл считал, что оно означает «папа», но он ошибался. Оно означало: «Я на тебя смотрю». И еще: «Что все это значит?». И еще: «Какой забавный этот ваш старый мир!». Короче, оно означало и будет означать все, что угодно, до тех пор, пока Хлоя не научится выговаривать свое второе слово.
— Что же теперь будет? — спросила Джессика.
— Не знаю. Майкл говорит, что все позади, и мне бы очень хотелось ему верить, но мне почему-то кажется, что он лжет. Можно, конечно, попросить его уйти, но тогда Хлоя будет расти без отца. Или можно его простить, но тогда я буду знать, что у меня муж, который любит погуливать на стороне. В любом случае проиграю либо я, либо мой ребенок. И поэтому я не знаю, что делать.
Джессика и Наоко еще немного посидели молча, а когда Хлоя начала свое новое восхождение на вершину лестницы, обе запели ее любимую японскую песенку. Сперва Джессика неуверенно повторяла за Наоко, а потом пела все увереннее.
Маленькая кошечка потерялась:
Мяу, мяу, мяу,
Мяу, мяу, мяу.
Пес-полицейский растерялся:
Гав, гав, гав,
Гав, гав, гав.
Когда Хлоя добралась до вершины и взглянула на них сияющими глазами, обе женщины тоже засмеялись от счастья. И Хлоя вторила им, демонстрируя все свои блистающие непорочной новизной выросшие зубки.
Часть II
Семья из двух человек
10
Посреди квартала красных фонарей в Маниле находился бар «Киску потискай».
Этот бар появился здесь во времена Вьетнамской войны, и вначале его клиентами были, в основном, американские солдаты, желающие отдохнуть и поразвлечься. Затем времена изменились, и сегодня сюда заходили, как правило, бизнесмены-репатрианты, желающие подцепить девочку и уколоться. И музыка за тридцать лет тоже существенным образом изменилась.
На сцене все так же извивались и улыбались молодые женщины в бикини, а мужчины в рубашках с короткими рукавами все так же относили к своим столикам громадные кружки пива и, невозмутимо наблюдая за привычными танцами на сцене, прикидывали, осилят ли они сегодня какую-нибудь из этих кисок, или на этот раз им придется воздержаться.
Кирк стал завсегдатаем этого бара после того, как его уволили из школы аквалангистов в Цебу. Англичанин, владелец школы, очень извинялся: всего несколько месяцев назад он убедил Кирка переехать на работу из Сиднея на Филиппины. Однако разгул терроризма в здешних местах распугал большинство туристов, и Кирк целыми днями просиживал в своей лодке один.
Наверное, ему надо было вести себя со своим боссом пожестче. Но правда заключалась в том, что он был рад уехать из Австралии. Его девушка без устали болтала о том, «куда они вместе поедут», а Кирк нутром чуял, что туда, куда хочется ей, они вместе не поедут никогда. Раньше он абсолютно не сомневался в том, что когда-нибудь на ней женится, однако жизнь распорядилась по-своему. Вернувшись из Европы, Кирк уже не мог прикидываться, что их отношения остались неизменными. Он и сам сильно изменился. И не последнюю роль тут сыграла встреча с Меган.
Свою австралийскую девушку он потерял окончательно, а затем и работу на Филиппинах. Поэтому он часто заходил в бар «Киску потискай», наблюдал за этими акрами обнаженного женского тела на сцене и пытался растягивать выпивку так, чтобы не опьянеть к тому моменту, когда придется давать бармену отступное — фиксированную таксу за то, что на эту ночь бар остается без одной из своих работниц. После этого он отправлялся с девушкой в свой отель.
— Вы откуда? В каком отеле остановились?
Перед ним возникла стройная женщина в зеленом лайкровом бикини.
— Вы очень даже гвапо, — продолжала она, складывая из пальцев рамку для его лица.
— Спасибо, — ответил Кирк, хотя и знал, что слово «гвапо» («лапочка», «хорошенький» на местном диалекте), скорее, подходило погонщикам слонов, чем ему.
Как и большинство девушек в «Киску потискай», эта тоже представляла собой странную смесь застенчивости и бесстыдства. После того как они познакомились, девушка уперла руку в бок и, покачиваясь на высоких каблуках, слегка повертела бедрами.
— Мне всегда мало, — сказала она. — О! Мне всегда мало!
Он вежливо улыбнулся и посмотрел на сцену. Обычно здешние девушки танцевали в ленивом, лунатическом ритме. Сказывалась и скука, и постоянная усталость. На их стороне, конечно, была молодость (вряд ли кому-то из них было больше двадцати пяти лет), но если никто не платил за них на эту ночь отступное, то перед ними открывалась перспектива танцевать без перерыва до четырех утра. Правда, иногда местный диджей ставил такую музыку, которая словно возвращала их к жизни, и тогда они начинали смеяться, и распускали свои длинные черные волосы, и двигались с неподдельной радостью и свободой, потому что начинали танцевать не для глазеющих на них мужчин, а для самих себя.
Особого смысла в тех песнях, которые они любили, тоже не было. И хотя эти девушки являлись искренними поклонницами современной музыкальной попсы, все же к жизни их пробуждали совсем другие песни, те, которые зачастую оказывались на много лет старше их самих и уж тем более тех модных шлягеров, которые постоянно звучали на дискотеках по всему побережью. Это были песни, неподвластные моде.
Например, девушки из «Киску потискай» возвращались к жизни, слушая «Вздрогни» группы «Дом боли»; и «Без тебя» группы «Ваше Преосвященство»; и «Секс-бомба» Тома Джонса; и «Увидимся, когда ты вернешься» Кулио; и «Макарена» Лос дель Мара. Но самым беспроигрышным вариантом для них была песня «Девушка, как ты» Эдвина Коллинза.
«Да-да, — думал Кирк, — та самая девушка. Девушка, как Меган».
До чего же все это глупо. Он прекрасно осознавал всю глупость своих размышлений. Они провели вместе всего одну ночь, но как-то так случилось, что за эту ночь Меган забралась к нему под кожу. И не вылезала до сих пор. Может быть, кстати, именно потому, что их связывала только одна ночь. А может, и потому, что у него не было ни малейших шансов выбросить ее из головы. Но скорее всего потому, что она ему понравилась, а он ей не очень.
«Меган», — думал он, глядя на полтора десятка кружащихся по сцене девушек — все полуобнаженные, и все за умеренное отступное могут стать на эту ночь его. При желании он волен пригласить к себе двух или, если осилит, даже трех. При желании может объесться ими до тошноты и получить несварение желудка.
«Меган, Меган, Меган».
Он выпил еще пару коктейлей «Сан Мигель». Девушка в зеленом бикини от него не отходила, даже собственнически положила руку ему на плечо. В смутном, мерцающем свете «Киску потискай» он разглядел на ее животе шрам от кесарева сечения.
«Да, — подумал он, — большинство здешних работниц имеют детей. А иначе с чего бы они тут околачивались? Неужели им это нравится? Или их действительно вдохновляют жуткие мужики, которые сюда приходят?»
Видя, что он за ней наблюдает, девушка зажмурила глаза и открыла рот. И снова повертела перед ним своими худыми бедрами.
— О, мне всегда мало!
Понимая, что Меган сегодня ночью ему все равно не светит (а может, не светит никогда), он заплатил за девушку отступное и подождал, пока та переоденется. Когда она вернулась из раздевалки, Кирк почувствовал к ней искреннюю нежность. Вместо профессиональных бикини и каблуков на ней теперь были надеты до слез заурядные майка и джинсы, в каких ходят все простые цивилизованные люди. Стоило ей сменить костюм — и она превратилась из шлюхи в обыкновенную женщину, из тех, например, какие живут с вами по соседству.
Выйдя из радиуса действия вышибал и подальше от сладколицего бармена, хранящего под барной стойкой дробовик, девушки оказывались в полной власти своих клиентов. Им приходилось путешествовать по странным гостиничным номерам и с пожилыми немцами, и скандинавами, и англичанами, или даже с молодыми австралийцами, и они готовы были торговаться с ними о цене и часто платили за это жизнью.
Кирк не стал торговаться. Он просто отдал ей все, что было у него в кошельке, и сказал, чтобы она купила что-нибудь для своего ребенка. Она была ему благодарна.
— Мне всегда мало, Дирк! — шептала она ему в кромешной тьме филиппинской ночи. — О, Дирк, мне всегда мало!
Он понимал, что она говорит правду. При том устройстве мира, которое существует сейчас, всем нам всегда будет мало.
Меган устало поднималась по лестнице в доме, расположенном в квартале Санни Вью.
Ребенок в ее животе спал. Она (теперь Меган точно знала, что это она) всегда спала, когда Меган ходила пешком. Ритмичное покачивание материнского тела во время ходьбы успокаивающе действовало на эту нерожденную девочку, и она засыпала. И только когда сама Меган после трудового дня падала на кровать и пыталась забыться сном, в стенку ее матки тут же начинал барабанить маленький кулачок и ножка, причем, с пугающей силой.
«Ты моя девочка, — думала Меган, слегка похлопывая по своему теперь уже огромному животу рукой: это с некоторых пор стало для нее чем-то вроде ритуала. — Поппи, — думала Меган. — Доченька моя — Поппи. Скоро ты родишься».
На двадцать девятой неделе беременности Меган не узнавала своего тела. На груди проступили толстые синие сосуды. На животе и бедрах появились следы перетяжек, а вместе с ними — невыносимый зуд. Во сне ей приходилось просыпаться едва ли не каждый час — так сильно хотелось почесаться, или сходить в туалет, или Поппи давала ей изнутри хороший пинок.
И вот, поднявшись на верхний этаж, Меган выглянула в окно, посмотрела на расстилающийся внизу серый бетонный пейзаж и вдруг почувствовала схватку в животе.
Ощущение было, скорее, неприятным, чем болезненным, и, хотя сердце у нее в панике забилось чаще, она прекрасно понимала, что эта схватка ненастоящая. Это была так называемая схватка Бракстона-Хикса. Ложная схватка — что-то вроде репетиции перед премьерой.
Меган опустилась на холодную бетонную ступеньку лестницы и подождала, пока неприятные ощущения пройдут. Мимо нее промчался бледный ребенок на велосипеде, но она невозмутимо продолжала массировать ноги и слегка поглаживать живот.
— Еще рано, Поппи, — шептала она. — Еще немного рановато.
С трудом заставив себя встать, Меган подошла к двери миссис Марли. Из-за двери раздавался тяжелый ритм рока, от которого вздрагивала даже дверь квартиры. Вздохнув, Меган позвонила. Никакого ответа. Она снова позвонила, а затем настойчиво постучала. Наконец миссис Марли открыла дверь. Музыка ударила Меган в лицо, словно порыв раскаленного воздуха из печи, и она почувствовала тошноту. Миссис Марли с сигаретой во рту подозрительно оглядела ее.
— Дейзи там, — прохрюкала она, а потом сказала с гадкой усмешкой на лице: — И тебя, дорогуша, бросили в интересном положении?
Меган не стала отвечать, просто вошла в квартиру. В ней царили еще больший беспорядок и запущенность, чем раньше. Казалось, повсюду были разбросаны грязная одежда и вонючие остатки еды. Под ногами валялись сломанные игрушки, а, кроме того, многочисленные кассеты и компакт-диски. Дейзи лежала на диване, укрытая до подбородка одеялом, и держала в тоненькой ручке наполовину съеденное шоколадное яйцо.
Меган присела к ней на диван и улыбнулась. Потом оглянулась на миссис Марли и попросила:
— Вы не могли бы выключить музыку?
— Это мой брат, — объяснила она. — Уоррен. Он говорит, что такую музыку надо слушать громко, иначе не получишь удовольствия. Из-за этого его уже выгнали из одной муниципальной квартиры.
В комнату вошел, дымя самокруткой, ленивый молодой человек в теплом спортивном костюме фирмы Адидас. Он вытащил сигарету изо рта и внимательно посмотрел на Меган.
— Прошу вас, вы не могли бы выключить музыку? — обратилась она к нему.
— Пошла к черту, сучка, — ответил молодой человек. — Я имею на это право и не собираюсь слушать сучек вроде тебя.
Он повернулся и ушел в спальню, излучая злобу и негодование. Меган сдалась и снова повернулась к Дейзи.
Ребенок жаловался на боли в желудке. Меган осмотрела ее, смерила температуру, а затем понюхала недоеденное шоколадное яйцо. Вроде бы ничего подозрительного.
— Дейзи! — сказала Меган.
— Да, мисс?
— Тебя в школе кто-нибудь обижал?
Пауза.
— Элвис отнял у меня деньги на сладкое.
— Ужасно! — не сдержалась Меган. — А ты не пробовала поговорить с учителем? Или с мамой Элвиса?
Молчание.
— Я считаю, что у нее аппендицит, — поставила диагноз миссис Марли. — Его надо вырезать.
— Но я не нахожу у Дейзи аппендицита, — ответила, вставая, Меган. — Просто ее запугали в школе.
— Кажется, ты уже и раньше ошибалась, дорогуша, не так ли? — вспылила миссис Марли. — Несмотря на всю твою учебу. Ходят тут всякие! Ничего не понимают в болезнях! И никто мою Дейзи не запугал, заруби себе на носу!
— Миссис Марли… — начала Меган, а потом вдруг увидела Это. Оно выглядывало из-под сломанного дивана, замаскированное под коробку из-под пиццы. Шприцы. Меган быстро вскочила на ноги и бросилась к телефону.
— Куда вы звоните, уважаемая леди? — всполошилась миссис Марли.
— В службу социальной защиты.
Миссис Марли не стала терять времени и немедленно позвала из спальни брата. Меган ничуть не сомневалась в том, что эти люди сейчас закатят сцену. Они орали в два голоса, как сумасшедшие, тяжелый рок грохотал, как прежде, ребенок начал плакать.
Голос автоответчика в трубке сказал, чтобы Меган дважды нажала кнопку со звездочкой, но она не успела этого сделать, потому что он напал на нее сзади. Рукой схватил за шею и начал оттаскивать от телефона.
«Ничего страшного, — думала она, — я должна с этим справиться. Четыре года в школе карате чему-то меня научили. Я знаю, что надо делать. Ударить каблуком ему под коленку. Попытаться отодрать ногтями кусок плоти от бедра. Найти на его запястье болезненную точку». Но в голове почему-то вдруг образовалась полная пустота. Она не могла вспомнить ни одного из тех уроков, которые Рори прилежно преподавал ей по пятницам в течение целых четырех лет.
Между тем, выкрикивая непристойности, Уоррен Марли ударил ее головой об стену, потом оттащил назад и ударил снова. Словно безвольную спортивную грушу.
— Ты, сволочь, я свои права знаю! — вопил он, словно в бреду. — Ты, корова паскудная, у меня есть права, и я желаю делать, что мне нравится!
Четыре года прилежных занятий в школе боевых искусств — и она не может вспомнить ни одного приема. Рори возился с ней с полной отдачей — а когда понадобилось, она оказалась беспомощна, как ребенок. Четыре года, одетая в белую спортивную форму, она отрабатывала удары руками и ногами, делала блокировку — а теперь не может найти в своей голове ничего. Как будто, считая себя крутой, она просто прикидывалась, напускала на себя форсу, а теперь встретилась лицом к лицу с реальной жизнью.
Единственное, что Меган могла делать, это прикрываться руками и думать: как там моя доченька?
Время было уже за полночь, а знаменитый греческий курорт Ратарзи еще кишел людьми.
В подавляющем большинстве все они были загорелыми и подвыпившими англичанами. Современными мальчиками и девочками, которые приехали сюда поразвлечься и погреться на солнышке. А это развлечение состояло, в основном, в том, что они превращали старинную и очень живописную рыболовецкую деревушку в блевотницу.
Кэт была старше всех по крайней мере на десять лет, однако по сравнению с ними выглядела гораздо лучше. Тут сказывалось все — и их нездоровая пища, и нездоровый, то бишь повальный секс, и литры выпитого алкоголя.
Но самое главное, что выделяло ее из этого сборища, — это одиночество.
Сначала предусматривался совсем другой сценарий. Кэт не должна была ехать в отпуск одна: предполагалось, что она поедет вдвоем с Бригитт. Но тут случилось, что Дигби снова попросился к ней под крылышко, и планы подруги моментально изменились, и поэтому Кэт оказалась в Ратарзи одна.
— Что случилось с Дигби и с его пустышкой? — спросила Кэт.
— Их связь не сработала, — улыбнулась Бригитт. — Очевидно, период его регенерации оказался для нее слишком длинным.
— Регенерации?
— То есть времени, которое нужно мужчине, чтобы восстановить свою потенцию, — пояснила Бригитт. — Чтобы он снова был в строю.
— В строю? Ах, в строю!
— Кэт, эти молодые девчонки совсем не такие, как мы. Они с легкостью уводят таких мужчин, как Дигби, и ждут, что те будут их трахать дважды или трижды за ночь. А Дигби уже сорок пять лет, и он не лучший кандидат для таких упражнений. Даже если он начнет принимать каждый день аспирин. Тебя, кажется, это удивляет?
Кэт пыталась говорить нейтральным тоном. Но ей вспомнилась та груда отпускных фотографий, которую Бригитт планомерно скормила бумагорезательной машине.
— Меня ничуть не удивляет, что между ними ничего не получилось, — сказала Кэт. — Меня удивляет, что ты принимаешь его обратно. После всего, что он тебе сделал.
Но Бригитт предпочла не заострять на этом вопросе внимания, словно речь шла о простом бизнесе, к которому вопросы униженной чести и достоинства не имели никакого отношения.
— Знаешь, — беззаботно сказала она, — он меня не напрягает. Мне с ним весело. Мы решили продолжать. Если честно, я не уверена, что можно надеяться на большее. Так живут все взрослые люди, тебе не кажется?
Кэт надеялась, что сама она никогда не станет вот таким взрослым человеком.
И поэтому отправилась в Ратарзи одна, и гуляла теперь по грязным, превращенным в помойку улицам, поражаясь своим соотечественникам на отдыхе и испытывая к ним отвращение. «И почему я не поехала в какой-нибудь пеший поход по озерам в компании благовоспитанных немцев или вежливых японцев?» — с тоской думала она. А потом она увидела его. С трудом держась за стену, он стоял в разорванной рубашке, с бутылкой пива в каждой руке.
Это был Джейк, сын Рори.
Со всех сторон его окружали хихикающие девчонки в мини-юбках, которые еще больше подчеркивали его беспомощное состояние.
Кэт взяла его за руку, вывела из круга хихикающих девиц и подождала, пока его вырвет в одну из парковых урн.
Потом повела в лучший из сохранившихся в Ратарзи ресторанов, который в это время суток был почти пуст. Вообще-то, Ратарзи в последнее время перестал славиться своими винами и вкусной едой.
— Нельзя ли у вас выпить кофе? — спросила Кэт официанта.
Официант заметно вздрогнул. Очевидно, он подумал, что неприлично такой старой калоше, как она, путаться с таким молодым мальчиком, как Джейк.
— Кофе подается только вместе с едой, — ответил официант.
— Тогда мы поедим, — ответила Кэт металлическим тоном, который обычно берегла для нерадивого кухонного персонала. — Ведь ты же не откажешься что-нибудь съесть, Джейк?
Джейк сумрачно кивнул в ответ головой, и тогда официант с недовольным видом отвел их к одному из столиков. И тут Джейк наконец ее узнал.
— Кажется, я съел какую-то гадость, — как бы извиняясь, сказал он.
Кэт засмеялась.
— В пятнадцать лет нам часто приходится есть всякую гадость.
— В шестнадцать, — поправил ее Джейк. — На прошлой неделе мне исполнилось шестнадцать. Отец подарил мне это путешествие. Десять дней в Ратарзи с моей подругой Джуд. — Он оглядел сидящих кое-где пожилых туристов. — Даже не знаю, куда подевалась старушка Джуд.
— Bay! — воскликнула Кэт. — Каникулы в Ратарзи в качестве подарка на шестнадцатилетие! Почему бы твоему отцу не подарить тебе хороший велосипед или компьютерную приставку?
Джейк пожал плечами.
— Не знаю.
— Как поживают твои родственники?
— Мать не очень. Она потеряла ребенка. Кажется, это называется выкидыш.
Кэт начала соображать, сколько лет должно быть сейчас Эли. Сорок пять? Сорок шесть? И у нее уже есть сын и дочь. Но, очевидно, некоторые женщины никак не могут остановиться. Они не хотят понять, что хватит уже делать детей, — пора их воспитывать.
К ним подошел официант.
— Вы готовы сделать заказ?
Джейк подозрительно изучил меню, словно ничего подобного никогда в жизни не видывал.
— Мне пожалуй, вот это. Винегрет.
Глядя в потолок, официант громко вздохнул.
— Мне тоже, — сказала Кэт.
— Винегрет, — с презрением в голосе пояснил официант, — это салат, только с заправкой.
— Мы знаем, — спокойно ответила Кэт. — Но мы сидим на диете Аткинса.
Официант ушел. Кэт и Джейк улыбнулись друг другу. Такого с ними не случалось уже очень давно.
Официант вернулся с двумя чашками кофе и двумя серебряными тарелками с винегретом. Они оба одновременно попробовали то, что было на тарелках, и оба от отвращения сморщились.
— Ужасно, — сказал Джейк.
— Да, — согласилась Кэт. — Зато в следующий раз ты будешь знать, что это за штука.
Он неприязненно посмотрел на кофе.
— Спасибо, конечно. Но ты понимаешь…
— Все нормально, Джейк.
— Ты так ко мне добра.
— Тебе просто повезло, что я не твоя мачеха, — ответила Кэт.
Не зная, что сказать, он грубо расхохотался. Она взглянула на него и поняла, что на самом деле он все еще обыкновенный ребенок.
— А как твой отец?
— Отец хорошо.
— Передай ему мои… ну, ты знаешь. Скажи ему, что я передавала ему привет.
— Передам.
Кэт попыталась представить себе, как теперь живет Рори, но ничего не могла придумать. Может, он нашел новую женщину, с которой вступил в спокойные, длительные отношения? Или все еще в поисках? Но любая из этих мыслей отзывалась в ее сердце болезненным уколом. Должно быть, это странное состояние — быть мужчиной, от которого не может родиться детей. Неужели все его связи из-за этого оканчиваются ничем? Внезапно Кэт разозлилась на себя.
Она отказывалась признавать, что отношения между мужчиной и женщиной могут быть серьезными, только когда включают в себя детей. Как же тогда назвать то, что было у них с Рори? Пустым времяпровождением. А это совсем не так.
Кэт посмотрела на Джейка и впервые увидела в его мягких юношеских чертах что-то от угловатой физиономии Рори. До чего же она по нему скучала! Оказывается, она даже не осознавала, как сильно по нему соскучилась. Ее обуревали чувства, совсем не похожие на те, которые остаются после разрыва с очередным мужчиной.
Она чувствовала себя так, словно потеряла члена своей семьи.
Вслед за агентом по недвижимости Паоло и Джессика прошли в огромный, примыкающий к дому сад.
Вокруг стояла тихая и спокойная загородная ночь. В темноте поблескивали огни бассейна, отчего голубая вода искрилась и играла всеми цветами радуги.
— Для частного бассейна он считается большим, — сказал агент.
— Очень красивый, — одобрила Джессика. — Лампочки под водой. Мне нравится.
— Не все клиенты желают иметь бассейн, — продолжал агент в каком-то нежданном для самого себя приступе честности, который обычно ведет к снижению цены продаваемого товара. — Слишком много хлопот. Хотя, — тут же поправился он, — надеюсь, что в округе найдутся специалисты по его обслуживанию. И, кроме того, вам же нечего опасаться, потому что у вас нет детей.
— Пока нет, — ввернул Паоло, вовремя заметив, как сильно вздрогнула жена. Ему стало тоскливо. Неужели ее никогда не оставят в покое?
— Может быть, нам осмотреть дом? — спросила Джессика.
После того как доктор сказал, что она достаточно оправилась после выкидыша, они с Паоло вновь решили пройти через искусственное оплодотворение. Но оказалось, что последствия выкидыша все еще дают о себе знать, и процедура не сработала.
Каждый вечер Джессика дисциплинированно вводила в себя лекарства, повышающие репродуктивную функцию, так что ее задница вскоре покрылась узором из синяков. Но не повысила, а наоборот, загнала эту самую функцию в тупик. Ей провели бесчисленное множество сканирований, которые ко дню «X», то бишь к моменту созревания яйцеклетки, становились едва ли не ежедневными.
Свое участие в процессе Паоло считал предельно тривиальным: в тот день, когда созревшее яйцо должны были извлечь из Джессики, он, в свою очередь, должен был выдать порцию спермы в пластиковую пробирку. Главная работа выпала на долю его жены.
И вот, в день «X» они извлекли из нее двенадцать полноценных яйцеклеток, а затем их успешно оплодотворили. Две из них пересадили в матку к Джессике, но когда через две недели ей провели анализ на беременность, то он оказался негативным. Сканирование показало, что обе оплодотворенные яйцеклетки попросту растворились, исчезли без следа, как слезы во время дождя. На том дело и кончилось.
Не понадобилось даже выкидыша. То есть осталось это чувство опустошительного разочарования, это сознание унылого бессилия от того, что все походы по врачам, все инъекции, все долгие часы лежания на гинекологических креслах с задранными вверх ногами оказались напрасными.
Но с потерей ребенка это нельзя было сравнить. В данном случае не было никакой крови, никакой боли. Искусственное оплодотворение скорей напоминало тест на выживаемость, сопровождаемый прекрасным сном. Сном, от которого в один прекрасный момент им предстояло проснуться.
В течение неизвестного количества дней (а может быть, часов, или минут, или секунд — кто знает?) внутри ее матки находились две оплодотворенные яйцеклетки. Потенциальные дети? Нет, самые настоящие дети. Ее дети. А потом они исчезли, словно их никогда не существовало, и после сквозь зубы произнесенных акушеркой соболезнований они с Паоло вдруг снова оказались вдвоем, на Харли-стрит, — бездетная пара, которой оставалось только наблюдать со стороны, как другие мужчины и женщины нянчатся со своими реальными, а не виртуальными детьми.
— На этом стоп, — сказала Джессика.
— Не загадывай, — возразил Паоло.
— Посмотри на меня. Искусственное оплодотворение не помогло, а если бы и помогло, никто не знает, как бы оно повлияло на ребенка.
— Послушай, Джесс. Это не твои слова. Это в тебе говорит какой-то пошлый таблоид, в котором печатаются разные страшилки.
— Никто не знает, как искусственное оплодотворение влияет на ребенка, — упрямо твердила она. — Да и кто это может знать? Для врачей это еще одна короткая процедура, а я где-то читала, что искусственное оплодотворение — это генетическая бомба замедленного действия.
— Мало ли на свете детей, зачатых совершенно нормально, но при этом больных? Никто не может гарантировать отсутствие у ребенка проблем. По-моему, ты боишься совсем не этого. Ты боишься еще одного провала.
Джессика отвернулась от него.
— Оставь меня в покое. Ты слишком жестокий по отношению ко мне.
— Ты сделала все, что могла. Но мы не должны сдаваться после первой же неудачи. Есть и другие клиники, гораздо лучше.
— А каковы шансы, что в этих клиниках что-то получится, Паоло? Во всех клиниках вероятность успеха не превышает двадцати пяти процентов. Ну, допустим, тридцати. И это в самом лучшем случае. Этого слишком мало.
— Да, но в статистику включены все женщины. Пожилые. С серьезными болезнями. К тебе это не относится, Джесс. Твои шансы гораздо выше, чем среднестатистические. Давай сделаем еще одну попытку, и у нас все получится.
— У нас? — Она засмеялась. — Это что, совместный бизнес?
— Я бы тоже прошел через это вместе с тобой, если бы мог. Делал бы себе разные инъекции. Травил бы себя разными лекарствами. Мне бы очень хотелось разделить с тобой этот груз.
Она грустно смотрела в пол.
— Я знаю, Паоло.
— Ну, так что? Еще одна попытка?
Джессика покачала головой.
— Больше никаких попыток.
— О, я тебя прошу, Джесс!
Но, глядя на нее, он видел, что приговор ее окончательный и обжалованию не подлежит. Она была раздавлена случившимся и потеряла всякую уверенность в себе.
— Потому что, какие бы гарантии они ни давали, гораздо больше вероятность, что ничего не получится. Да, все закончилось неудачей. Мне очень жаль, Паоло. Но у меня такое чувство, словно у меня отняли лучшую часть меня.
Поэтому в свободное время они стали заниматься тем, что выбирали себе дом где-нибудь за городом, в таких местах, куда уезжают желающие поселиться подальше от лондонской суеты, но в то же время не слишком далеко от Лондона. Чтобы все было как в городе, только за его чертой, так назвал это бегство агент по недвижимости. Между прочим, в последнее время это стало очень модным.
Джессика объясняла свое желание тем, что вокруг их дома стала исчезать зелень. Даже в их престижном районе в последнее время появились банды хулиганов и торговцы наркотиками. Город заметно опошлялся и опускался. Его жителям все труднее было держаться в рамках приличий. Но Паоло прекрасно понимал, что ничего общего с разгулом криминала за порогом их дома решение Джессики не имеет.
Все дело было в маленькой комнатке в их доме, в которую недавно был положен новый ковер, и выкрашены в желтый цвет стены, и поставлена детская кроватка с пятого этажа универмага «Джон Льюис». Они должны были убежать из этого дома, потому что эту комнатку они приготовили для своего неродившегося ребенка, а теперь у них не хватало духу вернуть ее в прежнее состояние. Гораздо проще было просто переехать.
Вслед за агентом по недвижимости Паоло оторвался от искрящейся поверхности бассейна и вошел в дом. Последний поражал своим великолепием — одно из тех добротных зданий, которые перед войной строили себе зажиточные горожане в поисках чистоты и свежести. Только непонятно, зачем им вдвоем с Джессикой столько свободного пространства?
Из соседней комнаты послышались голоса Джессики и агента. Он вошел туда и похолодел от ужаса. Комната была детской.
На полу лежали забытые детские игрушки. Вот громадная лягушка. Несколько музыкальных плюшевых мишек. Вот конструктор, собранный по моделям из серии «Мои первые книжки». А в конце комнаты, как алтарь, чистая и белая детская кроватка.
— Здесь замечательно высокие потолки, — расхваливал агент, раздавив ненароком какого-то игрушечного поросенка под ногами.
В мгновение ока Паоло оказался рядом с женой.
— Джесс?
Ему было все равно, где жить. Главное — рядом с женой. Наглухо закрыть все двери и сделать так, чтобы ее оставили в покое.
Она не отрываясь смотрела на кроватку.
— Так приятно слышать, когда по полу шлепают маленькие детские ножки, — безжалостно продолжал агент. — И в округе, кстати, есть вполне приличные школы.
Джессика в ответ задумчиво кивала головой, как будто вслушиваясь в какой-то внутренний голос.
— Все это уже вырвали из меня с корнем, — сказала она. — Выпотрошили и выбросили на помойку.
Голос женщины звучал спокойно и деловито. Но Паоло видел ее глаза и знал, что происходит у нее в сердце: оно разрывалось от невыразимого словами горя.
Паоло подумал, что, вполне вероятно, его брат прав. И после рождения ребенка женщины действительно меняются. Тут Паоло за неимением опыта не мог сказать ничего определенного. Ему просто захотелось, чтобы его брат однажды пришел к нему домой и посмотрел, как меняется женщина, у которой нет и не может быть детей.
11
Доктор Лауфорд раньше не был у нее дома. Когда он пришел, Меган застыдилась царящего в квартире беспорядка: на радиаторе сушились трусики, на полу то тут, то там валялись забытые медицинские книги.
Однако, когда его сильные, ловкие пальцы заскользили по ее лицу, она застыдилась того, что он уделяет ей столько внимания.
«Стыдливость, — подумала Меган. — Какая может быть стыдливость по отношению к доктору?»
Одна половина ее лица была исцарапана до крови, на лбу вспухла болезненная, пульсирующая шишка, однако больше всего у нее болели руки, которые приняли на себя основной удар. Оказалось, что только это она и усвоила на уроках у Рори: загораживаться от ударов руками. Не так уж и мало, если поразмыслить.
Лауфорд собрался измерить ей кровяное давление, но тут раздался звонок домофона. На маленьком, висящем на стене мониторе Меган увидела лица Джессики и Кэт.
— Мои сестры, — объяснила она Лауфорду.
Сестры поднялись по лестнице, и при виде Меган Джессика ударилась в слезы.
— Все в порядке, Джесс.
— Какие сволочи! — выругалась Кэт. — Им хоть что-то за это будет?
— Почти ничего, — ответила Меган. — В Санни Вью и не такое бывает.
— А как ребенок? — Джессику больше всего волновал именно этот вопрос.
— С ребенком все в порядке. Да и со мной тоже.
— Как там моя маленькая Поппи? — не унималась Джессика.
— Не волнуйся. Мне в больнице сделали сканирование. Ребенок чувствует себя нормально.
— Ты не можешь работать в таком опасном месте! — воскликнула Кэт.
— То же самое и я ей твержу, — встрял в разговор Лауфорд. Три сестры почтительно к нему обернулись. — Эти животные не заслуживают нашу Меган. После экзаменов пусть займется необременительной частной практикой на Харли-стрит.
Меган не совсем поняла, шутит он или говорит серьезно. Затем воспользовалась минутной паузой и представила присутствующих друг другу.
— Однако продолжим, — сказал Лауфорд. — Мне надо смерить Меган давление.
Меган села на кровать и засучила рукав. Кэт с Джессикой молча наблюдали за процедурой измерения.
— За вами придется понаблюдать, — сказал Лауфорд, закончив измерение.
— Что? Как?
— Сто восемьдесят на девяносто пять.
— И в больнице было то же самое, — вздохнула Меган. — По идее оно уже должно упасть.
— Совершенно верно, — согласился Лауфорд.
— Но ведь меня избили! — размышляла вслух Меган. — Я еще долго не смогу успокоиться.
— Все равно, если дело в нервах, то давление должно было упасть, — возразил Лауфорд. — А если оно не упало, значит… Значит, мы подождем и понаблюдаем за вами, верно?
Меган грустно улыбнулась.
— Подождем и понаблюдаем, — согласилась она.
У Джессики из глаз вновь закапали слезы.
— В чем дело? — спросила она. — Что с ее давлением?
— Мы за ней понаблюдаем, — повторил Лауфорд. — Но сейчас мне нужно в полицию. После расправы над Меган этого молодого человека отправили в ближайшее наркологическое отделение, где выдали предписанную ему дозу метадона. Причем, когда ему показалось, что медсестра слишком копается с выдачей метадона, он напал и на нее. Так что разрешите откланяться, уважаемые леди. Меган, жду вас в скором времени в клинике.
Он ушел. Кэт отправилась ставить чайник.
— Меган, — испуганно спросила Джессика, — что у тебя с давлением?
— Разве ты не знаешь, что такое предродовая эклампсия, Джесс?
Джессика покачала головой, и Меган подумала, что она, действительно, не может ничего об этом знать. Потому что ее сестра прочла массу книг об эндометриозе. Стала экспертом в вопросах невынашивания и экстракорпорального зачатия (то бишь искусственного оплодотворения). Она могла сама прочесть лекцию о подвижности сперматозоидов и о гормональных препаратах, повышающих репродуктивную функцию женщины. Она знала все, что касалось попыток забеременеть и выносить ребенка. Но Джессике абсолютно ничего не было известно о тех опасностях, которые подстерегают женщину, когда ребенок уже близок к рождению.
Да и откуда ей об этом знать?
— Эклампсия — это предродовая гипертония, — объяснила Меган. — Высокое кровяное давление во время беременности. Очень часто его трудно отличить от простой гипертонии, которая бывает у всех прочих людей от излишнего веса, от разных стрессов и других известных причин. Разница только в том, что эклампсия не имеет ничего общего с этими причинами. Она бывает только у беременных.
В комнату вошла Кэт с надорванным пакетом молока в руках.
— Этому молоку уже целая неделя, — сказала она. — Хочешь сбегаю в магазин и принесу тебе чего-нибудь поесть?
— Я не собираюсь больше пить чай, — пробурчала Меган. — Так тебе интересно, Джесс, что я тебе рассказываю?
— Разумеется, интересно! — с жаром отозвалась Джессика. — Ты же моя сестра! А Поппи моя племянница!
— Хорошо, — согласилась Меган. — Эклампсия возникает тогда, когда в тканях матки скапливается слишком много крови. Это связано с функцией материнского организма — питать плод через плаценту.
— Да, но ведь этот идиот на тебя напал, — неуверенно возразила Джессика. — Разве от этого не может подняться давление?
— Разумеется, может, — ответила Меган. — Но в таком случае оно должно быстро пойти вниз. Никто в точности не знает, отчего возникает эклампсия. И какой у нее спусковой крючок. Но мы надеемся, что она пройдет.
— А если не пройдет? — спросила Кэт.
Перед глазами Меган проплыли недоношенные дети, которых она видела во время практики в Хамертоне. Крошечные, морщинистые создания, закутанные в шерстяные пеленки, потому что они были слишком малы, чтобы поддерживать собственный теплообмен. И их родители, которые наблюдали за ними сквозь пластиковые стекла инкубаторов. Многие из них стали совершенно нормальными детьми. Но многие так и не смогли выжить.
Меган глубоко вздохнула. Внезапно на нее напала страшная усталость. Ей надоело объяснять сестрам подробности своего состояния.
— Если давление не упадет, значит, это эклампсия. И надо ждать преждевременных родов. Причем с помощью кесарева сечения, потому что сам ребенок не сможет себе помочь.
— Но ребенку это не повредит? — не унималась Джессика.
«Двадцать девять недель», — думала Меган. Ее дочь еще не готова родиться на свет. И в ближайшее время не будет готова. Легкие у нее еще слишком слабы, чтобы дышать воздухом. Если она родится в ближайшие два месяца, то все еще будет считаться недоношенной. А если родится в ближайшие семь дней, то за ее жизнь врачам придется бороться. Значит, им с Поппи надо продержаться как можно дольше.
— Надеюсь, что нет, — вслух ответила она Джессике. — Но к преждевременным родам нам все же придется подготовиться. И к тому, что ребенку придется наверстывать сроки в инкубаторе.
— Ты имеешь в виду, что она будет слишком мала?
Двадцать девять недель. И сканирование показало, что Поппи абсолютно соответствует этому сроку беременности. Акушерка в больнице сказала, что Поппи сейчас весит чуть меньше килограмма. Надо же: маленькая человеческая жизнь — а весит меньше пакета с молоком. Моя маленькая доченька, думала Меган.
— Да, я именно это имею в виду.
Меган пыталась говорить бодрым голосом. Она не стала рассказывать сестрам об истинном смысле эклампсии, от которой в старые добрые времена часто умирали и мать, и ребенок. По-другому это называется заражением крови. Фактически это тяжелая судорожная форма токсикоза, когда кровь отравляется настолько, что во время родов начинаются конвульсии, плацента разрывается, и оба — и мать, и плод, — умирают от потери крови в течение пятнадцати минут. В наши дни такое случается, конечно, редко, потому что врачи делают все возможное, чтобы токсикоз не зашел слишком далеко. Но все равно, такой вероятности нельзя исключать. Несмотря на современные технологии, жестокие законы жизни и смерти действуют и сегодня.
Но об этом Меган не стала рассказывать своим сестрам. Один из неписаных законов ее профессии гласил, что пациентам нельзя рассказывать всего.
— Я звонила отцу, — сообщила Кэт. — Он тоже очень волнуется.
— О, Кэт! — Меган внезапно снова превратилась в младшую сестру. — Зря ты его вмешиваешь в эти дела. С нами все в порядке.
— Тогда я позвоню ему снова и скажу, что с вами все в порядке.
Их отец находился сейчас в Лос-Анджелесе, куда его вызвали для нескольких кинопроб. Джек Джуэлл не снимался в кино с 1971 года, когда у него была небольшая роль в фильме «Не без брюк» («Удачный контраст со всеми этими надоевшими, несмешными телевизионными сериалами» — писал корреспондент из «Дейли Скетч»). Там он играл ужасного английского террориста. Но англичане никогда не жаловались на Голливуд за то, что там их выставляют в ложном свете.
Пока они дискутировали на тему, звонить отцу или нет, в дверь снова позвонили.
— Это, наверное, мама, — призналась Джессика.
От такого известия Кэт даже вздрогнула.
— Вот видишь, — попыталась оправдаться Джессика, — ты позвонила отцу, а я позвонила маме.
Оливия вошла в квартиру, распространяя вокруг себя аромат Шанель № 5 и Мальборо. В подарок она принесла с собой бутылку красного вина, как будто пришла на званый обед.
— Знаешь ли ты, что в коридоре лежит какой-то ужасный мужчина с косичками на голове? — спросила она Меган, подходя к кровати. — Это, наверное, какой-то бродяга. Может, нам вызвать полицию, чтобы они выставили его вон?
Потом она передала Джессике бутылку и поцеловала Меган в здоровую щеку.
— Ах, детка, что они с тобой сделали! — вздохнула она.
— Пожалуй, я схожу и куплю молока, — мигом собралась Кэт.
Но не успела она спуститься по шаткой лестнице, как Оливия позвала ее по имени. Кэт не обернулась и не стала останавливаться. Оливия, однако, оказалась для своего возраста очень проворной: на высоких каблуках она нагнала Кэт внизу и снова позвала. На этот раз Кэт обернулась и встретилась лицом к лицу с матерью.
По сравнению с тем, какой она ее помнила, Оливия выглядела постаревшей. Боевой раскрас на ее лице был сделан топорно. Сколько времени они не встречались? Пять лет? Точнее, со дня свадьбы Джессики. Но на свадьбе так легко друг друга избегать.
— Ты слишком спешишь, моя девочка, — сказала Оливия.