Госпожа Олдяк каждую молодую и красивую женщину воспринимала как личное оскорбление. Или скорее как мину замедленного действия. К сожалению, она имела на то основания, ибо ее благоверный, пан Анджей Олдяк, был бабник — каких поискать. Единственное, что его хоть как-то сдерживало, это чувство прекрасного. Он был эстет.

Худосочность, косенькие глазки, кривенькие ножки, солидный возраст и мощные запасы сала на боках не производили на нею впечатления. Клара, к несчастью, ни одним из вышеперечисленных достоинств не обладала. А посему когда они с паном Олдяком несколько лет тому назад работали вместе, он обхаживал ее с напором настоящего бугая. Ну, скажем, чуть-чуть просвещенного бугая. Клара на домогательства шефа не реагировала, и сотрудничество их быстро прекратилось, к вящей, правда недолгой, радости госпожи Мариэтты.

Однако быстрый разрыв служебных контактов привел к некоторым неувязкам в делах, и так или иначе Кларе пришлось теперь встретиться с бывшим шефом. Требовалось вырвать у него некоторые рукописи и не до конца реализованные авторские договоры, а взамен отдать документы, мягко говоря, компрометирующие господина Олдяка. Ну, и заключить серьезный пакт о ненападении. Что пан Олдяк — весьма талантливый аферист, мошенник и просто сволочь, Клара знала прекрасно, а он знал, что она знает.

Хуже того, знала и авторша, то бишь — я. Но меня тогда эти нюансы никак не волновали, я все дела свалила на Клару.

Инициатива встречи на дому исходила именно от самого пана Анджея Олдяка, он не хотел, чтобы о его промашках узнали на работе. А к капризам дорогой женушки так привык, что давно престал обращать на них внимания. Вообще-то человеком он был пунктуальным, время ценил, искусное мошенничество требует тонкого расчета, а вот сейчас опаздывал. А ведь в этой встрече он был чрезвычайно заинтересован. Клара тоже.

Она вдруг почувствовала, что пауза слишком затянулась, и прервала гнетущее молчание:

— Пан Олдяк не оставлял для меня материалы? Может, какие-нибудь документы?

— Что я ему, секретарша, что ли? — обиделась пани Мариэтта.

Дамы не успели обменяться дальнейшими любезностями, так как зазвонил телефон. Клара бросила мимолетный взгляд на телефон в надежде, что сейчас выяснится, ждать хозяина дома или нет. Ее зажатость была столь очевидна, что супруга из принципа решила не торопиться: куда спешить, пусть девка подергается, а этот подлец тоже подождет…

Салон был большой, а телефон стоял далеко. Пока пани Мариэтта, переждав несколько звонков, очень медленно сползла с кресла и проплыла половину пути, включился автоответчик, а вместе с ним и сам Олдяк.

Дальнейший отчет о происшествии мы прослушали в записи с мобильника Клары.

— Сними трубку, чтоб тебя разорвало! — рявкнул разъяренный Олдяк. — Сотовый у тебя разрядился, дурында, возьми, мать твою, трубку!

Меньше всего госпожа Мариэтта хотела делиться с посторонними этим интимным диалогом с мужем, поэтому остаток расстояния она проделала полугалопом. Схватив трубку, она прервала мужнины излияния чувств.

Клара могла слышать только половину разговора остальное застряло в мобильнике:

— Да я же сняла! Ты где? Что ты? Не поняла… Как ты ко мне? Но здесь эта… Эта девушка… Она тебя ждет! Как я ей?.. Да, я ведь слушаю…

Она вдруг замолчала и после длительной паузы с ужасом произнесла:

— Как? Все? В банке? Там больше про… Сколько? Шестьдесят тысяч? Наличными? Ты сдурел! Но я сегодня не успею! Какой знакомый? Как — Севериан? Какой-такой Севе… Хорошо, хорошо… — Снова пауза, и вдруг отчаянный крик души: — О-о-о-ох!

Слушая только одного участника диалога, Клара не могла сделать определенных выводов, но подозрения возникли, и она ждала, что будет дальше.

— Боже милостивый… — сказала перепуганная пани Мариэтта, все еще прижимая к уху уже замолкшую трубку.

Вернув ее на место, секунд десять она стояла неподвижно, видимо что-то соображая, затем повернулась к Кларе. Теперь на ее лице и в глазах читалась такая вредная для здоровья мешанина чувств: дикая ярость, ужас, подавленность, паника, отчаяние, неуверенность и страшное беспокойство, что гостья поежилась. От ее прежнего высокомерия не осталось и следа. Пришлось перейти на мелкую трусцу. Смущенно кашлянув, она обратилась к Кларе:

— Вы должны… То есть прошу прощения… Нечего ждать, муж велел… То есть он вернется поздно… У меня нет ни минуты, прошу вас уйти, пожалуйста! Он завтра перезвонит и договорится с вами на другое время!



Мобильник на моем столе умолк..



Обалдев от всего услышанного в квартире Олдяков, Клара послушно поднялась и двинулась к выходу. У нее чуть было не вырвался идиотский вопрос, не надо ли чем помочь, но она вовремя прикусила язык, тогда как хозяйка практически выставляла ее за дверь.

— И вы ни слова! — вырвалось у пани Мариэтты уже в прихожей. — Никому! Вы ничего не слышали, вас вообще здесь не было! Я… Это портниха! Не успела выполнить заказ…

Если бы не это последнее, совсем кретинское вранье, Клара, возможно, ничего бы и не заподозрила. Зная семью Олдяков, она бы решила, что речь идет о какой-то неожиданной и срочной сделке пана Анджея, свалившейся как снег на голову, или о кредиторе, собиравшемся зайти за долгом с двумя крепкими приятелями. А жена не в восторге от операции, так как ее жаба душит. Только и всего. Никаких тайн, обычное дело. Но вот при чем здесь портниха?

Но и на другой день ей не удалось встретиться с Олдяком. Клара поймала его через два дня, они договорились по телефону о новой встрече. Бывший шеф злой был как собака, только что не лаял. Правда, когда встретился с Кларой, снова стал самим собой, производил нормальное впечатление, разве что проявил редкую уступчивость, ни о чем не спорил и пакт о ненападении одобрил целиком и полностью.

* * *

— Так что же ты сразу нам не рассказала? — удивилась я, дослушав до конца. — На фига домой мотаться?

— Я не была уверена, — как всегда с достоинством ответствовала Клара — Хотела проверить по ежедневнику. Были у меня подозрения, но я не люблю такие гадости прилюдно рассказывать. Следовало уточнить, найти бумаги, вот, пожалуйста, у меня все записано. Сразу записала на мобильник, слово в слово! И этим телефоном с тех пор не пользовалась, дома лежал.

Сделав вывод, что мы напоролись, или на нас напоролось нечто сногсшибательное, я снова пристала к Кларе:

— Погоди, а когда это вообще было?

— Без малого пять лет назад. Ты должна помнить, я тогда как раз рассталась… Ну, и вот…

Она явно смутилась. О всяких гадостях и правда не любила распространяться, я заподозрила, в чем дело, и пришла на помощь:

— То и другое одновременно? Похоже, речь идет о парне, раз из тебя слова не выдавишь…

— Ну, знаешь, если сопоставить по времени… Прицепился тогда этот татарин…

— Ты же говорила, что казак! — сразу вспомнила я.

Если бы не вино, щедро подливаемое Павлом, Клара наверняка бы не проболталась. Как говорится, in vino veritas.

— Точно не знаю, может, и то, и другое, какая теперь разница? Я его тогда последний раз видела, уперся, чтобы на прощание встретиться, навсегда уезжал, вот я сдуру и согласилась. Вспоминать противно, я никому и не рассказывала, ведь он мне такой скандал закатил!..



Из Клариного отчета и моих собственных воспоминании соответствующей давности сложилась следующая картинка. Точных сведений о казако-татарине или татаро-казаке у меня не было, но я понимала, что Клара заполучила жуткий гимор, познакомившись с каким-то неадекватным придурком, которому удалось ей понравиться. Поначалу введенная в заблуждение экзотической красотой и чувственным очарованием, она даже рискнула сойтись с ним ближе и не успела опомниться, как оказалось в его вечной собственности. Она должна во всем его слушаться и подчиняться казацким хотелкам. Или татарским.

Впав в панику, Клара попыталась осторожно отползти в сторонку от вулкана страстей. Не тут-то было! Получила в свой адрес кучу уголовно наказуемых угроз, перепугалась основательно, предприняла целый ряд серьезных мер противодействия и добилась, наконец, требуемого результата. И все же казацкий татарин еще пару раз возобновлял свои попытки восстановить статус кво анте.

Во время последней, как полагала Клара — прощальной, встречи вдруг обнаружилось, что надежда в казацких степях все еще жива. И ухажер рассчитывал, что девушка передумала и согласится на татарские ухаживания, а значит, он не уедет, или наоборот, она поедет с ним, не очень, правда, понятно куда. И был в этом абсолютно уверен, как вдруг оказывается, что она, якобы очень занятая, деловая, видите ли, женщина, шляется, непотребно одетая, по базарам и убегает, когда ее зовут.

Нет, всему есть предел!

Это в кратком пересказе существенная для нас часть скандала, остальное — полный бред с наидичайшими претензиями. Смысла в них не было ни на грош, но публика пребывала в восторге.

— Суть в том, что он настаивал, якобы меня видел, — продолжала Клара — Я и в самом деле вспомнила, что он хотел назначить встречу днем раньше, но у меня не было времени: мы вместе с переводчицей были у художника, выбирали цвет обложки, а потом, мне помнится, еще к тебе заехали посоветоваться… А он даже описал, что на мне был короткий меховой жакет в клеточку, и верно, есть у меня такой, но похожий был и у пани Олдяк, ну, почти такой же.

— И это называлось непотребной одеждой?

— Нет, не это. Мини-юбка и декольте до пупа. У меня в жизни не было юбки мини, во всяком случае, аж такого мини, и декольте я не ношу. Ты ведь знаешь, в чем я хожу. Как-то с самого начала у меня все стало связываться, когда заговорили о похищениях без полиции, но я подумала — показалось. А теперь проверила по ежедневникам, я, как вы с Алицией, все ежедневники храню, и в самом деле — очень полезная вещь, и пожалуйста, все сходится. День за днем: визит к Олдяку, потом к художнику, встреча с этим чокнутым…

— А по какому базару ты якобы шлялась?

— По Мировскому. Я и правда там частенько бываю, только не в тот день. А мы с этой Олдяковой немного похожи, особенно сзади. А еще жакет, и прическа у нее вроде моей.

Я задумалась, не слушая дальнейших вопросов и замечаний, так и сыпавшихся со всех сторон. В воздухе явно запахло сенсацией. Странное поведение пани Олдяк, ее сходство с Кларой, деньги наличными… Олдяка похитили, и он сам велел жене заплатить выкуп? А пылкий казак проговорился в присутствии постороннего?

Пришлось снова встрять в разговор:

— Шестьдесят тысяч для них — деньги?

— Вовсе нет. Одни выходные за границей, не больше. Ну, откажутся от банкета на именины, не велика потеря.

— Вот поди ж ты. А меня оценили в полмиллиона? Странно. Ты уверена, что это то же самое?

— Сама не знаю… — Клара явно сомневалась. — Вы думаете, надо кому-нибудь рассказать?

Говоря это, она смотрела на Аню, все присутствующие тоже взглянули на Аню, даже коты на террасе уставились на Аню.

Аня с преувеличенным вниманием изучала Кларины записи и изо всех сил боролась с собой. Я ее отлично понимала. Наконец она тяжело вздохнула:

— В принципе, надо бы обо всем рассказать полиции…

Мы не репетировали, но протест вышел на редкость единодушный. Все взорвались одновременно, были друг с другом согласны, и аргументы только взаимно дополнялись. Мы дружно констатировали, что здесь какая-то подстава. Эти менты, такие с виду дружелюбные и сверхвежливые, разводят нас как лохов. А во всей этой заварухе, начиная с антитеррористического прикола и кончая резко прихлопнутым участием общественности в расследовании, дерьмо просто волком воет. Задушив в зародыше разгоравшуюся строго научную дискуссию об акустических способностях дерьма, мы единодушно постановили разобраться в этом темном деле собственными силами, и никакая полиция в полном составе не смогла бы нам помешать.

И прошу заметить, я не утверждаю, что все тем поздним вечером были трезвы как стеклышко, кроме Ани, разумеется. Та снова тяжко вздохнула, пережидая как наше революционное постановление, так и околонаучную полемику.

— Боюсь, мне придется выступить в роли следователя прокуратуры. К счастью, я их неплохо знаю, и прошу на меня не обижаться, не протестовать и отвечать честно, поскольку это, — она помахала бумажками Клары, — подтверждает мои подозрения. Я могу начать допрос?

Никогда еще столь казенный вопрос не встречался с таким бурным энтузиазмом.

Аня, женщина ангельской красоты, ей бы добрых фей играть в сказках, превратилась вдруг в ангела мести с огненным мечом в руке и обрушила на присутствующих град вопросов.

— Отчет пани нуждается в уточнении. Кто такой Севериан? Вы его знаете?

— Нет. В жизни не была знакома ни с одним Северианом. И мне показалось, что Мариэтта тоже. Она как-то так произнесла это имя, будто и не имя вовсе, а иностранное слово. Во всяком случае, мне так показалось, хотя, может, что-то было в ее тоне?

Из записи на сотовом следовало, что было.

— Вы можете перечислить всех знакомых Олдяков, обоих, и его, и ее?

— Не знаю я их знакомых.

— Вы же с ним вместе работали!

— Но я не сидела с ним в офисе. Я там бывала только время от времени, заходила за рукописями, встречалась с переводчиками, делала корректуры, кого-то, конечно, видела… О, секретарша! Секретаршу я видела, пани Изу, но фамилии не знаю.

— А эта Мариэтта Олдяк?

— Знаю только, что она часто заглядывала в издательство, а меня терпеть не могла.

— А не проще самих Олдяков спросить? — с издевкой подсказала Малгося, безуспешно пытаясь вскрыть без помощи ножниц упаковку фисташек.

— Больше двух лет, как уехали из Польши, — неохотно ответила Клара — Сменили постоянное место жительства.

— Подружки ее! — торопливо вмешалась Мартуся, — Пани Иза могла бы знать…

— Некая Иза работает в «Парнасе», — сообщил Витек, занятый главным образом снабжением гостей выпивкой и льдом.

Я вдруг обнаружила, что потягиваю белое вино со льдом, хотя мне казалось, что до этого было красное; интересно, когда произошла замена? А может, мне только показалось?..

— Ты откуда знаешь? — заинтересовалась я.

— У меня там друганы, захаживаю к ним, слышал как-то, пусть пани Иза это отнесет по части бюрократии. Сам я ее не видел, а если видел, то не в курсе, так как понятия не имею, как пани Иза выглядит.

— И давно это было?

— Пару месяцев назад.

Аня слушала внимательно, смирившись с несколько хаотичной помощью при допросе и время от времени делая себе пометки. Затем сформулировала изысканную просьбу:

— Будьте так любезны сообщить мне имена друганов.

Витек немедленно сдал троих приятелей, вне всякого сомнения, добропорядочных граждан, которым контакты с законом никак не могли повредить. Аня записала их имена. Я тоже придерживалась мнения, что следует отыскать секретаршу пани Изу, которая в силу своей профессии должна была немало знать о своем экс-шефе и его супруге, а у той супруги могла быть доверенная подруга, а та подруга могла бы порассказать, и так далее. Что же до друзей экс-шефа, которого я и сама неплохо знала, то о его доверенных лицах нечего было и мечтать: сам он не верил никому, а уж ему — и подавно. Упомянутый Витеком «Парнас» был гигантским многопрофильным издательством, но и в нем отыскать человека, чье имя и род занятий вам известны, — отнюдь не бином Ньютона. Правда, пока оставалось неясным, кто должен был искать и зачем, но главное — иметь перспективу.

Аня со свойственным ей изяществом продолжала допрос Клары:

— Вы точно слышали его голос?

— По всему дому гремел, но недолго, пока записывался на автоответчик, потом уже едва слышно было.

— Он говорил свободно? Не по принуждению?

— Де нет. Не чувствовалось, что на него давят или что боится кого. Просто торопился и злился, только и всего.

— Из обвинения, что вы шлялись по Мировскому ранку, следует вывод…

Клара страшно возмутилась:

— Да не могла я быть на рынке, я же сказала, что была у художника! Долго! А потом — у Иоанны, поэтому и хотела проверить даты!

— Это нам уже известно, — попыталась успокоить ее Аня. — Похожая фигура, прическа, одежда..

— Она мне назло этот фасон скопировала! — возмущенно воскликнула Клара, продолжая бушевать. — Была в издательстве, когда я в нем пришла, я первая купила, маленькая партия меховых жакетов, и только в «Панораме», а эта гадина такой же заказала!

Страшнее обвинение трудно было придумать. Аня прекрасно поняла суть дела, не подвергала сомнению порядок приобретения предметов гардероба, но попыталась вытрясти из нее некоторые подробности.

— Не видя лица, легко ошибиться, особенно если свидетель находился в возбужденном состоянии. Где именно вы якобы находились на Мировском рынке. Подчеркиваю — якобы!

«Якобы» слегка притушило Кларино буйство.

— В разных местах.

— Попрошу точно указать.

— На галерее. Внизу. В мясном отделе. В овощном. В туалете. Везде.

— Туалет не являлся причиной обиды?

— Что? Нет, не туалет, а то, что я вроде как убегала. Носилась, как с пропеллером. Это цитата.

— А когда вас звали, вы убегали еще быстрее?

— Вот именно. На помойку. Предпочла помойку… поклоннику.

— Обиделся, — буркнула себе под нос Мартуся, явно проникшие сочувствием.

— Любой бы обиделся, — вполголоса поддакнула я. — Особенно кретин.

— Минутку, — урезонила нас Аня. — Из чего следует, что госпожа Олдяк посетила также мусорную свалку. А в руках у вас ничего не было?

Клара оживилась и сменила гнев на милость:

— Очень даже было! Только не у меня, а у нее!

— Разумеется, у нее. Просто чтобы не путаться…

— Да ладно… Гнусные инсинуации. — И все это я делала специально, ему назло, ничего не покупала, с самого начала таскалась с доверху набитым большим целлофановым пакетом, а потом удрала на свалку и пропала.

— После посещения свалки вас больше не видели?

— Вот именно. Исчезла. Назло.

Клара явно до сих пор не могла пережить казацко-татарских инсинуаций.

У Ани имелся солидный опыт проведения судебного расследования. Выводы были готовы через три секунды.

— Получается, что пани Олдяк помчалась на Мировский рынок с выкупом, оставила его на помойке и как можно скорее улетучилась. Некто, возможно переодетый бомжем, забрал пакет. Этот ваш… навязчивый обожатель не упоминал, что там крутился какой-нибудь, скажем, соперник?

— Нет. — Клара так удивилась, что даже перестала злиться. — Странно, ведь он должен был как раз что-то в этом роде заподозрить! Но если настоящий бомж… вряд ли принял бы его за конкурента…

— А может, какая бабушка-старушка-нищенка? — подсказала, горя желанием помочь следствию, Мартуся.

— Людей там было много?

— Откуда мне знать? Меня же там не было! Обычно бывает много. Столпотворение.

Много людей… Столпотворение… Что-то у меня внутри звякнуло. Уже второй раз, а в первый вовсе не касалось никакой замаскированной тетки, тетка вылезла сама и заглушила воспоминание. Чтоб мне раньше вспомнить!

— Ну и идиотка же я! — Мое заявление прозвучало так громко, что все обернулись, прервавшись на полуслове. Я вскочила было со стула и тут же плюхнулась назад. — Двойная идиотка, в квадрате, — добавила я для тех, кто еще не понял.

Никто не возражал, надеюсь, из вежливости, но причины столь неожиданной самокритики всех интересовали. Я охотно объяснила — мне не жалко, следствию, правда, это ничуть не помогло.

Дело о похищении многолетней давности, в которое я в некотором роде была замешана, помнилось весьма туманно. Много людей, столпотворение и торговая точка смутно маячили где-то на самом дне памяти. А на дно были запиханы по ненадобности, так как я все подробно записала сразу же после события, так, на всякий пожарный. Записала и успокоилась, нечего память перегружать. Компьютеров тогда не было, я печатала на электрической пишущей машинке, на плохой бумаге, может, даже на оборотках. Потом засунула эти листы куда-то, потом был переезд, и где они сейчас находятся — бог весть.

Рассказав все это, я проявила твердость и наотрез отказалась немедленно приступить к поискам своих записей. Завтра найду. Весьма вероятно, что это пойдет на пользу следствию, очень даже может быть. Но только завтра!

— Уже и так завтра, — подсказала Мартуся и простонала: — Боже правый, а мне утром ехать в Краков! И я все пропущу!

Она и не предполагала, что ее ждет в Кракове.

* * *

К вящему своему удивлению, записи я обнаружила на следующее утро практически сразу и тут же все вспомнила: как вчера это было.

Двенадцать лет назад позвонил мне некий Ромек Навольский, с которым я училась в средней школе.

— Ну, я тебя и обыскался! — воскликнул он с облегчением. — Пока хорошенько не пораскинул мозгами… Это Ромек Навольский, может, помнишь такого?

Еще бы не помнить?! С ума сойти!

— Да ты вроде в ранней молодости не страдал тугодумием. Сколько лет! Как я рада тебя слышать!

— Не уверен, что я тебя сильно порадую, и вообще, заранее извиняюсь, но мы можем встретиться?

— С превеликим удовольствием! Какие будут предложения?

Ромек, похоже, чувствовал себя неловко.

— Знаешь, все не так просто, погоди-ка, давай где-нибудь в городе, ну, в определенном месте…

— Где и когда? — осторожно поинтересовалась я. — Я чувствую, ты что-то не договариваешь. Или я ошибаюсь?

Три секунды тишины.

— Ну, ты гляди, сразу фишку рубишь, а я не собирался вот так — с места в карьер, думал начать осторожно и дипломатично, да что уж там! Проблема у меня.

— Ну, не тяни, плюнь на дипломатию, мне уже интересно.

Снова три секунды.

— По моим сведениям, у тебя ненормированный рабочий день. А я тут немного замотался, да и потом цейтнот… Давай рядом с моим домом… «Мозаика» на Пулавской, сразу за…

Я не дала ему закончить:

— Знакомое заведение. Когда?

— Это ж надо, столько лет, столько зим, а ты совсем не изменилась. — Теперь Ромеку потребовались только две секунды. — Лучше прямо сейчас. А я тебе никак не…

Я взглянула на часы.

— Никак. Буду там… Подожди, дай прикинуть… Через десять минут, раз уж так горит.

— Горит. Через десять минут в «Мозаике». Ничего если я без цветов?

— Окстись…

Спустя одиннадцать минут я входила в «Мозаику».

Ромека легко было узнать даже через сорок лет. Самый красивый из посетителей, вылитый Грегори Пек.

Мы ходили в одну школу, но он — на класс старше, а я тогда была влюблена одновременно в рыжего и в другого, тоже похожего на Грегори Пека, а еще немного в парня лучшей подруги, но из благородных побуждений не стала его заносить в списки потенциальных ухажеров, так как это было бы по отношению к ней порядочным свинством. С Ромеком я попросту дружила и полагала, что он один за мной не ухлестывает, а значит, отличается в лучшую сторону. Лет через пятнадцать мы случайно встретились, наши дети, понятное дело — не общие, уже пошли в школу и тогда он признался, что был жутко в меня влюблен, но скрывал, а не бегал за мной из гордости, и чтобы не умереть молодым, задавленным в толпе. Конечно, он преувеличивал, но я все равно была ему за такие слова страшно благодарна. Сейчас же меня мучило любопытство, что ему так; срочно понадобилось от меня через столько лет.

Из легкомысленных напитков мы выбрали пиво, из чего следовал однозначный вывод, что вряд ли будем праздновать, скорее наоборот.

Я угадала.

— Не стану валять дурака со всякими дипломатическими прибамбасами, — сразу признался Ромек, очень расстроенный и смущенный. — Я рад тебя видеть и всякое такое, но мне нужен твой совет, причем срочно.

— Насчет радости — взаимно, а вот насчет совета ты меня, случаем, не переоцениваешь?

— Ну, надеяться-то можно?

— Даже нужно.

— У моей сестры есть внучка. Ты мою сестру помнишь?

— Завязывай с идиотскими вопросами! — возмутилась я.

Как можно было не помнить его сестры? Вот это была девушка! Старше нас на несколько лет, мало что красавица — еще и умница, и с характером! Замуж вышла уже на втором курсе, я случайно попала на ее свадьбу и искренне ею любовалась. Представьте, даже не завидовала. Кому придет в голову завидовать, ну, к примеру, яркой звезде на небе? Смотрят с восхищением, любуются, и все. Произведение искусства, чему тут завидовать?

Я знала, что она с успехом окончила Медицинскую академию и работала по специальности, слышала краем уха, что мать помогает ей растить детей, только и всего. Быстренько подсчитала в уме — да, вполне могла иметь внучку.

— Эту внучку похитили, — досказал Ромек и умолк.

Признаюсь, удивил. Странно он это произнес, будто похищение ребенка — не большая беда, ну, как ключи от квартиры посеять или старые часы.

Постой-ка — ребенка?

— А сколько ей лет? — спросила я подозрительно.

— Двенадцать.

— С ума сойти…

Я даже растерялась, о чем сначала спрашивать, уставилась на него и тупо молчала. Ромек заерзал.

— Как бы тебе это… Сам не знаю, как объяснить. Дело не столько страшное, сколько хлопотное. Никто в семье не знает, с какой стороны… Вот я и решил к тебе подъехать… по части милиции, то есть теперь полиции. Говорят, в этой структуре такой бардак, что лучше и не рассчитывать.

Я наконец-то оклемалась.

— Погоди. Да, сейчас время трудное, реформа у них. Давай-ка по порядку. Во-первых, когда?

— Похитили? Позавчера.

— Во-вторых, как?

— Точно не знаем.

— Откуда?

— Вроде из магазина. Точнее, рядом с «Билли» на углу Хелмской и Черняковской…

— «Билли» знаю. Что она там делала?

— Ничего особенного, зашла после школы за покупками, они с домработницей хотели что-то испечь. Подожди, там дело сложнее, сейчас расскажу… Родителей ее как раз нет, племянница с мужем сидят в Штатах, нет, не эмигрировали, по приглашению какой-то клиники, исследования, консультации, они оба биологи, через месяц возвращаются. Кася живет у дедушки с бабушкой, то есть у моей сестры, на Черняковской, неподалеку от этого проклятого «Билли». Пошла в магазин и не вернулась. Точнее, поехала на велосипеде. Велосипеда тоже нет.

— Похититель звонил?

— Ясное дело. И Кася тоже.

— И что? — продолжила было я, и тут до меня дошло, что слышу. — Как это Кася? Что Кася? Звонила? В каком смысле?

— В обыкновенном. Кася тоже звонила и говорила с обоими, и с бабкой, и с дедом. Мне самому говорить или ты будешь спрашивать?

— Нет. То есть да. Сам. Я, если что, встряну.

— Сестра со свояком пришли вечером, домработница дергается, обзвонила всех подружек — без толку. В половине девятого раздался звонок, и некто таинственным голосом сообщил, что Касю похитили и ничего с ней не случится, если заплатят шестьдесят тысяч злотых. А с Касей, пожалуйста, можно поболтать.

— Какая она, ваша Кася?

— Умная, уравновешенная девочка, веселая, живая, учится хорошо, не из пугливых и не истеричка. Говорила нормальным тоном и разумные вещи: что ничего плохого ей не сделали, что не знает, где находится, но условия нормальные, что понятия не имеет, кто ее похитил. Она никого не видела и просит заплатить выкуп поскорее, так как если, не дай бог, увидит этого человека и сможет его опознать, тогда ей не жить, это-то она понимает. А пока шанс есть.

Я от души похвалила здравомыслящего ребенка.

— Получается, она подтвердила предостережения похитителя, — продолжал Ромек. — Никакой полиции, на нее не кричат и не угрожают, но если что — перережут горло и глазом не моргнут.

— А дальше? — торопила я.

— Все. Отключились. Бандит только сказал, что позвонит позже насчет выкупа. Вчера вечером позвонил…

Ромек на минуту прервал рассказ, похоже, ему становилось все более неловко. Я ждала, старательно притворяясь терпеливой.

— Глупо вышло. Их дома не было. Оба на дежурстве. Я же говорил — врачи. Суббота не суббота, а если срочная операция… Похищением не отговоришься, ведь сказано — держать язык за зубами. Домработница вообще не в счет. Кася дала мой номер, позвонили, голос не разберешь — мужской или женский, нечто среднее, сегодня, в странном каком-то месте… Хотя, может, для этих целей?

— Где? — подгоняла я.

— В туалете «Гранд-отеля», там, где казино. Спуститься мимо гардероба.

— Знаю. Сейчас тепло, гардероб практически пустой, каждый может войти и выйти, никто и не заметит. Совсем не странное место. Что дальше?

— Деньги положить в целлофановый пакет, такой, для покупок. Доставить его должен один человек, лучше, если я… Спрятать в кабинке за унитаз и быстро сматываться; в точно определенное время… А время скажут в последний момент. Поэтому и не могу далеко уезжать, сейчас мой сын на телефоне дежурит.

— А деньги у вас есть?

— Лежат у меня. Успели снять.

— Такая сумма?

Ромек беззаботно улыбнулся, но я ему не поверила.

— Ну, знаешь… Наша семья не из бедных… Шестьдесят тысяч — не проблема… Я хотел, чтобы ты…

— Погоди! А Кася? Тоже в мужском сортире будет ждать?

— Нет. То-то и оно! Я и хотел с тобой посоветоваться. Касю доставят через час в специально оговоренное место. А до этого бандит хочет убедиться, что ему не подсунули куклу из резаной бумаги и ничто ему не угрожает. И я тебя категорически спрашиваю: заявлять в милицию? Устраивать засаду? Ставить какие-либо условия, когда еще раз позвонят? Сдаться? Следить?

— Ты сам с Касей говорил?

— Конечно!

— Какое впечатление?

— Она уже немного волнуется, боится, что не успеет с уроками к понедельнику.

Вот именно. И нечего тут думать. Прежде чем у меня мелькнула мысль об уголовной ответственности, я уже ляпнула:

— Я бы не заявляла. А если окажется, что у ребенка хоть волос с головы упал, тут уж всех на ноги подняла бы. И шум бы устроила — мало не покажется. И им бы по телефону это сказала. И тебе советую.

— Сестра уже сделала..

— А будь я на твоем месте, я бы точно за ними следила. Попыталась бы следить, хотя это не так просто, они наверняка чего-нибудь такого опасаются, сразу и не сообразишь, как. На их месте я бы каждую машину подозревала, каждый мотоцикл, даже велосипед… А с другой стороны, из-за каких-то несчастных шестидесяти тысяч вешать на себя убийство…

У Ромека явно полегчало на душе:

— Вот и мы так думаем. Я рад, что ты… Но если что… в случае… Ладно уж, спрошу прямо, у тебя есть, ну, необычные знакомые?

Были, конечно, хотя со всеми этими общественно-политическими трансформациями все как-то разладилось, и не было уверенности, что вообще доберусь до тех знакомых, но я по крайней мере знала, где искать.

Я умудрилась одновременно покивать и отрицательно помотать головой.

— Только давай договоримся: держи меня в курсе. Звони сразу! Как назначат время!

— Опасаюсь я, — признался Ромек. — Не скажу, что я тронулся на почве прослушки, но береженого… И так далее…

— Тогда пусть один из вас, ты или твой сын, звонит из автомата и скажет… Погоди, пусть назовет цифру, прибавив два часа и пятнадцать минут. Положим, они назначат на девять, а он скажет, что ошибка в тексте на одиннадцатой странице в пятнадцатой строке. Или что забор на даче вышел длиной в одиннадцать метров и пятнадцать сантиметров, сам проверил. Я отниму, что надо, настолько-то мы все сечем в математике?

— Это не вызовет подозрений?

— Наоборот. Мне с такими сообщениями каждый день звонят.

Переживать я начала, когда возвращалась домой. О пиве я напрочь забыла, конечно, вусмерть с двух стаканов не упилась, но слава богу, на дорожный патруль не напоролась, да и ехать-то было три минуты. А поскольку уравновешенного Ромека рядом уже не было, я дала волю своему воображению и запаниковала. Вбила себе сдуру в голову, что без милиции не обойтись, перерыла все свои записные книжки, ежедневники и прочие бумаги, но, к счастью, не успела натворить бед. Телефоны поменялись, и никуда дозвониться мне не удалось, зато позвонили мне.

— Я забор смерил, что вы просили, — доложил уверенный голос, несомненно принадлежавший сыну Ромека — На даче. Ровно десять метров и сорок пять сантиметров. Уже начали чинить.

Я вежливо поблагодарила. Про починку он явно добавил от себя, но это не помешало мне вычислить, что похититель назначил время: восемь тридцать. Восемь тридцать в воскресенье, вход в казино, да ни одна собака не обратит внимания на пользователя сортира, будь тот хоть индейцем в головном уборе из перьев и в полной боевой раскраске. А снаружи в это время уже темнеет. О господи, еще час ждать…

Спустя всего час двадцать счастливый голос проорал мне в трубку, что забор починили и все в полном ажуре. Большего и не требовалось.

Подробности похищения я узнала в понедельник ближе к вечеру, когда Кася пришла из школы. При случае мне удалось обновить знакомство с сестрой Ромека. Умудряются же люди сохранять красоту! Но сейчас нас занимало другое.

Больше всего проблем доставляли Касе всю дорогу несчастные покупки. Вышла она из «Билли» с двумя огромными пакетами в руках, а в пакетах находились безумно неудобные продукты: все бьющееся и хрупкое. Яйца, желе с взбитыми сливками в крайне ненадежной упаковке, две стеклянные баночки с фруктовым джемом, клубника в корзиночке, йогурты, соки и прочая дребедень, требующая массу внимания.

А тут еще обнаружилось, что велосипеда и след простыл, хотя колесо было зафиксировано замком с цепочкой, а все равно пропал. Девчонка огляделась: толпа народу, как всегда в пятницу вечером перед магазином; пакеты тяжелые, но делать нечего, двинулась домой пешком. Не успела свернуть на Черняковскую, как рядом с ней затормозила машина и кто-то изнутри предложил подвезти. Она думала, что знакомый, так как ее назвали по имени, а в придачу показалось, что женщина. Ну и села, стараясь ничего из покупок не разбить.

Не успела она взглянуть на сидевшего в машине водителя и что-либо сказать, как вдруг кто-то обмотал ей голову и руки чем-то мягким, и таинственный голос начал шептать на ухо странные вещи. Несмотря на абсолютную неожиданность, Кася наверняка принялась бы вырываться и сопротивляться, если бы не дурацкие покупки на коленях. Он ведь могла все передавить, а посему сидела тихо.

Опять же нельзя сказать, чтобы она была очень испугана. Скорее удивлена, ошарашена, ну и в придачу все переживала за свои продукты, а к тому же ей стало интересно. За исключением полного отсутствия обзора, все остальное было в порядке, дышать могла свободно и ждала, что будет дальше.

Ехали долго, много раз поворачивали, наконец ее ввели в какое-то помещение и оставили одну. Руки удалось освободить без особого труда, тряпку с головы стянула и увидела миленькую комнату с телевизором, тахтой, столиком, электрочайником и двумя дверями. Одна оказалось запертой, а вторая вела в супердорогой санузел с душем. Было и окно, но заслоненное снаружи чем-то вроде ставни и не открывающееся. А духоты не чувствовалось, откуда-то поступал свежий воздух. Невероятно, но факт.

Еще там были книги, стояли на полке. Восемь штук. Шесть детективов, одна историческая, о Болеславе Храбром, и одна о лекарственных растениях. Кошмарная кукла с множеством платьев и два конструктора, но такие примитивные, что не стоило и начинать. Кася, ясное дело, изучила книжки и принялась сразу за один из детективов, но тут в комнату вошло нечто, и ей пришлось отложить книгу.

Было это нечто большое, толстое, патлатое, с искусственным носом, седой бородой и в зеркальных очках на переносице. Говорило оно хриплым ненатуральным голосом и могло быть кем угодно, начиная с топ-модели и кончая трухлявой клюшкой. Это чучело оказалось существом вежливым, но весьма категоричным. Обещало, что ничего ей не будет, если предки поведут себя с умом. А вот если устроят шухер и попытаются кинуть подлянку, ей же и достанется на орехи, а на кой ей, скажем, отрезанное ухо? И будто мало было этих проникновенных слов, еще и на себе показало: извлекло из-под черных лохм жуткое, бесформенное, огромное ухо. Касе эта демонстрация крайне не понравилась, и она четко объяснила, что не желает ничего видеть и слышать, и сейчас ничего не видела и не слышала, пусть так впредь и будет. А еще ей надо поговорить с родными, все им объяснить и попросить поскорее заплатить, потому как конец четверти и в понедельник надо в школу.

«Умная девочка», — похвалил ее страшила, перейдя вдруг на высокий дискант. Просто невероятно, чтобы кто-то мог так говорить: одновременно и хриплым басом, и пискливым голосом. Есть ей дали. Макароны с мясной подливкой, салат из помидоров и шоколадный пудинг, и ложку в придачу. Никакого ножа или вилки. Хотя как нож с вилкой могли бы помочь освободиться? Если только года два сидеть… Телефон принесли, переносная трубка.

В общем, было даже уютно. Телевизор работал, дали зубную щетку, пасту, полотенце и даже немного великоватую пижаму, но чистую, прямиком из прачечной. Успела две книги прочитать, о комиссаре Мегрэ, они тонкие.

В воскресенье вечером опять замотали в ту мягкую тряпку, отдали пакеты с продуктами, представляете, держали их в холодильнике! Руки, правда, связали, но не больно, снова долго ехали. Потом извлекли ее из машины, привязали к чему-то вертикальному, так ей тогда показалось, очень торопились, и оставили одну.

Руки удалось освободить не без труда, пакеты страшно мешали, все боялась уронить, но удалось-таки. Стащила с головы тряпку, и что вы думаете? Действительно, она была привязана к стальным прутьям ограды в соседнем с Черняковской улицей переулке в сотне метров от собственного дома, а рядом стоял ее велосипед.

Раз такое дело, она сняла с колеса цепочку, поместила проклятущие пакеты в багажную корзинку и самым что ни на есть банальным образом вернулась в лоно семьи. Здоровая и невредимая, чуть возбужденная и очень довольная жизнью.

— Таких похитителей дай бог каждому, — сделала я, пожалуй, не слишком тактичный вывод. — На редкость здравомыслящие люди. К вам теперь за рекомендацией можно обращаться!

— Точно! — вспомнила Кася. — Они так прямо и сказали: если кто спросит, говорите — все было по высшему разряду, просто супер-пупер.

— И даже милиции… или, как ее теперь, полиции нет смысла сообщать, — раздраженно заметил Касин дед. — Что мы им скажем? Ничего она не помнит, кроме этого супера-пупера?

— Дедуля, а ты хотел, чтоб мне ухо отрезали? — обиделась Кася.

— Бог с тобой, детка! Нет, конечно…

Во мне проснулся инстинкт детектива:

— Она знает больше, чем ей кажется. Ставни ставнями, но что-то же из-за них было слышно. Разные шумы, щебет птиц, плеск воды…

— Львиный рык… — издевательски подсказал сын Ромека.

— Львиный не львиный, но, может, корова? Собаки лаяли, или петухи пели. Не знаю, все равно что… Погоди, Кася, а та тряпка с головы? Где она, осталась у ограды?

— Ничего подобного! Буду я им оставлять. На дно багажника постелила, все боялась, что яйца побьются. С собой забрала, так им и надо!

— Так где же она? — рявкнула я так громко, что все вздрогнули.

— Наверное, Глаша выбросила… — неуверенно предположила сестра Ромека.

— Ищите!

О ценных свойствах различных тряпок в области криминалистики я давно была наслышана и считала, что в случае чего тряпка может оказаться весьма полезной. Все семейство переполошилось.

Драгоценность обнаружилась в мусорном ведре. Завернутая отдельно. Мнительная домработница Глаша усмотрела в ней источник заразы и подозревала наличие вредоносных вирусов, болезнетворных бактерий и даже вшей. Почему именно вшей, не знаю. Тряпка была мягкая, большая, явно кусок старого клетчатого пледа, сильно выцветшего. Особой чистотой, конечно, не блистала, но и до настоящей грязи там было еще далеко. И все равно, Глаша удостоилась моей похвалы, так как возможные следы сохранила получше всякой следственной бригады.

— А я украла ложку, — похвасталась Кася.

Огорошенное семейство не знало, как реагировать на такое заявление.

— Но я ведь читаю детективы, — принялся объяснять продвинутый ребенок. — Все подряд, и нечего нос воротить, давно понятно, что сплошная польза. Об отпечатках пальцев любой тормоз знает. Конечно, с тарелки или чашки было бы лучше, но я боялась, что заметят, а стакан вообще был пластиковый, вот я ложку и выбрала, думала, не обратят внимания, и верно, не обратили. Я ее в последний момент свистнула, в салфетку завернула и — пожалуйста!

Девчушка так и сияла от гордости. Я с трудом — исключительно в воспитательных целях — удержалась от проявлений восторга по поводу столь замечательной внучки. Бывает же интеллигентная молодежь!

Сын Ромека, вдоволь поизмывавшись над Касей с использованием каталогов, проспектов и уличного движения, сумел установить марку автомобиля похитителей. Toyota Carina. Таких тогда ездило по городу уже достаточно много.

— Зуб даю, — продолжала делиться воспоминаниями интеллигентная молодежь, — что меня окликнула мамина знакомая, но она отпадает, оказывается, уже месяц как в Канаде ошивается…

— И ты что, даже не взглянула, когда садилась?

— Взглянула. Так, мельком, мне точно казалось, что пани Сильвия, и голос похож, и волосы тоже.

— В смысле?

Кася вздохнула немного смущенно.

— У пани Сильвии — обалденные волосы, почти совсем черные, блестящие, до середины спины и целая масса. Я ее волосам всегда завидовала! Ну, когда маленькая была, сейчас уже не так… Волосы меня подвели, а еще раз взглянуть уже не успела.

— Кася, а звуки, там же не было полной звукоизоляции, ты должна была что-нибудь слышать, вспомни!

— Я телевизор смотрела, — напомнила, чуть обидевшись, девочка — Он заглушал. Но я все время подслушивала, так, на всякий случай. Это чучело ко мне по лестнице спускалось, я уверена. И потом меня вверх выводили, я ступеньки посчитала. Семнадцать.

— Значит, держали тебя где-то в самом низу? В подвале?