«Нет, только не сейчас! – взмолилась она. – Пусть магия друидов спит до времени. Еще рано наносить удар. Еще не настала пора… О Эндоваара, о мои учителя и друзья, где вы сейчас? Помогите мне! Пусть ваша жестокая магия спасет меня в решающий миг!»

Она протянула руку Тургонесу, и он помог ей взойти на кресло. Девушка уселась. Как и обещал маг, колышки почти полностью исчезли, их острия лишь легонько касались кожи, вызывая приятное щекотание. Жаровня под ногами слабо грела ступни. Дертоса закрыла глаза и расслабилась.

– Очень хорошо, – бормотал Тургонес.

Он обошел кресло вокруг, взял дощечку с восковым покрытием и тонкий колышек, явно отломанный от кресла, – этим стилосом он собирался делать заметки, процарапывая восковой слой на дощечке.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – спросил маг у девушки.

– Прекрасно, – ответила она.

– Хорошо, хорошо… Скоро я увеличу нагрузку. Начнем с малого и будем смотреть, на что ты способна. Имей в виду, я делаю это и ради тебя тоже. Ты видела лица демонов? Ты когда-нибудь встречалась с духами ада? Ты узришь их всех! В преисподней немало интересных созданий! Когда они начнут являться тебе, описывай их мне во всех подробностях, умоляю… Как я завидую тебе! – У него от возбуждения выступила слюна в углах рта. – Ты не представляешь себе даже, какова моя зависть. Никто не сделает для меня того, что я сделаю для тебя… Никогда не знать мне такого глубокого самопознания.

– О, мой господин, – произнесла Дертоса, – ваша доброта не знает пределов… Никто не в силах выразить, насколько я вам благодарна.

– Правда? Правда? – лихорадочно вскрикивал Тургонес. Он заломил руки, как будто пребывал в отчаянии. – О, наконец-то я нашел достойную ученицу! Обожаю тебя, дорогая!

И вдруг он упал на колени и поцеловал ноги Дертосы. Она поджала пальцы.

«Только не это, – думала она. – Какая мерзость!»

Теперь она была готова к борьбе.



* * *



Конан шел вслед за Фульгенцием по лестнице. Он озирался по сторонам, запоминая все, что встречал на пути. Несколько раз он примечал двери, скрытые в стене. Там вполне могут находиться комнаты, где скрываются вооруженные люди. С другой стороны, быстро размышлял Конан, маги имеют обыкновение слишком полагаться на собственные силы. Считают, будто колдовство всесильно, и потому не находят нужным обзавестись надежной охраной. Разумеется, так поступают далеко не все маги – но многие. И Фульгенций, человек традиции, похоже, из числа таких вот беспечных дураков-заклинателей.

Тем лучше. И все же стоит запомнить, где именно находятся эти двери. Кто знает! Фульгенций привержен традиции и не любит вооруженных людей. Вообще не любит воинов, если судить по его назойливому предложению прибавить Конану ума, а не силы. Зато другие могут мыслить иначе. Другие могут разместить тут стражу даже против воли Фульгенция. Сослаться на традицию – мол, по обычаю в подобных комнатах всегда находится охрана, – и тогда Фульгенций согласится закрывать глаза на стражу. Все может быть. Лучше уж держаться начеку.

– Вот здесь находится моя лаборатория, – произнес Фульгенций, открывая перед Конаном дверь. – Сюда входят только мои клиенты и я сам. Даже слуги, даже мой ученик, господин Тургонес, – и те не допускаются в эту святая святых. Тут все и происходит. Тебе оказана великая честь, Конан. Ты увидишь то, что видят лишь избранные.

«И этих избранных – уже пол-Аргоса, – подумал Конан не без досады. – Ловко тут все устроено. Каждому дураку здесь внушают, будто он единственный в своем роде. Сперва ему морочат голову, потом заколдовывают – и готов очередной послушный болванчик, способный исполнять волю магов Дарантазия в любой момент. Ладно, поглядим, как они совладают с Конаном из Киммерии… Как говорится, в добрый путь, друзья».

Конан глуповато улыбнулся и полез в лабораторию.

Здесь все было оборудовано таким образом, чтобы поражать впечатлительные души. Стены были задрапированы темными покрывалами, которые свисали причудливыми тенями, наподобие паутины. Широкие ленты и цветные цепи, выкованные из меди, латуни и серебра, перетягивали драпировки. Иные напоминали по очертаниям человеческие фигуры, другие – морские существа со щупальцами, третьи – бабочек.

«Умно придумано», – невольно восхитился Конан.

Канделябры в виде фантастических существ поблескивали по углам. Окон здесь не было, но там, где обычно размещаются окна, находились черные зеркала, и в них многократно отражались Фульгенций и его гость.

«Слишком много Фульгенциев, – подумал Конан, ухмыляясь. – Зато Конанов – в самый раз. Чем больше Конанов – тем лучше, не так ли?»

Эта мысль по-настоящему развеселила его. И Конан понял, что все-таки он нервничает. Здесь ему было крепко не по себе. Все его варварские инстинкты вопили против того, чтобы находиться в подобном месте и рядом с подобным человеком. Больше всего на свете Конану хотелось сейчас вытащить меч и поразить мага в самое его черное сердце. А вместо этого он глуповато улыбался и озирался по сторонам, изображая глубочайшее восхищение.

На маленьком столике с тонкими кривыми ножками находился кувшин с изогнутым носиком. Рядом с кувшином стоял бокал из зеленого прозрачного стекла. Фульгенций взял бокал и бережно поднес его к свету.

– Полюбуйтесь, мой друг, – произнес маг, – какая замечательная работа! В это стекло вмурована настоящая живая муха, а рядом с ней – стрекоза и бабочка. С другой стороны – паук. Все эти существа были пойманы стеклодувом и помещены в расплавленную стеклянную массу. Взгляните, как искусно! У бабочки и стрекозы даже не подпалены крылья. Без магии тут не обошлось, разумеется. Мне очень нравится этот стиль.

Конан подошел и уставился на кубок. Работа действительно восхитительная, не откажешь. И крылья у стрекозы позолочены.

– Они настоящие, не искусственные? – недоверчиво осведомился киммериец у мага.

– Абсолютно настоящие, они были еще живыми, когда их бросили в массу для изготовления стекла,- заверил Фульгенций. – Хотите уметь изготавливать подобные вещи? Мне под силу превратить вас в ремесленника-художника. За полгода вы сможете заработать себе на таких кубках целое состояние. Будете богаты, знамениты…

– Стать ремесленником? – Конан сморщил нос. – Работать, согнув спину? Делать «полезные вещи для других людей»? Увольте! Это – отвратительно! Как у вас только язык повернулся предложить мне подобное… неприличие! Я ненавижу ремесленников! Еще больше, чем крестьян, это тупое племя мошенников… Ремесленники – тоже мошенники, но хитрые. Они обдуривают народ. Всучивают разный товар, половина из которого не нужна.

– Разве такой кубок не вызывает у вас желание обладать им? – удивился Фульгенций.

Человеческая природа никогда не перестанет удивлять мага. Почему этот глупый Конан не поймет, наконец, чего ему не хватает? Почему он так отчаянно цепляется за свою физическую силу? Разве можно добиться успеха одной только физической силой? Люди невероятно обделены умом. И Конан – не исключение.

– Я хочу обладать этим кубком, – прорычал Конан, – но просиживать над тиглем и этой самой стеклодувной печкой – как там она, проклятье на нее, называется! – нет уж, увольте! И платить деньги за товар я тоже не люблю. Нет уж, что мое – то мое. Обладать хочу, а работать – нет. Поэтому мне и нужна сила, ясно вам?

– Более чем ясно, – вздохнул Фульгенций. – Впрочем, одной только силы будет недостато…

– Довольно! Я изложил мое требование, – оборвал Конан.

Он решил на время обнаглеть и надавить на мага. По большому счету, киммериец сейчас забавлялся, видя, что Фульгенций – добросовестный исполнитель воли клиентов, – искренне озабочен тем, чтобы осчастливить обратившегося к нему человека.

В принципе, Фульгенций, конечно, прав. Чтобы благоденствие было прочным и надежным, маловато одних только мускулов. Конану нужно бы разжиться умом и ремесленными навыками, это точно. И будь Конан тем, за кого он себя выдавал, он бы, наверное, согласился с предложением мага. Но Конан уперся и стоял на своем, так что Фульгенций, в конце концов, вынужден был уступить.

– Хорошо, мой друг, хорошо. Все будет по твоему желанию. Сейчас я расскажу тебе о ритуале. Я налью тебе волшебного напитка вот в этот стакан. Выпей его залпом. Многие испытывают неприятные ощущения во время питья. Если хочешь, я могу отвернуться. Если тебя немного стошнит – ничего, для того, чтобы напиток подействовал, достаточно, чтобы внутрь попало всего несколько капель. А это произойдет неизбежно, даже если тебя вырвет.

– О, – вымолвил Конан, – превосходно. Стало быть, я не потрачу мои деньги напрасно.

Фульгенций, таинственно улыбаясь, нацедил в бокал густую золотистую жидкость и подал Конану.

– Выпей.

Конан взял бокал и отошел с ним к темной драпировке. Фульгенций следил за ним любящим, заботливым взглядом. Так отец смотрел бы на молодого сына, который впервые выехал вместе с ним на соколиную охоту.

Конан постоял, собираясь с духом, а затем одним махом опрокинул кубок в широко раскрытый рот. Странно, но он даже не поперхнулся. Фульгенций тихо покачал головой, скрывая улыбку.

Могучий человек, воистину могучий. Все-таки было бы хорошо, если бы он настроился на получение ремесленных навыков или хотя бы способностей к образованию. Фульгенций считал, что человеческой личности более пристало всестороннее развитие.

– Приступим! – вскричал Конан, шумно рыгнув.

Фульгенций поморщился. Этого еще не хватало! Лучше бы уж его вырвало.

– Следуй за мной, – приказал он.

Они вышли из комнаты с драпировками и очутились в следующей. Здесь не было никаких черных зеркал, насколько мог видеть Конан. Обстановка этой комнаты представляла собой полную противоположность предыдущей. Все здесь было залито светом. Свет проникал сквозь широченные окна, отражался от блестящих поверхностей. Стены были облицованы пестрыми изразцами, тщательно отполированными. Обилие позолоты зрительно увеличивало комнату и делало ее еще более светлой.

– Как видишь, друг мой, здесь нет никаких черных зеркал, – сказал Фульгенций.

Конан сразу насторожился.

«Если маг хочет обратить твое внимание на отсутствие какого-либо предмета, то, скорее всего, именно этот предмет здесь и наличествует, – подумал он. – Обычное правило фокусников и жуликов, не говоря уж о шулерах. Мошенник всегда найдет способ припрятать нужное… Надо быть начеку».

– О черных зеркалах рассказывают, будто они выпивают душу, – буркнул Конан. – Я сам такое слыхал. В таверне. Само собой, россказням выпивох я не верю, но… Все равно, мне легче видеть, что никаких черных зеркал тут нет.

– Вот и хорошо. Доверься мне, друг, – задушевным тоном произнес Фульгенций.

«Фальшиво работает, – подумал Конан. – Хуже базарной гадалки… И как только люди клюют? Должно быть, приманка слишком велика… слишком сладка…»

Он широко зевнул. Фульгенций с плохо скрытой неприязнью взглянул на варвара.

– Я начинаю…

Он поднял руки.

– Не двигайся. Смотри мне в глаза. Скоро снадобье, которое ты принял, начнет действовать в твоем теле. Сосредоточься на своих желаниях. Я буду произносить слова, которые активизируют снадобье и придадут его воздействию нужное направление.

По лицу Фульгенция было видно: маг сильно сомневается в том, что его клиент понял хотя бы одно из десятка произнесенных слов. Но это было неважно.

Конан широко разинул рот, распахнул глаза и замер, внимая магу. Фульгенций начал произносить заклятие. При первых же звуках этого заклинания у Конана кровь застыла в жилах: он узнал язык стигийских магов.

«Кром, – подумал он. – Кажется, у меня неприятности!»



* * *



Острые колышки впивались в кожу Дертосы. Ее охватывала боль. Боль накатывала волнами и чуть отступала, чтобы вновь наброситься на измученное, уставшее тело девушки. Кровь струилась по ее ногам, и она ощущала горячее прикосновение влаги.

Под ногами горела жаровня. Ступни накалялись. С каждым мгновением боль становилась все более невыносимой, и все же Дертоса продолжала терпеть. Более того, она часто прикладывалась к холодной воде, которую подносил ей трепещущими руками Тургонес, и говорила, говорила…

– Это пронзает меня почти сладострастно, – бормотала Дертоса. – Когда мужчина смотрит на тебя, обнаженную, а ты воображаешь в мыслях, что именно он хочет с тобой сделать… Тело пронзает сладкая дрожь, которая отзывается в самых потайных уголках твоего естества…

– Говори, говори! – упивался Тургонес. – Ты – удивительная! Я обожаю тебя!

Он повернул рукоятку, и острые колышки выступили на поверхность еще больше. Мириады жал впились в тело Дертосы, разрывая ее плоть. Новая, более острая волна боли пробежала по ее телу. Она изогнулась, выставив вперед острые груди с напрягшимися сосками. Из ее рта потекла розоватая слюна.

– О-о! – простонал Тургонес. – Кажется, я страдаю вместе с тобой! Ты знала, моя радость, что я – девственник, как и ты?

– Какая новость… – прошептала Дертоса. – Теперь моя сладкая мука только усиливается… Расскажи, что ты чувствуешь?

Он смотрел на нее мутными от восторга глазами и не отвечал. Она попыталась чуть приподнять ноги над жаровней, надеясь, что он этого не заметит, но Тургонес тотчас упал на колени и метнулся к ее ногам.

– Опусти, умоляю тебя, опусти их! – закричал он. – Пусть твоя кожа обуглится! Пусть жар пронзит тебя до самого мяса! Умоляю тебя, не прерывай страдания, позволь ему стать невыносимым, бесчеловечным, свыше сил!

Дертоса не реагировала, и тогда он схватил ее горячие ноги холодными руками и с силой прижал их к жаровне.

– Вот так, – бормотал он в упоении, – вот так…

Она прикусила губу. Кровь потекла на подбородок. И тут Дертоса ощутила, как в ее теле зарождается новый жар. Этот жар казался прохладой по сравнению с тем, что устроил для нее палач. Пылало ледяным огнем ее естество – в тех местах, куда вонзились стрелы друидов. Невидимые стрелы света, сохранявшиеся в ее теле.

Умом она погрузилась в эту прохладу и стала думать о тех, кого любила. Об Эндовааре, которого оставила, боясь старости и разоблачения. О Туризинде, который любит ее – несмотря на все, что знает о ней. Даже о Конане, который – что бы он сам ни изображал – отказывается видеть в ней одно лишь орудие, «отмычку».

Мысль о Конане оказалась самой отрезвляющей. Вместе они вошли в башню магов и одновременно делают одно общее дело. Ей поручено уничтожить младшего мага, а она чем занимается? Доводит его до бешества сладострастия рассказами о своих страданиях. Очень мило.

Пора брать себя в руки. Она сосредоточилась, задумалась. Боль бродила по ее телу, накапливаясь. Достаточно ли этой боли, чтобы убить? Тургонес снова потянулся к рукоятке. Интересно, как далеко проникнут в плоть жертвы эти колышки? Достаточно ли глубоко, чтобы пронзить внутренние органы? Должно быть, так. В конце концов, ее убьет не боль от пытки, а последний удар палача. Нужно спешить!

Дертоса закрыла глаза, внимательно исследуя себя. Ее душа была полна холодной решимости. Она испытывала к своему палачу только ненависть, ничего более. Она изучила его вполне и уничтожила всякую возможность сострадания и сопереживания. Она знает, как убить его.

А он расслабился, распустил губы. Руки его тряслись, по подбородку текла слюна. В мутных глазах дрожало сладострастие. Он наслаждался, откровенно и по-детски беспомощно. Он был совершенно открыт перед нею. Очень хорошо.

Дертоса собрала всю ту боль, что накопилась в ее теле за время пытки, и изо всех сил метнула ее в своего палача. Пять ярких световых лучей вырвались из ее тела, ослепляя даже сквозь опущенные веки. Магия друидов соединилась с магией боли. Огромная личная воля Дертосы, унаследованная от матери-болотницы, помогла соединиться этим двум совершенно различным видам магии.

Сгусток страдания вонзился в середину тела Тургонеса, туда, где ребра расходятся над мягким животом. Черный круг образовался в теле мага.

Тургонес закричал, сдавленно, в ужасе. Наслаждение исчезло из его взгляда. Теперь перед Дертосой корчилось и вопило смертельно раненное животное. И это животное – Дертоса видела со всей отчетливостью! – боялось умирать. Оно страшилось страдания и смерти. Оно могло лишь наслаждаться чужими муками, но собственную вытерпеть было не в состоянии.

Дертоса тихо засмеялась сквозь зубы. Кровь по-прежнему текла по ее телу, но ноги она убрала с жаровни. Тургонес привязал ее к креслу за запястья. Девушка опустила голову и зубами разгрызла ремешок с правой руки, а затем освободила и левую.

Она не встала с кресла, а скатилась с него, упала на пол и осталась лежать, радуясь прикосновению холодных плит пола к измученному горящему телу.

Тургонес корчился на полу поблизости от лежащей Дертосы. Черный круг на животе мага расширятся и углублялся. В комнате отчетливо пахло горящей плотью. Боль сжирала Тургонеса изнутри. Дертоса увидела обнаженные внутренности, обугленные и почерневшие. Затем отверстие стало сквозным. В животе Тургонеса образовалась дыра, и Дертоса могла рассмотреть пол сквозь тело мага.

Тургонес все еще стонал и слабо царапал пол. Ему осталось прожить считанные мгновения. Дертоса отползла подальше, чтобы он ненароком не зацепил ее. Световые лучи опять начали исходить из тела девушки, но теперь они не жгли, а напротив – обдавали целительной прохладой.

Она с трудом встала и, хватаясь за стены, прошла по комнате. Она точно знала, что именно ищет.

И нашла это в спальне, под кроватью. Острый, как бритва, кинжал с причудливой рукоятью и широким лезвием. Странно улыбаясь, как сомнамбула, Дертоса вернулась в лабораторию и остановилась над неподвижно лежащим магом.

Тургонес был мертв.

Мертв ли? Дертоса не была в этом так уверена. Она знала, что, имея дело с магами, следует соблюдать предельную осторожность. Одно из главных правил: никогда не следует доверять магу, который, возможно, только притворяется мертвым.

Поэтому Дертоса сделала то, что должна была сделать. Схватив Тургонеса за волосы, быстрым движением она отсекла ему голову. Затем, отбросив голову как можно дальше, она отползла на несколько шагов и потеряла сознание.

Глава двадцатая

Варварские проделки



Закончив заклинание, Фульгенций остановился и затем медленно, торжественно опустил руки. Конан стоял перед ним неподвижный, как статуя. И к тому же весьма красивая статуя…

Фульгенций невольно залюбовался зрелищем. Рослый полуобнаженный человек, дочерна загорелый, с мощными лоснящимися мускулами. Копна нечесаных черных волос, ярко-синие глаза, выразительные черты молодого лица. Да, такой может устрашать, если захочет, но может и вызывать искреннюю симпатию. Недурной образец. Хорошо заполучить его в свое собрание душ.

Конан шевельнулся и хрипло проговорил:

– Моя чувствовать себя лихо.

– Что? – тихо вымолвил Фульгенций.

– Ха! – вскрикнул Конан. Он охлопал себя по бокам и расхохотался. – Моя ощущать мощь! Моя быть сильно-сильно!

– Нет, – прошептал Фульгенций, отступая на шаг. – Нет, не может быть… Я энвольтировал интеллект… Как такое могло произойти? Разве, что у него очень сильная воля… Но – да спасут меня боги Ахерона! – это же… это же…

– Моя рычать в ночи! – объявил Конан и действительно испустил жуткое утробное рычание. – Моя рвать на части! Ха-ха!

Он бросился бежать. Фульгенций в ужасе смотрел, как гигантский покрытый мускулами варвар носится кругами по комнате. Конан высоко вскидывал ноги, размахивал на бегу руками и все время порыкивал. Его черные волосы развевались, из ноздрей, казалось, вырывался пар. Он вскрикивал и вздыхал, он скалил зубы и выглядел совершенно счастливым.

Фульгенций попятился к выходу. Нет, такого результата он не ожидал. Конан, кажется, был первым из его клиентов, кто повел себя так странно.

Неожиданно Конан прервал свой дикий бег. Тряся головой, он повернулся к Фульгенцию.

– Моя хотеть сырой мясо! – заревел он. – Моя голодать! Моя убивать!

Фульгенций поднял руку и выкрикнул еще одно заклинание.

Огромный золотой шар ударил в стену за спиной Конана. Непостижимым образом варвар оказался быстрее, чем огненный шаг, и успел увернуться. По изразцовой стене пробежала сетка трещин.

– Моя смеяться! – сообщил Конан, надвигаясь на Фульгенция.

Маг отшатнулся. Он не мог найти в себе достаточно сил, чтобы метнуть в противника второй огненный шар: для того, чтобы собраться и создать это заклинание, требовалось хотя бы немного восстановить энергию. Поэтому Фульгенций позвал на помощь.

На лестнице затопали шаги: как и предполагал Конан, в башне имелась стража. Варвар остановился посреди комнаты и оглушительно, с вызовом захохотал. ¦

– Мясо приходить! Быстрое живое мясо! – завопил он в восторге и затряс кулаками над головой.

Стражники вломились в комнату. Конан стремительно оглядел их: шестеро, все вооружены мечами и кинжалами. Против одного безоружного варвара. Не слишком-то хорошее соотношение.

– Моя быть голодно! – заорал Конан, не дав стражникам ни мгновения для того, чтобы прийти в себя от неожиданного зрелища и броситься в атаку.

Варвар помчался, наклонив голову, как бык, на ближайшего из стражников. Тот отступил назад и поднял меч, но было уже поздно: Конан налетел на него с размаху и вышиб из него дух. Стражник ахнул и выронил меч. Пока он хватал ртом воздух и корчился на полу, киммериец уже завладел оружием. Испустив оглушительный боевой клич, Конан напал на второго из стражников.

Мгновение – и голова стражника покатилась по полу. Она подкатилась к ногам мага, и Фульгенций в ужасе отшатнулся. Пол красивой светлой комнаты был весь залит кровью.

– Кром! – кричал Конан, размахивая мечом. – Кром!

Он перешагнул через обезглавленный труп. Четверо оставшихся собрались с силами и попробовали было атаковать охваченного лютым гневом варвара. Но это было все равно, что сражаться с непобедимой стихией. Налитые мощью мышцы бугрились на загорелых руках одичавшего варвара, дикарская ярость заполняла его примитивную душу.

– Кром! Моя убивать! Моя пожирать! – рычал он, отбивая удары всех четырех своих противников с поразительной быстротой и ловкостью.

Он казался неуязвимым. Сколько они ни нападали на него, ни один клинок не смог даже задеть киммерийца. Он отскакивал и снова налетал на стражников, непрерывно вертелся, так что в глазах у них рябило. Казалось – как и представлял себе Конан, когда находился в комнате с зеркалами, – в помещении находится не один Конан, а сразу десяток.

Фульгенций закрыл лицо руками. Что-то пошло не так. Столкновение воль? Но не было никакого столкновения. Маг, читая заклинание, энвольтировал интеллектуальные способности объекта. Объект вообще никак не реагировал. Если бы Конан сопротивлялся, Фульгенций почувствовал бы это. Магическая сила иногда сталкивается с непокорной волей субъекта приложения колдовской формулы. Иногда такое случается. Тогда маг ощущает некое слабое ответное воздействие, вступает в небольшую «битву», если можно так назвать схватку двух воль, слабенькой и мощной.

А в случае с Конаном никакого сопротивления не было. Киммериец просто стоял и смотрел, как Фульгенций читает заклинание. А потом он озверел. Стал что-то рычать про «мясо», бегать по кругу, размахивать руками, скалить зубы…

Неужели?…

Фульгенций гнал от себя эти мысли. Ему было страшно. Не потому, что он находился посреди кипящей смертоносной схватки, но потому, что он что-то не учел. Впервые за долгие годы его магия дала сбой. Такого попросту не может быть. Но это случилось…

Конан быстро отбил еще два удара, а затем стремительно повернулся и нанес ближайшему стражнику сильный удар в бок. Заливаясь кровью, тот упал. Оставшиеся отступили.

– Мясо! – заорал Конан, надвигаясь на них и сильно топая.

Они отошли к лестнице.

– Трусы! – завизжал Фульгенций. – Убейте его! Что вы смотрите? Убейте!

Тот из стражников, что находился ближе других к выходу, выскочил наружу и побежал вниз по ступенькам. Фульгенций вне себя от ярости прокричал заклинание. С лестницы донесся отчаянный вопль, потянуло дымом и запахом горелого мяса. Должно быть, бедолага сгорел заживо в огне магического гнева.

Если это и не придало мужества оставшимся, то, по крайней мере, удержало их от бегства. Они снова обернулись к киммерийцу.

Завывая и хохоча, Конан набросился на них. Он видел, что они напуганы, напуганы дважды: яростной атакой сумасшедшего дикаря и гневом их господина. Очень хорошо.

Один решил покончить с варваром и смело вырвался вперед, сделав довольно искусный выпад. Конан ответил сокрушительным ударом и перерубил ему руку. Страшно закричав, стражник упал. Кровь хлынула потоком.

Последний стиснул зубы. Он начал атаку расчетливо и осторожно: шаг за шагом он приближался к дикарю. Конан видел его внимательные глаза. Он понимал, что этот противник довольно опасен, но знал также, что и такой стражник не устоит перед безумной яростью дикаря.

Подражая гоблину, Конан бросился на него. Стражник отступил и предпринял атаку сбоку. Очень хорошо. Мысленно Конан одобрил его действия. Должно быть, Туризинд нашел бы такого фехтовальщика недурным.

Мысль о Туризинде была лишней. Она отвлекла Конана от поединка. Он все-таки недооценил стражников из башни магов. Тотчас клинок царапнул по телу варвара. Конан ощутил резкую боль, и сразу же кровь потекла по его телу.

Он зарычал, обнажая зубы, как тигр, и прыгнул на ранившего его стражника. Мгновение спустя тот уже лежал на полу, корчась от боли. Из широкой раны внизу живота вываливались внутренности.

Конан наступил ногой на руку раненого и заставил его выронить меч. Затем ногой отбросил меч стражника в сторону. Он повернулся к Фульгенцию.

– Моя рвать горло, – предупреждающе произнес он. – Если твоя не отвечать, моя впиваться зубами. Твоя понять?

– Моя понять и отвечать, – пробормотал Фульгенций, дрожа всем телом. Он чувствовал себя завороженным.

– А-а, твоя дразниться? – гневно завопил Конан. Его синие глаза выкатились, норовя выпасть из глазниц, слюна опять закипела в углах рта. – Ты передразнивать? Разве ты – варвар? Нет, Конан – варвар, ты – проклятая цивилизованная шлюха!

– Как тебе угодно, – вздохнул Фульгенций, обреченно глядя на приближающуюся к нему тушу с лоснящейся мускулатурой, всю в кровавых пятнах и поту. – Ты хочешь что-то узнать еще, Конан-варвар?

– Моя задавать вопрос! Твоя не морочить голова! Мой голова есть заморочен без твоя глупость!

– Хорошо, хорошо…

Конан приблизился к Фульгенцию вплотную, приставил лезвие к горлу старшего мага и неожиданно совершенно спокойным тоном осведомился:

– Как действуют черные зеркала, ты, старая сволочь? Отвечай, иначе я перережу тебе глотку…



* * *



Фульгенций побледнел и потерял сознание. Он ожидал чего угодно, только не этого. Он выдержал и кровавую бойню, которую сумасшедший дикарь устроил в его чудесной красивой лаборатории, и внезапное превращение туповатого мелкого землевладельца в жуткое чудовище… Но обратное превращение дикаря во вполне нормального, разумного человека с тихой речью доконало старого мага.

Конан посмотрел на него с сожалением. Затем отвесил Фульгенцию затрещину. Старый маг застонал.

– Ну, давай, говори, – Конан встряхнул его. – Как они действуют?

– Забирают часть… души… Ты обязан… подчиниться… – прошептал Фульгенций, с трудом ворочая языком.

– Я? Обязан? Ты меня с кем-то перепутал, старый осел. Я тебе ничего не обязан. Говори!

– Что говорить?

Ну, для начала называй меня «господин Конан», – приказал киммериец. – Думаю, так будет лучше. Давай, гадина, веди себя почтительно! Ну?

– Да, господин Конан.

Конан огрел его кулаком по голове.

– Что – «да»? Говори все как есть!

– Да, господин Конан. Все как есть, – пробормотал Фульгенций.

Конан потянул его за волосы, заглянул старому магу в лицо и понял, что добиваться от него ответов бессмысленно. В глазах мага стояло безумие: он утратил рассудок.

Конан отбросил бесполезного пленника и вышел из лаборатории. На лестнице еще дымился труп одного из стражников – того, что пытался бежать. Конан задумался.

Если все, что удалось узнать о черных зеркалах Дарантазия, – правда, то должно существовать некое общее зеркало. Маги, насколько понял Конан, обменивали свои услуги на частицу человеческой души. Частица эта, заключенная в глубине зеркального осколка, позволяла магам в любой момент управлять пленными людьми. Для того, чтобы осуществлять такой контроль, необходимо держать главное зеркало где-нибудь на верхушке башни. Так, чтобы оно могло улавливать все, все стороны света, любые дуновения воздуха.

Конан вернулся в лабораторию и наклонился над лежащим на полу Фульгенцием.

– Общее зеркало. Оно существует, не так ли?

– Да, – пробормотал Фульгенций. – Дело моей жизни.

– Это оно управляет жизнями людей?

– Да…

– Скажи, Фульгенций, что станет с этими людьми, если я разобью зеркало?

Фульгенций вскочил, словно его ужалила змея.

– Нет! Ты не смеешь! Нельзя разбивать зеркало! Это – труд моей жизни! Дело многих лет… Он почти завершен. Почти! Еще немного, и с помощью этого зеркала Дарантазии сможет захватить весь Аргос, всю Аквилонию и Зингару! Мы станем великими владыками, никто не посмеет перечить нам, никто! Мы прославимся в веках как захватчики, как ученые…

– Избавь меня от всей этой напыщенной ерунды, – поморщился Конан. – Если ты и прославишься в веках, так в качестве самонадеянного болвана, которого одурачил самый обыкновенный варвар…

– Как ты это сделал? – спросил Фульгенций тихо.

– Как? – Конан пожал плечами. – Нет ничего проще. Я не стал пить твое зелье…

– Боги Ахерона! – простонал Фульгенций. – Я был наивен!

– Такое случается. Ты плохо знаешь жизнь, но, впрочем, сейчас это уже неважно… Вернемся к зеркалам. – Конан резко встряхнул своего пленника, как собака встряхивает крысу. – Что случится с одураченными тобою людьми, если я разобью проклятую черную стекляшку?

– Не знаю, – пробормотал Фульгенций. – Я действительно не знаю, – заторопился он, видя, как потемнели глаза киммерийца и как угрожающе сдвинулись его брови. – Никто никогда не пробовал разбивать зеркала. Ни общее зеркало, ни осколки, из которых я его собираю… Это невозможно! Мне даже представить себе трудно, что у кого-то поднимется рука… Если ты это сделаешь… Быть может, люди, чья душа заключена в зеркале, попросту умрут. – В глазах Фульгенция мелькнула искорка торжества и он повторил: – Да, имей в виду: люди, связанные с зеркалом, могут умереть, если ты уничтожишь стекло.

– Ну что ж, – вздохнул Конан, – мои друзья утверждают, что у меня – государственный ум. А это означает, что ради моих возвышенных целей я вполне готов пожертвовать чужими жизнями. Так что я выбираю наименьшее зло. Прощай, Фульгенций. Приятно было поболтать.

– Ты убьешь меня? – жалко спросил Фульгенций, садясь на полу и обхватывая руками костлявые колени.

Конан внимательно смотрел на него. Сейчас перед ним был просто старик, растерянный и испуганный. Киммериец пытался сказать себе, что на самом деле это – страшный маг, беспринципный и жестокий. Но у Конана, даже невзирая на его «государственный ум», не поднималась рука перерезать ему горло.

– Живи пока, – коротко бросил варвар и побежал на крышу башни.



* * *



Над замком дули сильные ветра. Находясь на вершине башни, Конан понимал, что Дарантазии находится высоко в горах, на перевале. Здесь ощущалась разреженность горного воздуха; дышать было тяжело и вместе с тем в теле появлялась странная легкость. Казалось, еще немного – и ты, взмахнув руками, как крыльями, полетишь.

На самой вершине башни в огромной серебряной раме причудливой формы стояло огромное черное зеркало. Оно было сложено из мириадов крохотных обломков. Конан поразился тому, как их много. Несколько сотен. Иные были совсем крохотные, другие – побольше. Их изломы идеально совпадали, но все же солнечные лучики ухитрялись подчеркивать отсутствие целостности стекла.

Конан неожиданно понял: до завершения зеркала действительно оставалось совсем немного. Один-два осколка – и стекло будет цельным. Должно быть, именно тогда магия сделает стеклянную поверхность идеально гладкой.

Киммериец криво ухмыльнулся. Вот уж чему не бывать! Теперь уже никто никогда не узнает, свершится ли превращение битого зеркала в цельное. Никогда. Потому что сейчас не останется никакого зеркала, ни цельного, ни Состоящего из кусочков.

В последний миг мысль о Дертосе задержала руку киммерийца. Ведь девушка тоже проходила ритуал. Частица ее души сокрыта здесь, в этом черном монстре. И если люди, заточенные в зеркале, обречены погибнуть вместе с магическим стеклом, Дертоса неизбежно окажется в числе мертвецов.

Что ж, еще одна необходимая жертва. Как бы там ни было, зеркала должны быть уничтожены, иначе Аргос будет залит кровью междоусобной войны. И, что хуже всего, обычные, нормальные люди будут во время этой войны обречены на уничтожение. Колдуны Дарантазия убьют их руками предавшихся им наёмников. Непобедимых, наделенных магическими дарами – силы, удачи, ловкости. Простому человеку попросту не выстоять против такого.

Конан стиснул зубы. Дертоса знала, на что идет. Никакое обращение к магии не может оставаться для человека безнаказанным. Маги ничего не делают даром. Они всегда забирают что-то взамен. Дертоса – не маленькая, она должна была понимать, чем все это могло закончиться.

Конан больше не колебался. Широко размахнувшись мечом, полученным в бою от стражника, киммериец изо всех сил ударил в самую сердцевину зеркала.

Посыпались осколки. Раздался долгий, неестественно долгий звон: казалось, это не звон даже, а стон, точно жизнь нехотя, с трудом уходила из тела гиганта. Осколки летели над городом, как живые существа – птицы или бабочки. Они кружили, не желая опускаться, но все-таки сдавались, умирали и падали. Все крыши, все мостовые были усыпаны блестящими черными кусочками стекла.

Конан стоял на краю крыши, наблюдая за происходящим. Один или два осколка, пролетая мимо, черкнули его по коже плеча, но киммериец даже не заметил этих царапин. Он широко ухмылялся, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от переполнявшего грудь восторга. Магия была разрушена! Одно дерзкое движение свободного от колдовства человека – и черные зеркала Дарантазия осыпались, как осенние листья на ветру.

Из башни послышался отчаянный вопль. Конан в последний раз глянул на совершенное им и побежал обратно, вниз по лестнице.

В магической лаборатории, где он оставил Фульгенция, ему предстало жуткое зрелище. Старый маг метался по комнате, хватаясь окровавленными руками за стены, за окна, за мебель, и везде оставлял большие багровые пятна. На бегу он кричал… и еще до киммерийца доносился странный хруст, как будто совсем близко толкушкой разбивали мелкие стеклянные осколки. Присмотревшись, киммериец понял, что хруст этот издает тело Фульгенция. Он весь был в осколках: казалось, на его коже не сохранилось ни одного не разрезанного участка, откуда не торчало бы тонкое, как стрела, стеклышко. Эти-то кусочки стекла и терлись друг о друга, издавая тот самый характерный хруст, который поразил киммерийца. Фульгенций превратился в мешок, набитый стеклами.

Кровь текла непрерывно из множества ран. Фульгенций обезумел. Он не мог произнести ни одного заклинания, чтобы избавить себя от страданий. Он был в состоянии лишь метаться, кричать и призывать проклятия на голову своего убийцы.

Конан смотрел на него бесстрастно. Он не испытывал никаких эмоций при виде страшной гибели колдуна. В конце концов, маг заслужил подобную участь! Он обрекал на смерть других. Но, что еще хуже, он считал себя вправе решать за других людей, как им жить и какой будет их участь.

Конечно, можно возразить: все эти люди сами приходили к нему, их никто не звал. Но… Так ли это? Так ли уж «никто не звал»?

Конан покачал головой в ответ на эту мысль. Фульгенций распустил слух о том, что можно, заплатив некоторую сумму денег или продав в рабство, на смерть, какую-нибудь девушку, сделаться умнее, богаче, красивее. Старый хитрый маг призывал людей обещаниями. А люди, легковерные и слабые создания, шли на этот зов. Летели, точно мотыльки на приветливый огонь лампы.

Отчаявшиеся, как Дертоса. Алчные, как тот колбасник в маленьком городке. Жаждущие мести. Мечтающие о любви…

Так просто играть на людских слабостях! Конан фыркнул. Он знал, по меньшей мере, одного человека, у которого не имелось никаких слабостей. И звали этого человека Конан-киммериец.

Оставив мага биться в жуткой агонии, Конан побежал вниз по лестнице. Ему требовалось отыскать Дертосу и удостовериться в том, что она мертва и заботиться о ней больше не следует.



* * *



Дертоса лежала на каменном полу в луже крови и смотрела на обезглавленное тело своего мучителя. Она совершенно утратила волю к жизни. Все было закончено. Силы оставили ее в тот самый миг, когда голова Тургонеса откатилась в сторону.

Она ни о чем не жалела. Она сделала свою часть работы. Должно быть, в этот самый миг Конан вершит собственное правосудие. Если это правосудие покарает и ее, Дертосу, – что ж, девушка не испытывала страха. Она прожила достаточно лет, чтобы знать: иногда смерть воспринимается как избавление.

Она стала думать о Туризинде. Судьба послала ей встречу с человеком, который сумел полюбить ее, невзирая ни на что. Ни на ее происхождение, ни на ее прошлое.

Сумел? Странное слово. Любовь настигла его, на то была воля богов. Сладострастной Бэлит… а может быть, и справедливого Митры. Потому что, как бы там ни было, а Дертоса заслуживала любви.

Она закрыла глаза. Все кончено. Она больше не увидит его.

Далеко в вышине послышался вопль. Пронзительный, отчаянный. Как будто разом были смертельно ранены сотни, тысячи людей, и все они закричали одновременно.

Дертоса воспринимала этот предсмертный крик как острую физическую боль, которая пригвоздила ее к полу мириадами острых игл. С каждым мгновением боль становилась все более жгучей; казалось, еще немного – и сердце девушки разорвется. А затем все разом закончилось. Боль отпустила, дышать стало легче. Она села, тряхнула головой. Мысли ее прояснились, и вдруг странная, ничем не обоснованная радость заполнила все ее естество. Дертоса засмеялась.

Она была свободна! Она ощущала свободу как легкость, как возможность стоять, ходить, бегать – и получать величайшее наслаждение от этого. Жить – и быть свободной. Быть живой – и ни от чего, ни от кого не зависеть!

Это было восхитительно.

Дертоса внезапно осознала, что никогда прежде не чувствовала себя такой свободной. Она всегда от кого-то зависела. Когда была мала – от своих воспитателей, когда подросла – от Эндоваары, который был ее наставником, другом, учителем… и надзирателем. Потому что друиды никогда полностью не доверяли девочке, бывшей дочерью болотницы.

После она добровольно впадала в зависимость от мужчин, которых дурачила. Не они от нее зависели, но она от них. От их настроения, от степени их доверчивости или глупости, от их испорченности.

Ну а потом, когда она оказалась в руках тайной стражи, Конана…

Вдруг Дертосе пришла в голову чрезвычайно странная мысль. Конан поработил ее не только душевно, но и физически: он таскал ее за собой, можно сказать, на веревке, он заставлял ее делать то или это, отдавал ей приказы, отправил ее практически на верную смерть в логово Тургонеса… И именно Конан послужил причиной ее полного освобождения.

Она улыбнулась. Она не будет благодарна ему. Он был с ней жесток и не считался с ее желаниями. Да, она не свяжет себя благодарными чувствами! Свобода – так свобода, полная и окончательная!

Девушка прошлась по комнате, стараясь не поскользнуться в луже крови. Она все еще испытывала боль, но уже не такую сильную. Раны на ее теле заживали прямо на глазах: должно быть, действовала магия друидов.

Она прошла через спальню, где несколько часов назад мирно отдыхала в объятиях альбиноса-мага. Дертоса старалась не смотреть на постель. В те минуты альбинос вызывал у нее какие-то странные, почти сестринские чувства. Он представлялся ей едва ли не братиком, который набирается сил перед занятиями с учителем. Лучше об этом не думать. Дертоса тряхнула головой и, поднявшись на носки, выбежала к двери.

Она не успела коснуться ручки, как дверь сама распахнулась ей навстречу, и на пороге появился тот, о ком она думала перед тем, как войти в спальню: Конан-киммериец.

Конан был исцарапан, синие глаза его светились диким ликованием, а с губ рвался боевой клич. Завидев Дертосу, он расслабился и вдруг улыбнулся совершенно простой, юношеской улыбкой, так что она сразу увидела, насколько он молод.

– А, Дертоса! – стараясь говорить небрежно, бросил Конан. – Я так и знал, что у тебя все получится. Где эта гадина?

– Я отрезала ему голову, – пробормотала девушка.

Конан схватил ее за плечи, притиснул к себе и сочно поцеловал в губы. Затем чуть отодвинул, все еще держа за хрупкие плечи своими могучими лапищами, и полюбовался на нее, точно на дивное произведение искусства.

– Я обожаю тебя, – заявил он. – Ты знала об этом, болотная жаба? Я тебя просто обожаю!

Глава двадцать первая

Переворот



Кондатэ, властитель Дарантазия, большую часть жизни провел в блаженном неведении и еще более блаженном ничегонеделании. Он предпочитал выращивать экзотические цветы в своих оранжереях, читать книги на кхитайском языке (для этого у него имелся специальный учитель-кхитаец, привезенный за сумасшедшие деньги и растолстевший от безделья и обильной кормежки) и наряжаться в шелковые одежды.

У Кондатэ были исключительные способности к изящному и бесполезному. Он никогда не задумывался о происхождении столь стойкого отвращения к любого рода активной деятельности. Возможно, таким Кондатэ был от природы, но не исключено, что над личностью правителя поработали маги Дарантазия.

Когда Конан разбил зеркало, Кондатэ встревожился: его напугал шум. Он подошел к окну и выглянул, но ничего не увидел. На какое-то время его охватило беспокойство, но длилось оно недолго, и скоро правитель вернулся к интересной книге, где рассказывалось о любви между кхитайским мудрецом и капризной кхитайской феей, которая жила в глубине быстрой реки.

Учитель-кхитаец мирно дремал над тарелкой с рисом и рыбой. Его щеки свешивались, нос и глаза тонули в складках жира, губы оттопыривались. Он вел полурастительное существование. Впрочем, время от времени он давал ученику уроки словесности: пересказывал какие-нибудь предания или растолковывал второй, третий, четвертый – и так до десятого – глубинный смысл какого-нибудь иероглифа. Все это чрезвычайно занимало обоих, и учителя, и ученика.

Странный крик. Кондатэ некоторое время размышлял, что бы мог означать шум, донесшийся с вершины башни магов. Это неприятно обеспокоило его. Тем более, что крик длился достаточно долго, чтобы вызвать дискомфорт. «Нужно будет велеть стражникам посетить магов и попросить их вести свои исследования тише», – подумал Кондатэ.

Он наклонился над горшком, в котором пышно цвел белый цветок. Результаты удовлетворяли графа: все-таки он – одаренный цветовод. Стоит ли желать лучшего! Из цветков можно собирать интересные композиции. Например, вот этот, с причудливыми лепестками…

Кондатэ не успел додумать свою мысль. Тоска навалилась на него. У него как будто отобрали радость, погасили день перед его глазами. И сам цветок вдруг перестал восхищать его, хотя, кажется, ни в малейшей степени не утратил своей красоты.

Кхитаец показался Кондатэ отвратительным жирным бездельником, хотя еще минуту назад граф с удовольствием предвкушал совместное чтение. Да и книга… Ну что за история? Что за глупая фея, что за глупый мудрец? Разве можно влюбляться в женщину, которая живет на дне реки? Да и вообще, какое дело властителю Дарантазия до кхитайской феи?

– Какая скука… – прошептал Кондатэ. Он огляделся по сторонам, вцепился в свои волосы и вскричал: – Да что происходит? Что это со мной?

Дверь отворилась. В комнате стоял еще один человек. Кондатэ резко обернулся к нему.

– Что тебе надо? Кто позволил тебе войти?

– Ты – Кондатэ, называющий себя правителем Дарантазия? – резко спросил человек.

За его плечом Кондатэ разглядел еще одного, рослого, с черными волосами и устрашающими мускулами. Но не гигант устрашал Кондатэ, а тот, кто вошел первым и заговорил. Этот незнакомец держался уверенно, точно был судьей и пришел судить Кондатэ за какие-то неведомые преступления.

– Я Кондатэ, – пробормотал граф, отступая на шаг. – Что происходит? Я называю себя властителем Дарантазия, потому что я и есть властитель Дарантазия…

– По какому праву? – спросил незнакомец.

– Клянусь всеми богами! – Кондатэ нашел в себе силы возмутиться. – Я унаследовал графство после моего отца, вот по какому праву…

– Ты – незаконнорожденный сын, – уверенно сказал незнакомец. – К тому же младший. Кто была твоя мать?

– Она происходила из почтенного рода… – пробормотал Кондатэ.

– Да хватит болтать! – воскликнул черноволосый варвар.

Он отодвинул незнакомца плечом и вломился в комнату. Кондатэ испуганно смотрел на него. Варвар навис над ним, весело ухмыляясь.

– Твоя мать была колдунья, – сообщил он.

– Возможно, она принадлежала к роду магов, – постарался не терять достоинства Кондатэ. Однако колени у него задрожали.

– Она превратилась в змею. Так? – продолжал варвар, вынимая меч.

Кондатэ, не сводя глаз с блестящей стали, громко завизжал. Этот визг пробудил кхитайца. Тот открыл узенькие глазки и тоже заверещал, как пойманная в ловушку мышь. Варвар быстро повернулся в его сторону и бросил несколько слов по-кхитайски. Это так потрясло учителя словесности, что он замер и уставился на варвара неподвижным взором, точно на ожившую статую божества.

– Молчать! – сказал Конан. – Говорить будете, если только я спрошу. Так. – Он глянул на Гайона. – Пусть этот слизняк признает твою власть.

– Мне придется убить его, – вздохнул Гайон.

Он тоже вошел в комнату и сел в кресло. С непонятным сожалением он огляделся по сторонам, затем остановил взгляд на своем сводном брате.

Кондатэ, заламывая руки, бросился перед ним на колени:

– Я не знаю, кто ты! – заплакал он, от ужаса позабыв приказ Конана молчать. – Я не знаю! Если ты хочешь захватить власть в Дарантазии, я отказываюсь! Мне не нужно… ничего не нужно… только цветы и книги…

Гайон поднял глаза на Конана.

– Он с детства был во власти магии, – проговорил граф-изгнанник. – С самого рождения они превращали его в послушную глину в своих руках. Сомневаюсь, чтобы он принял хотя бы одно самостоятельное решение.

– Тебе придется убить его, – покачал головой Конан, – иначе найдутся люди, которые захотят посадить его на престол. У тебя всегда будут враги. Странно устроен мир! Даже у самого мизерного властителя самого мизерного государства есть враги…

Гайон побледнел.

– Я обязан тебе, Конан, – промолвил он, – я обязан тебе всем: победой над магами, свободой… Но прошу тебя: не называй Дарантазии мизерным. Это моя родина. Мне все равно, пусть он – всего лишь небольшой замок, затерянный в Рабирийских горах, на границе с Зингарой. Он – мой.

– Ну да, – нехотя согласился Конан. – Прости, я не хотел обижать… никого. Ну, так что? Ты сам убьешь его или мне помочь?

– Я не хочу его смерти, – покачал головой Гайон. – Он слишком ничтожен.

Стоя на коленях и рыдая, Кондатэ переводил взгляд с одного воина на другого. Они решали его судьбу прямо при нем, нимало не беспокоясь о том, что Кондатэ – их возможная жертва – все слышит. И в этом обстоятельстве Кондатэ чуялась обреченность.