Мы прошли на кухню, взяли рюмки, потом в комнату, где Ялмар достал из небольшого полированного шкафчика неоткупоренную бутылку акевита. Окна комнаты выходили не на солнечную сторону, они смотрели на монастырь.

– Да. «Секс на пляже», – ответила та и направилась освежиться в ванную.

Он наполнил рюмки до краев, даже не предложив развести содовой.

– А мне пиво, – сказал Манфред и со стоном упал в кресло.

Кройтнер наблюдал, как Михаэла исчезает в коридоре в своем блестящем костюме.

— Будем здоровы, — произнес Ялмар.

– О’кей, сейчас разберемся. – Кройтнер сел к Манфреду на подлокотник кресла и прокашлялся. – Ты наверняка заметил, что Михаэла неровно ко мне дышит. – Он перешел на шепот: – Сегодня ночью у нас все случится!

— Будем здоровы, — отозвался я. Акевит устремился в горло и распустился горячей темно-красной розой где-то внутри.

Дедушка Смерть молчал и казался задумчивым.

Ялмар Нюмарк устроился в глубоком коричневом кресле со светлыми полированными подлокотниками. Я сел на мягкий стул с темно-зеленой обивкой, заштопанной во многих местах. У стены, рядом со шкафчиком, стоял венский стул, а прямо перед нами стол, покрытый ветхой скатеркой. На шкафчике я заметил несколько семейных фотографий в рамочках и стопку зачитанных книг в дешевых бумажных обложках. У темной изразцовой печи стояла пустая корзина для дров, а рядом лежала кипа газет. В соседнюю комнату вела светло-зеленая дверь.

– И хм, было бы супер, если бы ты… ну, держался в стороне. Сделай это для меня.

— Осматриваете обстановку? — спросил Ялмар Нюмарк.

– Но ты же говорил о вечере втроем! – По-видимому, Манфред не сильно заботился об интересах Кройтнера.

— Давняя привычка, — ответил я и криво усмехнулся. Он кивнул.

– И как ты это представлял? Думаешь, ей что-то от тебя надо?

— Со мной тоже всегда так, обстановка, в которой живет человек, часто говорит о нем гораздо больше, чем это может показаться на первый взгляд. Настоящий сыщик всегда осматривает место преступления не только ради обнаружения улик, но и для того, чтобы составить общее представление о тех, кто так или иначе причастен к событиям. — Он глотнул из своей рюмки и произнес: — Как вы видите, я холост, в моей квартире нет цветов, корзинок с пряжей, подносов с фруктами, нет фотографий внуков на стенах. Вот это мои родители, их давно уже нет в живых. Мое жилье не семейный очаг, а пристанище для ночлега. Убежище от ненастья. Место, где можно пропустить глоток-другой. Ну что ж, твое здоровье, Веум.

Я поднял рюмку и отпил из нее.

— А ты был женат, Веум? — спросил он, поколебавшись.

Я молча кивнул.

— Дети есть?

— Есть. Мальчик.

— Тебе, наверное, его очень не хватает.

Свет не был включен, и в полумраке его лицо в обрамлении светлых с проседью волос казалось совсем смуглым. А если смотреть не сбоку, а прямо, то оно становилось просто квадратным из-за внушительной челюсти и широких скул. Он наклонился ко мне, и кожа на его массивном лице сморщилась. Потом он выпрямился и, устремив на меня взгляд своих карих глаз, бесстрастно произнес:

— Иногда я выхожу прогуляться по парку, бывает, присядешь отдохнуть на скамейку, и вдруг к тебе подходит какой-нибудь карапуз, который гуляет с мамой. Идет спотыкаясь и тянется ручонками к старику, сидящему на скамейке. Тогда я поднимаю его, сажаю на колено, а он хватает меня за нос и смеется. Или убегает к маме, потому что испугался незнакомого старика. А его мать улыбается такой самодовольной улыбкой, которая бывает у всех молодых родителей, когда их дети не капризничают. Потом они уходят. И я начинаю понимать, чего мне так не хватает. А сколько лет твоему мальчику? — прервал он себя.

— Десять.

— Ты с женой в разводе?

Я снова кивнул.

— Иногда я пытаюсь осознать, что хуже: счастливо, жениться, чтобы потом развестись, или прожить жизнь одному, не разделив с другим человеком ни горя, ни радости.

— Разница большая, — сказал я. — Вдруг оказаться одному — это потрясение и освобождение одновременно. Но когда проходит первый испуг и чувство свободы притупляется, остается только одиночество. Правда, сейчас мне кажется, я обрел равновесие.

Манфред сделал неопределенный жест.

— Но ведь жизнь, подобная моей, это безрадостная жизнь, Веум. Когда тебе стукнуло семьдесят и впереди не так много времени, приходится с горечью признаться самому себе, что всю жизнь ты был одинок. Прошло… уже девятнадцать лет с тех пор, как я был близок с женщиной. — Его взгляд стал мечтательным. — Это произошло в холодном гостиничном номере, ей было под пятьдесят, мне запомнилось платье из жесткой материи и сильно накрахмаленная нижняя юбка, что она колом стояла на полу. Я приехал в Хаугесунд по делам и случайно встретил ее в гостиничном баре. Мы вместе выпили пива. Позднее она пришла ко мне в номер, чтобы выпить вина, и мы… — он махнул рукой и коротко добавил: — Конечно, я мог бы встречаться с другими. Мог бы купить себе женщину, как это делают многие. Но… — Его губы тронула жесткая усмешка. — Так не должно быть. Мне всегда хотелось чувствовать человеческое тепло, делиться теплом с другим. А иначе не стоит, а теперь уже и поздно. Это было в 1962 году, Веум, 19 лет назад. За это время уже мог бы родиться и вырасти мальчик и начать встречаться с женщинами.

Я начал вспоминать. В 1942 году мне было двадцать, и я переживал свои первые любовные приключения. Одна история закончилась, а другая — только началась. Так жизнь протягивает сквозь нас свои нити и шьет свой узор, незримый, но неумолимый.

— А ты давно… — Он не закончил вопроса.

– Ну иди! Нужно все-таки оставаться реалистом.

Я сделал глоток из рюмки и неловко усмехнулся.



— Полгода назад, в Ставангере.

Он заглянул в рюмку, потом бросил взгляд на меня, и я заметил привычный лукавый блеск в его глазах.

По пути в ванную Михаэла прошла мимо открытой двери. Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы различить кровать. Михаэла остановилась и, слегка поколебавшись, вошла в комнату. Было темно, только свет из коридора проникал внутрь. Михаэла нащупала выключатель возле двери и застыла: в этой комнате тоже были книжные полки до потолка. Поверх полок прикреплены удлиненные лампы, чтобы освещать книги. Возле кровати располагались три двери из темного дерева. Потолочного света не было. Но книжные светильники и прикроватная лампа обеспечивали приятный, подходящий для спальни свет.

— Значит, у нас обоих последние любовные приключения имели место в фюльке Ругаланн[7], — потом, помолчав, добавил, как бы продолжая свою мысль: — Да, а Берген — холодный, неприютный город.

Кровать была в тени, за исключением той части, где светилась прикроватная лампа. Михаэле пришлось дважды всмотреться, пока она не поняла, что привлекло ее внимание: одеяло лежало неровно. Там что-то было. Она сделала шаг вперед и увидела серые волосы, выглядывающие из-под одеяла. Михаэла вскрикнула и закрыла ладонью рот.

— Не более неприютный, чем большинство других городов, — сказал я. — Но в родном городе чувствуешь себя особенно одиноким, потому что от него этого не ожидаешь.



– По крайней мере, тогда ты должен представить меня твоей матери.

Ялмар Нюмарк поднялся и зажег бра. Комната наполнилась золотистым рассеянным светом. За окном упрямыми потоками струились сумерки. А в комнате сидели двое мужчин, одному — за семьдесят, другому — около сорока. На столе — бутылка и две рюмки, разговор об одиночестве.

Переговоры между Манфредом и Кройтнером продолжались. Кройтнер меж тем опрокинул разные напитки в большой стакан в надежде соорудить приемлемый коктейль. Но виски и курасао дали малопривлекательный оттенок, да и вкус смеси соответствовал ее виду. Кройтнер как раз задавался вопросом, может ли немного ангостуры исправить ситуацию, когда услышал шаги.

Мы молча выпили.

– Пшт! – сделал он знак Манфреду.

Я спросил:

В дверях вспыхнуло блестками платье Михаэлы. Она уставилась на Кройтнера. Ужас был написан на ее лице.

— Ты ведь собирался рассказать мне о «Павлине», не так ли?

– Там… кто-то в твоей постели.

Он вновь посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

Она часто дышала, ее подбородок дрожал.

— Ты помнишь их рекламные картинки в газетах: павлин, распустивший хвост. Один такой огромный павлин так и светился на стене дома, когда едешь по шоссе в сторону Фьесангервеена.

– Ах так?! – Кройтнер тоже почувствовал трепет в конечностях, и первая его мысль была о том, чтобы поскорее убраться из этого дома. Но это угрожало разрушить его планы относительно Михаэлы.

Я покачал головой.

– Кто это? – Голос Михаэлы звучал надтреснуто.

Ялмар направился в соседнюю комнату. Когда вернулся, в его руках была длинная коричневая картонная коробка, перевязанная бечевкой. Поставил коробку на пол. Она глухо ударилась о половик.

– Я… я как раз думаю, не собирался ли кто-нибудь ко мне в гости.

— Вот здесь все материалы, касающиеся «Павлина», — пояснил он.

Снова присел к столу, наполнил рюмки.

– Я предвидел это, – тихонько посетовал Манфред и глубже натянул шляпу на лоб.

— Увесистая штука, — сказал я. — Ну и что там внутри?

Михаэла беспомощно стояла в дверях, смотрела на Кройтнера и, видимо, ожидала ответа на вопрос о том, что должно сейчас произойти.

Он раскрыл перочинный ножик и разрезал бечевку. Снял крышку и вытащил кипу бумаг. Это были газетные вырезки, материалы дела и заключения экспертов. Одна газетная вырезка лежала сверху, судя по всему, она относилась к 50-м годам. Различные рекламные сюжеты тогда еще не заполняли целые газетные страницы. И хотя перед нами был заголовок с первой полосы, в нем содержалось достаточно информации. Заголовок гласил: «Пятнадцать человек погибло при пожаре от взрыва». Далее мелким шрифтом было набрано: «Вчера сгорела фабрика красителей «Павлин» на Фьесангервеен». Из сообщения следовало, что люди, живущие неподалеку, слышали в 14.25 сильный взрыв, и когда в 14.35 подъехала пожарная команда, вся фабрика уже была охвачена пламенем. Больше всего пострадали производственные помещения, все пятнадцать погибших находились именно там. Меньше всего — административное крыло. Чтобы спасти случайно оставшихся в живых, были проведены спасательные операции в полном объеме. Опубликованные фотографии запечатлели драматические события — среди пенистых струй пожарные помогают раненым выбраться из охваченного пламенем здания.

– Он бодрствует?

Другая вырезка: на фоне черного пепелища запечатлены две женщины, одна молодая с черными зачесанными назад волосами, другая — постарше, в роговых очках, ее губы напоминали совиный клюв, а волосы — цветочный венчик. Подпись гласила: «Оставшиеся целыми и невредимыми служащая конторы Элисе Блом и секретарь Алвхильд Педерсен перед сгоревшим зданием фабрики». Под фотографиями помещались интервью. Все были единодушны в том, что взрыв произошел совершенно неожиданно, но словам фрекен Педерсен, как «удар молнии». Владелец фабрики, он же ее управляющий, Хагбарт Хеллебюст в это время находился в Осло, он не мог сказать ничего, кроме того, что глубоко потрясен случившимся и выражает самое искреннее соболезнование семьям погибших. В опубликованном далее репортаже говорилось, что многие конторские служащие действовали как настоящие герои, пока не приехали пожарные, и, если бы не они, жертв было бы гораздо больше. Начальник пожарной команды заявил, что причину взрыва пока указать невозможно.

– Думаю, нет. Как это?

Я продолжал просматривать материалы. Почти все газеты сообщали одно и то же. Выводы технической экспертизы были весьма убедительны, но в них содержалось столько специальной терминологии, что разобраться при беглом чтении было очень трудно.

– Теперь я вспомнил. Это дядя Вилли. У него есть ключ.

Я взглянул на Ялмара Нюмарка. Он походил на человека, демонстрирующего уникальную коллекцию старых фотографий.

– Он спит в твоей кровати?

— Причину пожара установили? — спросил я.

– Он очень… болен. Проблемы с сердцем. Нам нужно вести себя потише и пойти наверх.

Он кивнул:

— Нашли трещину в одном из резервуаров. Газ, который просачивался оттуда, был взрывоопасен, и вполне хватило бы искры от электрооборудования, чтобы произошел взрыв. К такому выводу пришла комиссия.

Кройтнер надеялся, что на втором этаже обнаружится что-то вроде гостевой комнаты или, по меньшей мере, комната с диваном. Интуиция настоятельно рекомендовала очистить территорию как можно быстрее, прежде чем хозяин обнаружит их. Но Кройтнер не хотел упускать хороший шанс заполучить Михаэлу в постель. Как бы то ни было, Вартберг не проснулся, когда она вошла в спальню. Значит, хозяин либо крепко спал, либо был пьян.

— Понятно. А на самом деле?

– О, проклятье! – Михаэла схватилась за правое ухо под париком двадцатых годов.

Он глядел на меня, как бы размышляя, сколь откровенен он может быть со мной.

– Что такое?

– Моя серьга. Видимо, выпала в спальне.

— Вероятно, существует какое-то другое объяснение, раз вы собрали весь этот материал? — продолжал я.

– Я принесу ее тебе. Никаких проблем.

Он кивнул.

Кройтнер увлек Михаэлу в длинный коридор. Он шел на цыпочках, как можно тише, чему способствовали горные сапоги браконьера. Кройтнер остановился перед открытой дверью спальни и прислушался. Там было тихо. Ни шуршания, ни дыхания, ни кашля, ни храпа. В комнате лежал мохнатый ковер, поглощающий звуки.

 — Странное это дело, Веум. Ты знаешь, я начал работать в уголовной полиции в 1945 году, и мне довелось участвовать в раскрытии многих преступлений — от обычных квартирных краж со взломом и до убийств, изнасилований и надругательств над детьми, — лицо его помрачнело. — Чего я только не насмотрелся. Работа полицейского всегда связана с теневыми сторонами жизни. Когда по двенадцать часов в сутки, если считать и сверхурочную работу, ежедневно копаешься в человеческих несчастьях, то чувства постепенно притупляются. Я видел женщин, которых избивали каждый божий день на протяжении тридцати лет, грудных детей, убитых ударом головы о стенку, отвратительных вертихвосток, много лет обманывавших своих покладистых мужей, чье терпение, однако, в один прекрасный день лопалось, и дело кончалось тем, что подобную дамочку находили на полу с ножом в сердце. Видел спившихся толстух, попавшихся на краже пива прямо с грузовиков. Устрашающих габаритов проституток, обирающих соломенных вдовцов: один сеанс — и нет недельного заработка. Полный комплект, Веум. Изнасилованные шестнадцатилетние девушки, которые, прорыдав всю ночь напролет, уже никогда, наверное, не захотят иметь дело с мужчиной. Четырнадцатилетний угонщик, который, налетев на телеграфный столб, так и остался сидеть за рулем, зажатый обломками. Но из всех дел, что мне довелось вести, самое страшное — пожар на «Павлине».

Кройтнер сделал два шага через порог и скрылся в темноте неосвещенной части комнаты. Там он остановился и дал глазам привыкнуть к полумраку. Серьга Михаэлы лежала на одеяле. И, очевидно, кто-то лежал под ним. Кройтнер не видел лица, только прядь седых волос.

— Но почему?

— Потому что мы так и не докопались до истины, и я знаю это. А для полицейского нет ничего хуже нераскрытых дел.

Кройтнер осторожно шагнул к кровати и поднял сверкающую серьгу с одеяла, очень медленно, чтобы не шуметь. Затем он приблизился еще на полшага. Ему было любопытно и хотелось посмотреть, кто же под одеялом. Это был пожилой человек. Предположительно домовладелец Вартберг. Кройтнера передернуло: человек смотрел на него. Глаза были открыты, так же как рот. Кройтнер потихоньку поднес руку к носу человека. Ничего, никакого дыхания. Он, со всей очевидностью, был мертв. Кройтнер заметил несколько отверстий в одеяле и разлетевшиеся по комнате перья.

— Но…

– Нашел? – прозвучало сзади. Михаэла стояла в дверях.

— И потому, — прервал он меня, — что правила игры здесь проявились слишком уж откровенно. В Йерене, к примеру, арестовали какого-то несчастного пьяницу, осудили на полгода, а Хагбарт Хеллебюст от правосудия ускользнул.

Кройтнер жестом предложил ей покинуть спальню. Через мгновение он вышел в коридор, потянув за собой дверь спальни.

— Владелец фабрики?

— Именно.

– Вот, возьми. – Кройтнер вручил сережку Михаэле, и та немедленно ее надела.

— Но он был в отъезде в Осло, когда произошел взрыв.

– Твой дядя Вилли все еще там?

— Правильно, но если кто виновен в случившемся, так это он.

Кройтнер кивнул и задумался. Человек в кровати был мертв. Это объясняло, почему он не проснулся при их появлении. Умер ли он естественной смертью? Или здесь произошло убийство? Что за дыры в одеяле? В любом случае он должен позвонить в полицию. Но это значит расстаться с мыслью о ночи с Хундсгайгерихой. Гнев и отчаяние захлестнули Кройтнера. Ему хотелось кричать. Единственный раз в жизни повезло. Женщина, о которой он так давно мечтал, захотела поехать в его дом ночью! И вдруг все пошло не так. Все. Абсолютно все! Нельзя ли вызвать полицейских через час? После того, как они сходят на второй этаж с Михаэлой? Мертвецу все равно. И вообще, с какой стати звонить в полицию? Это не его дом. Они начнут задавать вопросы, и Михаэла узнает, что он солгал ей. Это также говорило в пользу того, что надо… ну да, максимально использовать ситуацию.

— Откуда ты это знаешь?

– Ну так что, пошли наверх?

Он устало посмотрел на меня.

Кройтнер ободряюще улыбнулся Михаэле. Но она была в шоке, и ее глаза так расширились, что Кройтнер мог видеть белок вокруг радужки.

— Если бы я это знал, у меня в доме не было бы этой картонной коробки и Хагбарт Хеллебюст не был бы там, где он сейчас. В том-то и самое ужасное, что нет доказательств.

– Кто это? – спросила Михаэла.

— Где же находится Хагбарт Хеллебюст сейчас?

Она показывала на что-то за спиной Кройтнера. Тот обернулся.

— А тебе говорит что-нибудь это имя?

Она стояла там как привидение. Девушка в джинсах и кожаной куртке, растрепанные волосы, дезориентированный взгляд опухших глаз. Кройтнер знал ее. Это была Лара Эверс. Та самая, которая сказала, что Вартберга нет дома. В ее руке был пистолет.

Я стал размышлять:

– Лара, – сказал Кройтнер, делая паузу, чтобы дождаться реакции. Ее не было. Девушка дышала тяжело и редко. – Только не волнуйся. – Кройтнер жестом велел Михаэле уйти. – Лара, ты меня слышишь?

— Что-то брезжит вдали, но где точно — не могу сказать.

— Наверное, сочетание Хагбарт Хелле кажется тебе более знакомым?

Лара Эверс уставилась на Кройтнера, но было невозможно сказать, видит ли она его. Затем внезапно ее лицо ожило. Она испустила истошный вопль, подняла пистолет – и выстрелила…

— Конечно, — кивнул я.

Ялмар Нюмарк вновь наполнил рюмки и замер с бутылкой в руках.

Глава 4

— Что ты о нем знаешь?

Патрульная машина, подобравшая Валльнера, проехала по заснеженным лугам и лесу. Даже издалека можно было видеть, как в ночи вспыхивают огни проблесковых маячков. Несколько автомобилей припарковались перед старым бывшим фермерским домом. На первом этаже – белая, в некоторых местах растрескавшаяся штукатурка, на втором этаже – темное дерево. Между транспортными средствами экстренных служб стоял собственный «Ауди А4 Авант» Валльнера.

Я продолжал неуверенно:

Ледяной воздух обжег Валльнера, когда тот выскочил из машины. Он застегнул пуховик и направился к дому быстрыми чеканными шагами. На расстоянии он видел, как его коллега Джанет Боде разговаривает с двумя мужчинами. Они стояли рядом с машиной с номерами Розенхайма. Валльнер пришел к выводу, что это коллеги из криминальной службы, которых обычно вызывали на ночные происшествия. В этот момент Шартауэр вышел из двери и позвал Валльнера, сам он не должен был выходить за пределы зоны, отгороженной для нужд судебных экспертов. Валльнер подошел к Шартауэру.

— Немного. Что он уехал из страны в самом начале 50-х годов, обосновался где-то на побережье Карибского моря, знаю, что он владеет постоянно растущим флотом, его суда плавают то под тем, то под другим выгодным ему в данный момент флагом. Он один из тех судовладельцев, который никогда не проявил даже искры национального чувства, для которого главное богатство и процветание. Но я, собственно, его, плохо себе представляю. Я имею в виду как человека. По-моему, он в каком-то смысле — темная личность.

– Это Манфред? – хрипло спросил Валльнер.

— Темная личность — очень подходящее для него слово, — Ялмар Нюмарк возбужденно взмахнул бутылкой, и я испугался, как бы он не вздумал стучать ею по столу, как обычно делал это свернутой газетой. — Последняя его фотография относится к 1954 году, сейчас, когда он приезжает, то старается держаться в тени.

— Этот человек безгранично ценит покой своей частной жизни. Он женат?

– Манфред с другой стороны. – Шартауэр кивнул на здание. – Мы поместили его за домом.

— О, да. Ему семьдесят три года, и он женат на женщине, которой нет еще и сорока. Насколько мне известно, она англичанка. Они познакомились на Барбадосе. Он и сейчас там живет.

У Валльнера потемнело в глазах. В то же время он почувствовал: что-то не так. В тоне Шартауэра было своего рода недоумение: как будто здесь недостаточно проблем, так и Манфред тоже тут. Это не соответствовало трагизму обстоятельств. К тому же Валльнер вряд ли мог поверить, что они убрали тело Манфреда, прежде чем закончилось расследование обстоятельств смерти.

Я поднял свою рюмку:

– Вы… перенесли тело?

— Неплохо бы и нам туда, дружище.

— Ну уж нет, черт побери. — Он наклонился над столом. — Я не переношу солнца. И стараюсь теперь никогда не покидать Вестланн[8]. — Он выглянул из окна. — Наше долгое дождливое вестланнское лето — это счастье.

Изумление отразилось на лице Шартауэра.

— Тогда вас можно считать поистине счастливым человеком, Нюмарк. Ведь не так уж много людей, чьи желания удовлетворялись бы настолько полно. — Я почувствовал, что пьянею.

– Тело?

— Да, Веум. Хагбарт Хелле нажил на пожаре целое состояние, — неожиданно продолжил он.

– Ты сказал, вы поместили Манфреда за домом.

Я откинулся на спинку стула, держа рюмку в руках:

– Манфред не умер. Что ты мелешь?

— Готов слушать The Story of Hagbart from Norway[9].

– Но тут же нашли пожилого человека?

– Да. Но это не Манфред.

— Эту историю действительно можно так назвать. Ведь она звучит как старая, всем известная сказка о счастливчике-провинциале, преуспевшем в жизни. — Произнося звук «с», он слегка запинался, акевит на него тоже подействовал. — Хагбарт Хеллебюст родился в Бергене в 1908 году. Отец его был родом откуда-то с побережья, он был красильщиком. Сын начал свою трудовую деятельность там же, но продвинулся на этом, так сказать, поприще весьма далеко. Он занялся производством красителей. Как и на многих преуспевающих предприятиях, Хагбарт Хелле осуществлял руководство единолично, и надо отдать ему должное, он обладал даром начинать с малого. Ему пришлось это делать дважды. Довольно-таки быстро «Павлин» стал известной торговой фирмой, фабрика росла. Сарай на берегу моря, в котором предприятие размещалось вначале, постепенно превратился в большое здание на Фьесангервеен, а сам Хагбарт получил возможность сменить мансарду на собственную виллу. В их семействе умеют обделывать дела. Трикотажное предприятие его младшего брата Ингвара тоже быстро стало процветающим. Между прочим, он живет в Бергене. Раз в году Хагбарт Хелле приезжает в Берген и проводит здесь один день. Это бывает первого сентября, в день рождения брата, когда вся семья собирается вместе.

– Ах вот как? Хорошо.

— А в остальное время греется на солнце?

Короткая пауза. Валльнеру потребовалось разобраться в своих мыслях, глубоко вздохнуть, прежде чем облегчение разлилось по его телу.

— Ну да. Пожар на Фьесангервеен мог бы стать для него катастрофой, но он обратил его себе на пользу, получив полную сумму страховки. Сумма не была названа в печати, но я ручаюсь, что для 1953 года это был весьма солидный куш. А сегодня этих денег не хватит, чтобы оплатить счет за электричество. Тогда же Хагбарт приобрел акции на судовладение на весьма значительную сумму.

– Нет, конечно, плохо. Но… – Валльнер снял очки и помассировал переносицу. – Дерьмо, я несся сюда как сумасшедший. И что здесь делает мой дед?

— У себя на родине?

– Не имею понятия. Спроси его сам.

— Ну да, именно здесь, у себя на родине, в полном соответствии со всеми законами. Как говорится, сменил лошадку. В мгновение ока перепрыгнул из седла фабриканта в седло судовладельца. А еще через пару лет он выскочил, как черт из табакерки, где-то на Карибском побережье. Тогда он продал свои акции здесь — впрочем, через несколько лет это предприятие обанкротилось и он осел на Барбадосах при белоснежной шхуне. Ловкач, ничего не скажешь! Деньги ему всегда легко доставались. И вот над океанскими просторами засиял так хорошо известный теперь фирменный знак: двойное X, две белые буквы на синем фоне пароходной трубы. Это двойное X стало сопровождать его повсюду. Да, он сумел вынырнуть в нужный момент, за полтора года до Суэцкого кризиса. Именно с того времени его доходы начали расти. Как и многим другим судовладельцам, кризисы на Ближнем Востоке помогли ему обогатиться. Самыми удачными оказались 1956, 1968, 1973 годы.

За главным домом стояла небольшая деревянная постройка с перекрытиями на верхнем этаже. Бывший сарай был превращен в гараж. Перед дверью гаража стояла машина скорой помощи. В ней сидела молодая женщина, которой занимались врачи. Двое полицейских, казалось, стояли на страже. Валльнер огляделся, но не нашел Манфреда, и снова вопросительно посмотрел на Шартауэра.

— А когда он сменил шкуру?

– За санитаркой! В гараже!

— Ты имеешь в виду имя? Когда поселился за рубежом. Там людям было легче произносить «Хелле», нежели «Хеллебюст». Странно, что он не сбрил растительность на лице. Тогда ему было бы еще легче оставаться неузнанным. — Он замолк. С минуту мы сидели тихо. Потягивая спиртное, прислушивались к каплям дождя, барабанящим по стеклу. С улицы доносился шум редких автомобилей.

Когда Ялмар Нюмарк наконец снова прервал молчание, глаза его потемнели, во взгляде была горечь:

Валльнер поблагодарил и принялся обходить амбуланс. Внезапно перед ним предстали три фигуры, как из пьесы: мужчина в кожаных штанах и домотканой рубахе, с пером на тирольской шляпе, из-под шляпы выглядывала марлевая повязка. Рядом с ним была женщина в искусственной шубе, под которой она носила сверкающее платье с блестками, на ногах угги, через плечо маленькая сумочка, из которой торчали две сверкающие лодочки. И, наконец, Смерть с косой в руке. Все трое смотрели на Валльнера и молчали.

— Как я тебе уже говорил, ни одно дело не поразило меня так, Как пожар на «Павлине». И вот почему. В свое время мне довелось видеть множество трупов. Но то, что я увидел на «Павлине»… Пятнадцать обуглившихся тел, Веум. В кошмарных снах я вновь и вновь переживаю увиденное тогда. А ведь я уже не был юнцом. Мне было сорок два, кое-что в жизни я уже повидал. За плечами была война, между прочим. Но это… — Он огляделся вокруг, взгляд его стал отсутствующим, как будто где-то вдали перед ним вставали мрачные картины прошлого. — Огромный цех сгорел дотла. Рабочих, оказавшихся поблизости от места взрыва, разорвало на куски. Одному из рабочих, видимо, удалось выйти из цеха и добраться до пожарной лестницы, но она рухнула, и бедняга так и не выбрался из здания. Из восемнадцати человек, находившихся в цехе, спаслись только трое. Один из них ослеп, другие получили сильные ожоги.

— Но они живы?

– Я волновался, – сказал Валльнер косарю.

— Двое теперь уже умерли, а третий остался в живых, его можно часто встретить в порту. Он превратился в развалину, вид у него прямо-таки ужасающий, Веум. Частенько заглядывает он и в нашу пивную.

— Как его зовут?

– Прости, пожалуйста. Я ведь оставил тебе записку. – Манфред поежился в недрах своего черного плаща. – Или не оставил?

— Олаи Освольд. Но он известен больше под кличкой Головешка.

– Я не нашел никакой записки. Где ты ее оставил?

Я усмехнулся. Да уж здесь умеют давать меткие прозвища.

– Ну, на кухонном столе… – Костлявые пальцы теперь выковыряли из плаща небольшой квадратный лист бумаги. – А, я положил ее в карман. Мне жаль. Я забыл о ней от волнения. – Он передал записку Валльнеру. – Вот что там было.

— Что-либо существенное обнаружили на месте пожара?

«Я на карнавале, – значилось на бумаге. И дальше: Это может занять время, не жди меня».

— Я говорил уже, причиной пожара был взрыв в одном из цехов. Нашли трещину, через которую произошла утечка газа. Подробные результаты расследования были посланы в страховую компанию, и протеста с их стороны не последовало. А как тебе, наверное, известно, эти учреждения платят только в тех случаях, когда деваться некуда. Ведь нужно было бы возместить не только стоимость фабрики, предстояла выплата по нескольким страховым полисам.

Валльнер с недоверием вернул бумажку.

Я кивнул. Что-что, а это я знал прекрасно. Мне доводилось получать гонорары от страховых компаний, и уж эти деньги никак нельзя было назвать легким заработком.

– Ты был на карнавале?

Он продолжал:

– Мы были там вместе, – сказал Кройтнер. – Решили немного развлечься. – Кройтнер усмехнулся.

— Судебные органы подробно изучили результаты расследования — на предмет возбуждения уголовного дела по поводу нарушения правил страхования. Но на основании представленных нами материалов это оказалось совершенно невозможным. Ответственным за выполнение всех правил, за состояние оборудования, за то, чтобы немедленно сообщать обо всех случайных утечках, был бригадир. Парень по имени Хольгер Карлсен, но он сам погиб во время пожара.

– Мне холодно. Могу я наконец-то идти? – обратилась дама к Валльнеру. Видимо, она догадалась, что он имеет отношение к полиции.

— Из этого следует…

– Вас уже опросили?

— Ничего из этого не следует. Дело было закрыто, и все дальнейшие попытки заняться им были отклонены.

– Я поговорила с сотрудницей криминальной полиции.

— Значит, кто-то все же пытался пересмотреть это дело? Кто же это был?

Валльнер удостоверился, что адрес Михаэлы Хундсгайгер записан, и позволил ей идти. После этого он обратился к обоим мужчинам:

— Я. Вот послушай… Вдова Хольгера Карлсена обратилась к нам. Она так и не смогла оправиться от постигшего ее несчастья. Осталась одна с четырехлетней дочкой. То, что она рассказывала, звучало довольно запутанно и бессвязно, но она категорически утверждала, что, уходя в то утро на работу, ее муж был убежден, что где-то есть утечка газа и что он снова будет обращаться в администрацию по этому поводу.

– Нам надо поговорить.

— Снова?

— Именно. Это значит, что он уже сообщал об этом. Но Хагбарт Хеллебюст решительно отрицал, что Карлсен был у него, и его показания подтвердили другие представители администрации. Якобы никому об этом ничего не было известно.

— Но ведь утечку такого масштаба легко обнаружить? Он устало покачал головой.

Глава 5

— Не сразу. Щель в конструкции могла быть настолько мала, что поначалу трудно было что-либо заподозрить. Но постепенно щель могла расшириться, а в таких случаях иногда чувствуется запах газа. Теперь существуют приборы, которые могут легко зафиксировать малейшее отклонение от нормы, но тогдашнее оборудование было далеко не таким совершенным, только при большой концентрации газа приборы показывали его наличие. Поэтому, когда срабатывали приборы, реальная угроза взрыва уже существовала. Хольгер Карлсен работал по своей специальности лет десять или пятнадцать, к тому времени опыта у него было достаточно, чтобы судить о подобных явлениях. Но…

Берлин, начало 1996 года

Он развел руками:

Районный суд Моабит, отделение Шёффен. Ответчик Мириам Кордес выглядела мило. У нее были веснушки и зеленые глаза. Короткая прическа и цветастое платье молодой женщины были слишком хороши для того, в чем ее обвиняли: хранение четырехсот граммов кокаина вкупе с сопротивлением сотрудникам правоохранительных органов и нанесение опасной травмы. Взгляд девушки был тревожным.

— Что Хольгер Карлсен думал или делал, этого мы никогда не узнаем, ведь его даже не пришлось кремировать.

На свидетельской скамье находился офицер из службы по борьбе с наркотиками. Судья расспросил его о рейде, в ходе которого задержали Мириам Кордес. В ее кожаной куртке было обнаружено четыре пакета, каждый из которых содержал около ста граммов кокаина. Когда на Кордес собирались надеть наручники, она сопротивлялась и ударила кулаком офицера. На лице его осталась рваная рана, потому что подсудимая носила на пальце большое кольцо с черепом – вот почему прокуратура обвинила ее в членовредительстве, а не простом нападении.

— Но ведь вдова могла бы рассказать…

Председатель уже закончил допрос. Прокурор был в основном удовлетворен результатом, проверил две-три детали и собирался свернуть разбирательство.

— Вдова! Кто, черт возьми, будет обращать внимание на бормотание потрясенной, обезумевшей от горя женщины. Ясно, что ей важно обелить своего покойного мужа; если бы причиной пожара сочли халатность с его стороны, тогда пропал бы страховой полис. Так ей было сказано.

– Господин защитник? – сказал председатель.

— Неужели ей так и сказали?

Дитер Зиттинг, метр восемьдесят пять, все волосы на месте, седеющие виски, черная мантия адвоката, кивнул и несколько мгновений смотрел на свидетеля, как скульптор, разглядывающий камень, прежде чем решить, где разместить долото.

— Именно так! Я говорил с ней позднее, когда она немного пришла в себя, и пытался добиться пересмотра дела, но безуспешно. Есть и еще одно обстоятельство…

— Какое же?

– Вы сказали, что у подсудимой был кокаин в кожаной куртке? – начал он допрос.

— Если строго следовать инструкции, все пятнадцать тел должны быть опознаны. Это было не так просто — кое-кого разорвало на куски. Мы занимались идентификацией по зубам. А потом по разным предметам, остаткам колец, часов, ременным пряжкам и тому подобному. Я уже рассказывал тебе, что одну из жертв мы нашли около пожарной лестницы. Это был Хольгер Карлсен.

Полицейский кивнул.

— Ну и?

— А вскрытие показало, что дыма у него в легких нет. А на голове — следы сильного удара.

– Куртка была на ней?

— Ну и? — повторил я с еще большим ударением. — Какое было дано этому объяснение?

— Объяснение, — произнес он с горечью, — было такое вот: когда Карлсен выходил из цеха, ему на голову свалился кусок потолочной балки, что и явилось причиной смерти. Такое вполне могло произойти. Единственное, что показалось мне подозрительным, что это случилось именно с Хольгером Карлсеном.

– Нет. Она висела на спинке ее стула.

— Действительно, странно, по твое мнение кто-нибудь разделял?

– Как вы узнали, что это был ее стул?

Он покачал головой.

Офицер выглядел так, как будто его спросили о чем-то совершенно абсурдном, но он собрался.

— Ты сам вел расследование?

— Нет, мой старший коллега, которого уже нет в живых. Сейчас трудность заключается в том, что все, кто имел к этому делу какое-либо отношение, либо умерли, либо так состарились, что почти все забыли. А тогда мы ограничились только фотосъемкой. Провели ее по поручению муниципальной комиссии, также специально созданной, чтобы установить причину несчастного случая.

– Там был стол со скамейкой и три-четыре стула. Мы нашли только обвиняемую и только одну куртку. Чья это могла быть куртка?

— А почему решили ее создать?

– Возможно, раньше там сидели другие люди.

— Погибло пятнадцать человек, а той осенью проходили выборы в стортинг.

Я отставил рюмку, она была пуста. На улице совсем стемнело.

– Это действительно возможно. На столе было много стаканов. Но все остальные исчезли, когда начался рейд.

— Что-нибудь еще есть?

– Вероятно, это происходило довольно быстро.

Он грустно посмотрел на меня.

– Люди начинают нервничать, когда мы приходим.

— Это, так сказать, самые достоверные сведения. Показания вдовы и результаты вскрытия трупа Хольгера Карлсена. Все прочие настолько недостоверны, что… Они основываются лишь на предположениях. А если строишь систему доказательств на предположениях, то она будет представлять собой не что иное, как систему предположений. Ведь так?

– Хорошо. Но тогда куртка, возможно, принадлежала одному из этих людей.

— Могу я… Мог бы я… попытаться что-нибудь сделать для тебя?

– Ну, во-первых, если я ухожу, то, полагаю, возьму с собой свой пиджак.

Он решительно помотал головой.

– Если в нем четыреста граммов кокаина, а полиция уже в помещении? Тогда вы возьмете его с собой?

— Нет, нет. Извини старика, который ворошит давние дела, позабытые всеми. Это всего-навсего сказочки я рассказываю, такие хорошенькие сказочки на ночь.

Смех в зале. Чиновник проигнорировал вопрос, подождал, пока станет тише, и продолжил:

— Так расскажи мне о предположениях.

– И, во-вторых, когда мы осматривали куртку, обвиняемая сильно нервничала. Мы предъявили ей кокаин и спросили, откуда он взялся. Она отвернулась и промолчала.

Он посмотрел на часы. Чтобы разглядеть стрелки, ему пришлось поднести циферблат очень близко к лицу. Я заметил, что выглядел он усталым. Я сам был не в своей тарелке. Приятное опьянение прошло, теперь акевит лежал как тяжелый ком где-то посреди живота.

– Значит, она не признала, что кокаин принадлежал ей.

— Тогда мне надо рассказать тебе о Призраке и о войне, — сказал он. — Это длинная история. Сейчас я не в состоянии. Не сегодня. — Он перевел взгляд с картонной коробки на дверь спальни. — Давай снова встретимся завтра в кафе, тогда я все и расскажу.

– Любой в подобной ситуации сразу говорит, что кокс не принадлежит ему. Любой.

Я с трудом поднялся. Почувствовал, что нетвердо стою на ногах. Пол подо мной ходил ходуном.

– Записана ли где-нибудь эта статистика?

— В то же самое время?

– Какая разница. Что бы вы сделали, если бы я подсунул кокс вам под нос, и он не ваш?

— Чуть позднее, — пробормотал он.

– Ну хорошо, я защитник. Полагаю, я ничего бы не сказал.

— Шесть часов — подходит?

– Но любой, кто не является юристом, кричит благим матом, если его ошибочно обвиняют. Спросите любого другого полицейского, спросите психологов.

Я кивнул.

– Спасибо за подсказку. Но это не планируется делать прямо сейчас. Позвольте мне кратко рассказать… – Он повернулся к судебному столу: – Полиция встречает подсудимую в баре одну за столом с несколькими стульями. Кстати, она не убежала, как многие другие, что, по моему опыту, скорее указывает на то, что она не сделала ничего противозаконного…

Он обошел вокруг стола и крепко пожал мне руку.

– Она была слишком под кайфом, чтобы убежать, – вмешался детектив.

— Во всяком случае, спасибо, что ты выслушал меня. Не думай больше об этом. Это все так… ерунда. Я всего-навсего… старый… человек.

Слова звучали все тише и тише. Он с трудом проводил меня в прихожую.

– Могу ли я быстренько закончить мысль? Спасибо. На одном из стульев висит кожаная куртка с четырьмя мешками кокаина. Полиция спрашивает обвиняемую, ее ли это кокаин. И что она делает? Она использует свое право не отвечать. Общепризнано, что молчание в этом случае не должно рассматриваться как признание или каким-либо образом использоваться против обвиняемого.

Я прошел через темную лестничную клетку и, открыв скрипучую дверь, вышел на улицу. В лицо ударил дождь, черный, леденящий. С противоположной стороны улицы на меня смотрела темная витрина, как пустая глазница на лице старика. Я высоко поднял воротник, втянул голову в плечи и пошел вперед.

Полицейский ошеломленно мотнул головой.

– Есть ли другие доказательства того, что кокаин находился во владении подсудимой? Наверное, нет, иначе вы бы обязательно это упомянули. Я все равно спрашиваю: например, отпечатки пальцев?

5

– Пластиковые пакеты, очевидно, долго находились во внутреннем кармане куртки. Из-за тканевой подкладки отпечатки пальцев стерлись, и их невозможно было идентифицировать.

Утром вкус кофе показался мне отвратительным. Через окна моей конторы я увидел проблески солнца сквозь плотные дождевые облака, а в моей душе по-прежнему был мрак.

Ялмар Нюмарк появился в кафе, как и договорились, в шесть. Он вошел в зал быстрым шагом и оглянулся, как будто опасаясь преследования. У входа он остановился, переводя взгляд с одного лица на другое. Отрывисто поздоровался, и я заметил вдруг, что он выглядит каким-то подавленным и крайне суетливым, что никак не было ему свойственно. Постоянно озирался по сторонам, пронзительно вглядывался в каждого входящего. Все время нервно размахивал газетой и за какие-то пять минут уже осушил первую пол-литровую кружку.

– Были ли отпечатки пальцев подсудимой или волосы на куртке?

Когда Нюмарк заказал новую, я спросил: